Часть 4

Вечер. Отец вернулся с ярмарки Вечер стелился по деревне, тени становились длиннее, в воздухе пахло дымом и мёдом. Синицы затихли. Только колодец скрипел — медленно, как мысль. Во дворе загромыхали колёса. Услада подняла голову от печи. Она уже знала — отец вернулся. Снаружи послышались знакомые голоса, лошади фыркнули, и старый голос окликнул через двор: — До-о-очь! Услада, мы вернулись! Она вышла к сеням с ведром в руках. На лице — ни радости, ни тревоги. Пустота. — Приехали, батюшка? — спросила она спокойно. — Приехали, — кивнул он, усталый, в запылённой рубахе, но в глазах — свет оттого, что дом родной и дочь встречает. — Ярмарка удалась, — говорил он, разгружая повозку. — Людей тьма, да мёд расхватали. Братья за сарай пошли, кони напоить. Он замолк на миг, глядя на Усладу. Что-то в ней было другое. Не взгляд, не слова, а плечи. Как будто они стали тяжелее. Или — чужими. — Ты не хвора, дочка? Лицо у тебя… как после лихоманки. Она отвела взгляд. С трудом улыбнулась уголками губ: — Всё хорошо, батюшка. Просто устала. Я сейчас воды принесу. И ушла. Тихо, как тень. Услада принесла воды, но не смотрела в глаза отцу, и это резануло по его сердцу. Он видел, как она старается скрыть тревогу, но тени на её лице говорили о другом. — Услада, у тебя точно всё хорошо? Тебя кто-то обидел? – голос отца дрогнул, в нем зазвучала угроза. – Кто он? Я его на куски порву! Кто посмел обидеть мою девочку? Услада всхлипнула и прикрыла лицо руками, словно желая исчезнуть. — Услада? – Отец подошел к ней, и на мгновение его сердце сжалось от страшной догадки: неужели над ней надругались? – Девочка моя… – Он обнял её крепко, прижимая к себе, чувствуя, как мелко дрожит её тело. – Кто ж тебя теперь замуж-то возьмёт, импорченную? — О чём ты, батюшка? – Она вытерла слёзы, взглянула на него. – Со мной всё хорошо, просто такой позор со мной приключился! — Дочь, ты меня очень сильно напугала! Какой позор? – Отец нежно, но настойчиво поднял её подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Меня царевич кафтан разодрал на груди, когда я в своём маленьком доме была в лесу, – голос Услады дрожал, но она старалась говорить связно. – Он проследил за мной со всадником, подумал, что я мужчина, и разорвал кафтан… — Вот гад! – Отец сжал кулаки, в его глазах вспыхнул гнев. – Совсем уже этот род бесовский! После Ивана Грозного они как будто с катушек слетели! — Я ему скажу! – Он снова обнял дочь, и в его голосе слышалась стальная решимость. — Не надо, батюшка! – Услада крепко вцепилась в его одежду. – Я слышала, что он делает с людьми, которые жаловаться смеют или что-то плохое говорить о нём! Не надо, прошу тебя, всё хорошо же со мной! Он просто убедился, что я женщина, они меня не тронули, они дальше поехали… Всё хорошо, батюшка. — Ну хорошо, дочь, – Отец глубоко вздохнул, его гнев медленно отступал перед тревогой за дочь. Он обнял её, гладя по голове, чувствуя её дрожь. – Хорошо. Отец уже сидел у печи, растирая руки после долгой дороги. Он пил тёплый настой, а в доме было тихо — как перед бурей. Услада подошла к нему неслышно. Он удивился — в её взгляде было что-то мягкое, но глубокое, как вода перед омутом. Она обняла отца. Впервые — не как девочка, а как человек, Он осторожно положил ладонь ей на спину. И тогда она шепнула: — А может… мне в монастырь пойти? Покаяться? Голос её дрогнул. Но не от слабости — от ярости, что она душила внутри. Он нахмурился: Только поклонилась, как у иконы > «Ну, царевич… — подумала она, стискаючи руки. — Худо тебе будет. За всё. За каждую слезу. За каждое „потерпи“». Покаяние... может, и будет. Но не раньше, чем на его могиле. Сфокусированный на внутренних переживаниях Услады Новость о венчании на царство Димитрия разлетелась по всей Москве быстрее, чем пожар по сухой соломе. Услада сидела у печи вместе с отцом. Тепло складского помещения обволакивало их, укрытые тёплым одеялом. Услада прижимала к себе чашку чая, а отец грел свои натруженные руки. В этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня, царило спокойствие. Их уединение прервала служанка, вошедшая подмести пол. Услада, словно что-то почувствовав, встала и отошла от отца. Он проводил её взглядом, задержав его на мгновение, а затем вернул к огню. Услада и служанка завязали неспешную беседу. Слова лились легко, пока разговор внезапно не свернул на Царевича. "А вы слышали?" — щебетала служанка, не замечая изменившегося выражения лица Услады. — "Царевич Димитрий венчание на великое царство принял!" Улыбка, едва заметная на губах Услады, моментально померкла. "Не слышали", — выдохнула она, и в этом ответе было больше, чем просто неведение. "Уже скоро, говорят, будет смотр невест!" — продолжила служанка, увлечённая собственной новостью. — "Всех девиц из знатных боярских и княжеских родов собирают." Услада медленно повернула голову к отцу. Её взгляд был полон тревоги. Она глубоко вздохнула. "Хоть бы мне такая участь не приключилась," — прошептала она, и это было не просто желанием, а отчаянной молитвой. -Мне нужна месть… От него. Я… Я… она тяжело дышит, сжимая кулаки* Я вспомнила заклятие. Мыши, жабы, трава — всё возьму. Перемешаю. Сделаю превосходную отраву. Напою его. Он даже не поймёт, что в чаше — гибель. Он будет смеяться. А потом… потом я увижу, как гаснет его взгляд. Я знаю… Сейчас я пожалею. Сердце дрогнет. Рука замрёт. Я… промедлю. Но потом… глухо* Потом — я его преодолею. Он уснёт вечным сном. А я?.. тихо* А в душе моей — тоскливо. Где-то очень глубоко. Как будто плачет та девочка, что верила в добро. Колдовать мешает что-то. Что-то живое… Что-то… что я сама убиваю. Тяжко мне. И не легко. Но иначе — нельзя.