Часть 8

Зимнее солнце лениво скользило по заснеженным просторам, рассыпая алмазные искры на белых шапках деревьев. Дорога на Москву, обычно оживленная лишь крестьянскими санями да редкими обозами, сегодня гудела и переливалась красками. Сотни лошадей, убранных в нарядную сбрую, мерно цокали копытами по укатанному снегу, поднимая клубы пара. Их дыхание смешивалось с морозным воздухом, создавая легкую дымку над бесконечной вереницей повозок и саней. В каждой повозке, под теплыми мехами, ехали девицы из знатных княжеских и боярских родов. Их лица, румяные от холода и волнения, то и дело выглядывали из-под соболиных оторочек. Кто-то тихо переговаривался с мамками, кто-то теребил подол дорогого платья, а кто-то, как Услада, просто смотрел в окно, погруженный в свои мысли. Все они держали путь в Москву, на великий смотр невест. Царь Дмитрий, молод и полон амбиций, искал себе жену, и для многих из этих девушек это был единственный шанс на будущее. Карета Услады, украшенная родовым гербом и запряженная парой вороных, мягко покачивалась. Рядом сидел её отец, статный боярин, чьи брови были нахмурены, а взгляд то и дело обращался к дочери. "Что ж ты не рада, дочка?" — его голос был низким, но в нем слышалась забота. — "Поди, все девицы на седьмом небе от счастья, а ты будто на похороны едешь". Услада вздрогнула, вынырнув из своих дум. Она подняла голову, и на мгновение её большие серые глаза встретились с отцовскими. "Рада, батюшка, рада", — слабый румянец проступил на её щеках, и она постаралась выдавить улыбку. Но улыбка вышла чуть дрожащей, и Услада тут же снова опустила взгляд на свои руки, сжимающие подол парчового сарафана. В большом зале всё ещё витало напряжение после Смотра невест, хотя выбор был уже сделан. Удивительно, но неугодных девиц не отправили по домам; им разрешили остаться на свадебный пир, и их присутствие стало тихим свидетельством важности этого дня. В комнате, уже полной молодых женщин, наступила тишина, когда вошел Дмитрий. Их шелестящие платья и тихие шепоты мгновенно смолкли, стоило властной фигуре Царя появиться в дверном проёме. С отточенной грацией они глубоко поклонились, волна почтения пробежала по толпе, когда Царь и его приближённые вошли внутрь. Один из приближённых Дмитрия, чьим голосом обычно звучало лёгкое радушие, нарушил молчание слегка натянутым возгласом: "Ну что же, где наша невеста?" Из толпы вышла она. Услада. Она двигалась с неземной грацией, её присутствие было поразительным, белая, как ангел, на фоне множества ожидающих лиц. Дмитрий не улыбался. Не улыбалась и она. Оба застыли с лицами, высеченными из камня, почти не глядя друг другу в глаза. Были ли они счастливы? Этого никто не знал. Этот секрет принадлежал только им, скрытый в немом пространстве между ними. Услада подошла ближе, держа в руках поднос, на котором стоял маленький круглый куршинчик. Царь развернул ткань, обёрнутую вокруг кувшинчика. Каждый раз, когда он разворачивал очередной слой, они должны были целоваться. Но не в губы, а в щёку – формальный жест, соблюдаемый всеми. Наконец, Дмитрий полностью развернул ткань, взял кувшинчик и первым отпил из него. Затем Услада последовала его примеру, её движения были точны. Они заняли свои места во главе стола, и комната взорвалась весельем. Смех, музыка и ритмичный стук танцующих ног наполнили воздух. Пир был в самом разгаре, яркое полотно празднования. "ГОРЬКО!" – скандировала толпа, эхом разносясь по залу. "ГОРЬКО!" Они поднялись, каждый с чашей вина в руке, и по мере того, как крики усиливались, они наконец приникли друг к другу, их объятия были молчаливым обещанием, скреплённым поцелуем, который был и публичным долгом, и личной капитуляцией. Услада посмотрела на него. Дмитрий стоял молча, и только глаза его смотрели — чисто, по-настоящему. Раньше она не видела таких глаз. Никогда. В них не было ни власти, ни желания подчинить. В них было — принятие. Тепло. И что-то детское, тихое. В груди кольнуло. Нежно. Легко. Словно кто-то провёл пальцем по самому сердцу. Это была любовь. Услада не сказала ни слова. Прислушалась к своему дыханию… И поцеловала его. Тихо. Осторожно. Как будто боялась разрушить чудо. А он… Он не двинулся. Просто закрыл глаза — и улыбнулся губами, которые теперь знали её прикосновение. Димитрий встал, подошёл к ней, и на мгновение Услада затаила дыхание, ожидая чего-то… Возможно, грубости, возможно, разочарования. Но он лишь прикоснулся кончиками пальцев к её обнажённому плечу, его взгляд скользнул по ней без явного желания. "Не надо изображать жертву, Услада", — произнёс он низким, почти безразличным голосом, и в этом равнодушии было больше обиды, чем в любом крике. "Ты получила то, что хотела. Стала царицей. Разве не для этого ты одаривала меня поцелуями?" Её щёки вспыхнули. Она подняла глаза, но Димитрий уже отстранился, его фигура отбрасывала тень в лунном свете. "Ляжешь? Или будешь стоять там до утра, разыгрывая добродетель?" Услада чувствовала, как гнев и унижение борются внутри неё. Она хотела бросить ему в лицо что-то резкое, но слова застряли в горле. Смирение было единственным выходом. Медленно, с дрожащими руками, она сбросила последнюю ткань. "Ну что ж, я твоя", — прошептала она, и в её голосе сквозило такое отчаяние, что Димитрий на мгновение замер. Он сделал шаг к ней, его лицо было непроницаемым. И потом всё как в тумане. Нежность, если она и была, скрывалась за покровом обязанности. Страсть, если она вспыхнула, была горькой, как полынь. Для Услады это была не ночь любви, а ночь смирения, где её тело стало лишь инструментом для утверждения власти, а душа – полем битвы между гордостью и унижением. ночь. она стоит у окна, дрожит. в теле — огонь. рядом — он. но она не может на него смотреть* Жар… Огонь — будто внутри. Кожа горит, а по спине бегут мурашки. Как можно бояться — и тянуться одновременно?.. Я старалась скрыть смущение. Спрятать глаза. Сдержать дыхание. Но… тихо* Ты видишь всё. Почему ты выбрал меня?.. Я же — не как другие. Я не смеялась, когда ты говорил. Я не искала, не ждала… А ты — взял и появился. Глянул — и сжёг. оборачивается к нему, глаза блестят* Помоги мне, Дмитрий. Я боюсь. Я не знаю, что делать с этим… с собой. С тобой. Не целуй, если не останешься. Не трогай, если уйдёшь. Но если ты — мой… в её голосе появляется сила* …тогда держи меня. Так, как будто я — одна в твоём мире.