Часть 5 She Is Me But Not

Pow Уэнздей : Утро вновь наступило, как приговор. Серое небо давило на стекла, и даже птицы, казалось, не осмеливались нарушить тишину. Я проснулась от мягкого звука дыхания рядом — Энид спала, уткнувшись лицом в подушку, её волосы рассыпались по одеялу, будто следы солнечного света в мрачном лесу. С другой стороны комнаты, на своей кровати, мирно посапывала Оливия — странно умиротворённая, как будто в снах она наконец обрела покой. Или, возможно, владела ими. Я поднялась, как всегда — беззвучно, словно призрак, и, приготовившись к новому дню, разбудила Энид. Мы молча перекинулись взглядами. В этой тишине уже было всё — благодарность, близость, понимание. Позавтракав в столовой, мы присоединились к Пагсли и Луису. Пагсли вяло ковырял вилкой в овсянке, Луис пил кофе с таким видом, будто оно должно было защитить его от всех смертных мук.— Выглядишь так, будто видел сон, в котором тебя переехал готический поезд, — пробормотала я, глядя на Луиса. — Почти, — он усмехнулся. — В этом сне ты вела поезд. Занятия прошли как в тумане — скучные, предсказуемые, они терялись на фоне предвкушения. Потому что сегодня после школы нас пригласили туда, где редко кто бывал. В дом Оливии Саймонс. Она встретила нас у ворот — в своей обычной тёмно-синей кофте, яркой футболке, с лёгкой, неестественной улыбкой.— Рада, что вы пришли. Уверяю, вас ждёт нечто… уникальное. Дом Оливии был невелик, но уютен — снаружи. Внутри он пах книгами, ладаном и чем-то ещё — неуловимым, тревожным. Почти как старые письма, пропитанные страхом. — Познакомьтесь, — сказала Оливия, открывая заднюю дверь. — Это Ночь и Никке. Котёнок выглядел так, словно вышел из чёрно-белой гравюры: белый мех, чёрный хвост, тёмно-синие глаза. Он посмотрел на меня, и я почувствовала странное родство — как будто он умел видеть сквозь плоть. Никке же, серая волчица с ледяными глазами, не спешила подходить. Она шагнула вперёд только тогда, когда наши взгляды встретились. — Она чувствует характер. Не бойтесь, — сказала Оливия, — если вы ей не нравитесь, она даст понять. Волчицу первой подошла Энид. Сначала — осторожно, с лаской, потом, не произнеся ни слова, отошла в сторону, скинула куртку и… трансформировалась. За считанные секунды её тело изменилось — мех, клыки, золотые глаза. Оборотень и волчица смотрели друг на друга. Обнюхивание было почти церемониальным. Затем Энид, вновь став человеком, с улыбкой сказала:— Ну, теперь мы официально подружки. И, повернувшись, добавила: — Ну что вы стоите? В дом, в тепло. Я голодная как волчица. И это не шутка — это медицинский факт. Мы переглянулись с Пагсли, Луисом и сдержанно, почти в унисон, пробормотали:— Это было самое странное, что мы видели за эту неделю. Внутри всё было иначе. Не уютнее, а… более личным. Комната Оливии — это было не просто её пространство. Это был алтарь. Мне. На стенах — распечатки с моими фотографиями. Некоторые — из школьного архива, другие — явно сняты издалека. На полках — скрипки, коллекция готических платьев, тома книг, которые я любила. Отдельная полка с фильмами ужасов. А на столе — блокнот с пометками. Моими фразами. Моими привычками. Моими маршрутами. — Я... надеюсь, это не пугает, — спокойно произнесла Оливия, словно показывала коллекцию марок. Пагсли уставился на шкаф. Луис, молча, сел на кровать. Энид сделала глоток воды. Я подошла ближе. Пальцы скользнули по корешку книги "Франкенштейн".— Ты знаешь слишком много, — сказала я тихо. — Я просто смотрела. И... хотела быть частью этого. Твоей жизни. Ужин был... прекрасен. Всё любимое: мрачные блюда, изысканная подача. Мы ели, улыбались, вели лёгкие разговоры. Но тень, незримо повисшая над нами, не уходила. Мы понимали: Оливия — одержима. Но она была нашей подругой. Или… почти. Позже мы вернулись в академию. На прощание все обнялись, пусть и неловко. Внутри — напряжение, но и тепло. Ночью, лёжа в кровати, я долго смотрела в потолок.— Ты тоже думаешь о том, насколько это было… крипово? — прошептала Энид.— Не думаю. Я знаю. — Она наш друг, правда? — Да. Просто... с привкусом безумия. Из соседней кровати послышалось тихое дыхание. Оливия уже спала. Слишком спокойно. Слишком глубоко. А где-то в другой комнате Луис и Пагсли, вероятно, точно так же лежали с открытыми глазами. И всё же…Несмотря на страх. Несмотря на холод внутри. Мы засыпали с мыслями о том, что мы — вместе. А это — уже немало. Утро застало нас врасплох не светом, а звуками. Дождь, словно плетью, бил по стеклу, и гром, перекатываясь по небу, казался голосом давно умершего титана. Серое небо, капли на стекле, медленный стук капель — всё говорило о том, что день будет полон предчувствий. Я не любила предчувствия. Они редко ошибались. В коридорах академии пахло сыростью и напряжением. Мы с Энид вышли первыми — в тренировочную зону за школой, где нас уже ждали Луис, Пагсли и Оливия. Погода будто нарочно решила создать антураж: грозовое небо, ветер, дождь, срывающий последние листья с деревьев. Настоящее полотно тоски. Или катарсиса. — Отличный день для тренировок, — сказала я.— Если ты Аддамс, — буркнула Энид, кутаясь в худи.— Или псих, — добавил Луис, и Пагсли кивнул с редкой для него серьёзностью. Мы начали. Энид скинула обувь, разминаясь босиком по мокрой траве, училась быстрее трансформироваться. Её тело дергалось, покрывалось мехом — то наполовину, то полностью. Волчица внутри рвалась наружу, и с каждой попыткой Энид становилась на секунду ближе к полному контролю. Пагсли стоял в стороне, глаза в небо. Гроза нарастала.— Сейчас, — пробормотал он. И в момент, когда небо разорвала молния, он поднял руку. Разряд ударил, но не в землю — в его ладонь. Я услышала резкий треск, запах озона. Его тело вспыхнуло светом, и в следующее мгновение он направил молнию в засохшее дерево. Оно вспыхнуло, а затем потухло, дымясь. — Красиво, — сказала я. — И опасно, — добавил Луис, прикрыв глаза. — Буквально чувствую, как где-то кто-то умирает. Он говорил не метафору. Луис пытался развивать свой дар — ощущение смертей и надвигающихся бедствий. Он закрывал глаза, сосредотачивался…— Близко. Что-то… скорое. Густое. Как тень. Я чувствую, что оно уже рядом. Оливия в стороне шептала фразы, смотря на тренировочного манекена. Каждое слово — словно гвоздь. Манекен не дрожал, но я дрожала. Её дар внушения страха стал чище, точнее. Холодный, ментальный яд.— Он уже начинает работать на расстоянии, — заметила Энид, поёживаясь. Физическая часть началась в полузаброшенном спортзале. Я, Пагсли и Луис работали с мечами. Мы не щадили друг друга. Мои удары были точны, брат мои парировал с годами выученной жестокостью, а Луис… Луис падал. Но вставал. Каждый раз. — Левый блок, поворот — снова мимо. Ты держишь меч, как будто боишься его, — сказала я.— Я боюсь не его, — ответил Луис. — А того, что сделаю, если попаду. Оливия сражалась с Пагсли — и делала это на удивление искусно. Меч был продолжением её руки.— Я училась. Если бы я хотела наблюдать за тобой, Уэнсдэй, мне нужно было быть способной выжить в любых условиях. С тенью надо сливаться, а не просто следовать за ней. Энид училась держать равновесие. Канат, натянутый под крышей. Она шла по нему, сначала дрожа, затем, будто вспоминая, кто она — существо леса, хищница — прыгала с конца на край.— Уверенность в лапах, — хмыкнула она. — Другое дело — меч. Или кулак. — Главное — ты быстро учишься, — сказала я. — И реагируешь. Даже когда спарингуем, ты уклоняешься инстинктом. Этим ты опасна. После тренировок мы собрались под навесом беседки. Молнии сверкали где-то вдали. Дождь обдавал нас прохладой, но никто не уходил. — Мне снова было видение. Мы были вместе. Все пятеро. И мы гнались за девушкой. Она выглядела как я. Мой рост, лицо, одежда. Даже голос. Но… у неё были тёмно-зелёные глаза.— Цвет глаз можно скрыть линзами, — заметила Оливия. — Но запах — нет, — сказала Энид. — Я знаю, как ты пахнешь. Твой шампунь, кожа, даже кровь. Я бы сразу поняла.— А характер? — вмешался Пагсли. — Ты холодная, колкая и умная. Её это выдаст.— Я тоже не промах, — добавила Оливия. — Следила за тобой год. Любая подделка — жалкая тень. — Я хоть и младший, но у меня обострённое восприятие. Я бы заметил подмену, — сказал Луис. — Обещаю. Я посмотрела на них. Осенний дождь сбегал по их лицам, одежде, голосам. Они стояли рядом со мной, в этот хрупкий, хмурый день, и их глаза говорили больше, чем слова.Я не одна. И я знаю одно.Мир может послать против меня кого угодно — даже моё отражение. Но у отражения нет сердца. У него нет брата, который ловит молнии. Нет девушки-волчицы, что чувствует правду носом. Нет друга, который чувствует смерть и отказывается её пускать. Нет сталкера, что стал союзником. И уж точно нет меня.