Chapter 10: «О пробуждении древней силы, возвращении в Хогвартс и примирении»

27 ноября, 1994

      Холодный, жесткий камень впивался в спину, побуждая Валерию застонать. Не без усилий, она медленно открыла глаза, и первое, что ощутила, был нестерпимый холод, пронизывающий до костей.       Вокруг была темнота, прорезанная тусклым, нечеловеческим светом, отбрасывающим причудливые тени на огромные, разрушенные строения.       Эссоу резко села, сердце заколотилось в груди, а в горле застрял сухой, отчаянный комок.       «Где я? Что это за место?»       В панике Валерия начала осматриваться по сторонам. Гигантские почерневшие руины возвышались над ней, подобно скелетам древних богов. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гари и чего-то еще — чего-то очень древнего и могущественного. Осознание того, что она совершенно обнажена, заставило девушку судорожно обхватить себя руками, пытаясь хоть как-то согреться и прикрыть тело. Эссоу пыталась наколдовать хоть какое-то одеяние, простое согревающее заклинание, но ее силы были слабы.       «Сколько я уже здесь нахожусь?»       Ужас охватил девушку, когда она осознала всю безвыходность своего положения. Валерия замерла, пытаясь взять себя в руки, и тогда услышала глубокое, низкое сопение. Она резко повернула голову.       В нескольких метрах от нее, свернувшись в огромный темный холм, мирно спал дракон. Тот самый дракон, что привез ее сюда. Его гигантские ноздри лениво раздувались, выпуская клубы пара в холодный воздух.       Валерия вновь почувствовала, как страх сковывает ее. Она была наедине с этим чудовищем, в неизвестном ей месте, полностью беззащитная.       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дракон разомкнул свои глаза; они были подобны расплавленному золоту, горящему в полумраке. Дракон моргнул и затем медленно, величаво поднял голову. Валерия затаила дыхание, ожидая его действий.       И затем в голове раздался голос. Он не был слышим ушами, но звучал прямо в ее сознании. Валерия чувствовала легкое головокружение и слабость, но слова дракона заставили ее позабыть о физическом состоянии.        — Мое имя Балерион. Я почувствовал твой зов, дитя.       Валерия была ошеломлена.       — Мой зов? Я… я тебя не призывала.       — Твоя кровь призывала, — ответил Балерион, его глаза пристально изучали ее. — Ты начала познавать наш род, нашу магию. Чем больше ты узнавала о нас, тем сильнее звенела кровь в твоих жилах. Я почувствовал это, и я пришел.       — О тебе ничего не было слышно с тех пор, как Пожиратели Смерти истребили всех драконов и мою семью. Тебя оседлал Малакар? Это он велел тебе украсть меня?       Глаза Балериона пристально смотрели на Валерию. Его голос, глубокий и резонирующий, вновь заполнил ее разум.       — Малакар мне не хозяин, дитя. Он оседлал меня против моей воли.       Валерия моргнула, ее брови сошлись на переносице. Сказанное было противоречием всему, что она знала о драконах.       — Против воли? Как это возможно? Дракона нельзя оседлать, если он сам того не захочет. Ни один смертный не способен принудить тебя, Балерион. Вы же свободные создания, чья воля несокрушима…       Тяжелый вздох, который, сотряс воздух вокруг и заставил мелкие камни дрожать, вырвался из пасти дракона.       — Малакар использовал запретную магию, способную на мгновение запереть разум даже самого могущественного из нас. Он запер мой разум, но не сломил мою суть. Я был его пленником, дитя. Инструментом его воли, но не его слугой.       В голове Валерии все встало на свои места, и от этого ей стало еще более жутко. Она понимала, что Малакар — могущественный маг, но чтобы оседлать дракона против его воли… это было за пределами ее понимания.       — Но тогда почему ты прилетел за мной? Почему принес меня сюда, если не по его приказу?       Голова Балериона медленно повернулась, его золотой взгляд скользнул по окружающим руинам.       — Когда твоя кровь начала петь, когда древняя магия Валирии отозвалась на твое пробуждение, она пронзила оковы, коими меня сковал твой отец. Мой инстинкт, моя истинная природа — они призвали меня к тебе. Ты — часть моего древнего рода, дитя, последняя из чистокровных Эссоу, кто несет в себе столь сильный отголосок валирийской магии. Я освободился, чтобы найти тебя и привести сюда, к истокам. Это твой дом, по праву крови.       Валерия почувствовала, как по телу пробежала дрожь, но на этот раз не от холода или страха, а от глубокого, почти сакрального ощущения принадлежности.       — Значит, ты… ты мой? Мой дракон? — она произнесла это с такой нежностью, с какой произносят имена тех, кого любят и кому доверяют.       — Я не принадлежу никому, дитя, — ответил Балерион, и в его голосе проскользнула нотка мягкого порицания. — Но я связан с теми, кто несет нашу кровь, с теми, кто достоин. И ты достойна. Твоя душа, твой дух — они чисты, несмотря на тени, что пытались их омрачить. Твоя сила — она растет. Это лишь начало.       — Начало чего? Что ждет меня теперь? Что я должна делать?       Валерия чувствовала себя маленькой и потерянной, несмотря на величие дракона и значимость его слов.       — Ты должна понять свою силу, принять свое наследие. Это место — Валирия — поможет тебе. Она питает твой дух, укрепляет твою кровь, пробуждая древние способности.       Слабость вновь начала накатывать на Валерию: голова кружилась, а тело дрожало от истощения и эмоционального напряжения.       — Валирия, — продолжал дракон окинув взглядом руины, и в его голосе проскользнула нотка древней печали, смешанной с гордостью. — Колыбель нашей силы, наш дом. Даже после тысячелетий здесь сохранилась магия. Магия, которая признает себе подобных.       — Балерион… я… я понимаю, — проговорила Валерия, пытаясь сфокусировать взгляд. — Но я… я не могу оставаться здесь. Я теряю силы. Мне нужно вернуться, — она почувствовала, как сознание начинает ускользать. — Пожалуйста… мне нужно в Хогвартс.       Балерион склонил голову, словно раздумывая.       — Твоя слабость понятна, дитя. Долгий путь и неподготовленное тело. Хорошо. Валирия пробудила в тебе то, что должна была. Остальное придет со временем.       Дракон склонил голову, приглашая ее забраться на спину. На этот раз Валерия почувствовала сильную слабость, когда поднималась, но все же сделала это. В следующий миг они взмыли в холодное небо, оставляя позади сумрачные руины Валирии.       Полет обратно казался быстрее, но Валерия была на грани. Холод пронзал ее до костей, а тело дрожало от истощения.

***

      Поисковые заклинания, всегда эффективные для обнаружения заблудившихся студентов, в случае с Валерией давали лишь смутные, противоречивые показания, а то и вовсе ничего. Словно Валерия Эссоу просто испарилась, растворившись в воздухе.       — Расширьте периметр поиска! Проверьте Запретный лес, окрестности Хогсмида! — приказывал Дамблдор.       Аэлор Эссоу появился в кабинете директора внезапно, без единого звука. Появление было настолько бесшумным и неожиданным, что Дамблдор вздрогнул, несмотря на всю свою невозмутимость. Лицо Аэлора было напряженным, а фиалковые глаза горели необычайной тревогой.       — Где она? — голос его был низким, но властным.       — Мы не знаем, Аэлор.       Минуло три дня, а никаких следов Валерии так и не было найдено. Паника, начавшаяся с тихой тревоги, теперь нарастала с каждым часом, превращаясь в гул страха по всему замку. Шептались о том, что это может быть связано с Турниром, с древними опасностями, некоторые вспоминали слухи о ее безумном отце, подозревая, что это он похитил Валерию.       Альбус Дамблдор сидел за своим столом, обычно добрые глаза теперь были серьезны и глубоко уставши. Перед ним были развернуты десятки свитков с тревожащими пророчествами и звездными картами, испещренные его же пометками. Он водил длинным, узким пальцем по древним символам, шепча что-то неслышное, его взгляд пытался найти закономерность, нить, которую упустили все.              Аэлор, способный чувствовать тончайшие магические потоки, не мог найти Валерию, как бы ни пытался. Он использовал силы, о которых многие волшебники и не догадывались, но все было тщетно.       — Мы ищем ее без устали уже третий день! Каждое заклинание, каждый поисковый артефакт… словно ее просто не существует!       Эссоу не находил себе места. Он метался по кабинету Дамблдора, затем исчезал, чтобы появиться снова, его глаза пылали, когда он снова и снова произносил древние заклинания, пытаясь отыскать свою племянницу. Аэлор не спал, не ел, его единственной целью было найти Валерию. Он кричал на невидимые силы, на само мироздание, требуя ответа, но получал лишь пугающую тишину.       В кабинет вошел Элайджа Хейс. Он выглядел ужасно. Его одежда была помята, лицо осунулось, а под глазами залегли темные, почти черные тени. Могло показаться, что он не спал все эти три дня. Возможно, так и было.       — Ничего. Ни следа, ни намека.       Аэлор резко повернулся к Дамблдору, его отчаяние выплеснулось наружу волной неконтролируемого гнева.       — Это он забрал ее! Кто еще обладает такой силой, чтобы скрыть Валерию от меня?! — Эссоу ударил кулаком по стене, и древние камни замка глухо задрожали.       — Аэлор, — мягко, но твердо произнес Альбус. — Гнев не поможет ей.       Эссоу, признав свою вину, молча подошел к окну и уставился в подступающие сумерки. Его плечи были напряжены, а пальцы нервно крутили перстень.       Во рту стоял горький, металлический привкус, который преследовал Эдмунда Хейса последние пару дней. Каждая минута этих дней отзывалась в нем ледяной гвоздящей болью под ребрами, в том месте, где должно биться сердце. Оно сейчас еле стучало, ленивое и безучастное, как будто и не понимало, зачем ему вообще трудиться.       «Я буду постоянно рядом с тобой. Что бы ни случилось. Я не позволю, чтобы с тобой что-то произошло»       Эти слова, произнесенные им с такой преданностью, теперь звучали издевательски. Эдмунд нарушил слово: его не оказалось рядом, когда с Валерией что-то произошло.       Каждое воспоминание о том дне, когда он, с ужасом в сердце, ворвался в Большой Зал, извещая об ее исчезновении, заставляло его сердце биться в сумасшедшем, отчаянном ритме. Эдмунд помнил лица учеников, профессоров, их шок, их страх, но больше всего он помнил собственное бессилие.       Воздух в комнате стал слишком спертым, слишком густым. Эдмунд отошел к высокому арочному окну, впуская в легкие холодный воздух, пахнущий озером и приближающимися сумерками.       У самой кромки воды, там, где обычно резвился гигантский кальмар, чернея неподвижными, зловещими пятнами на фоне свинцовой воды, сидели две фигуры. Две идентичные, согбенные позы. Даже на таком расстоянии, даже в сгущающихся сумерках, Эдмунд с первого взгляда узнал Джорджа и Фреда Уизли.       Оба сидели, подтянув колени к груди, неподвижные, как два одиноких валуна, выброшенных на берег непогодой. Ни смеха, ни толчков, ни взрыва петарды в кармане — лишь полная, неестественная для них статика. Эдмунд знал, что они приходили к озеру каждый вечер, с самого первого дня ее исчезновения.       Вдруг, из самой глубины его израненной души, поднялось что-то уродливое и колючее. Горячая, едкая волна, сжигающая изнутри.       «Они. Снова они»       Эдмунд никогда прежде не питал к близнецам такой ярко выраженной неприязни. Но сейчас вид их скорбных спин, их немого присутствия у озера вызвал в нем острый, болезненный приступ ревности.       Его пальцы непроизвольно впились в холодный каменный подоконник, суставы побелели, а губы сжались в тонкую, злую ниточку.       «Почему они сидят так, словно это их горе? Их потеря? — ядовитая мысль пронзила сознание, как шип. — Они ей никто. Даже не приятели. А я…»       Эдмунд резко отшатнулся от окна, словно обжегшись. Ему не хотелось на них смотреть. Не хотелось делить с ними эту боль, это ожидание. Их молчаливая солидарность, их общее горе казались ему сейчас личным оскорблением, наглым вторжением на его территорию страдания.       Ноги сами понесли его через комнату — не к выходу, а вглубь, к тому немногому, что осталось от Валерии. Некоторые ее вещи лежали на кресле, а другие были разбросаны на прикроватной тумбочке, создавая призрачную иллюзию, что она просто вышла на минутку и вот-вот вернется.       Его рука, почти без участия сознания, потянулась к сложенной на спинке кресла тонкой вязаной кофточке нежного, лавандового цвета. Пальцы сомкнулись вокруг мягкой шерсти, и в груди что-то сжалось — туго и болезненно.       Эдмунд поднес вещь к лицу, зажмурившись. Ткань все еще хранила слабый, почти угасший аромат — смесь ее духов с запахом персика и чего-то неуловимого, что было просто ею.       И тут память нанесла свой удар, ясный и острый, как лезвие. Грудь сжалась в спазме, дыхание перехватило.       День их первой ссоры.       «Забудь» — бросила она тогда сдавленным голосом и выбежала из комнаты, позабыв об этой самой кофточке.       А кофточка лежала тут все это время, немой свидетель их ссоры. Этот лоскут ткани в его руке теперь был не просто вещью. Он был символом каждой потерянной секунды, каждого несказанного слова «прости», каждой возможности, которую Эдмунд упустил, потому что был слишком горд.       Хейс сжал кофточку в кулаке так сильно, что кости его пальцев побелели. Он прижал ее к груди, к тому месту, где гудела пустота, и тихо застонал, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы. Эдмунд готов был отдать все на свете, чтобы вернуть тот день и просто обнять Валерию, не дав уйти.       Он позволил себе вспомнить все. Не как раньше — урывками, с внутренним упреком, — а подробно, погружаясь в каждую деталь.       Ее смех, нежный и завораживающий, от которого в уголках его собственных губ против воли появлялась улыбка. Как она хмурила брови, полностью погружаясь в книгу. Как отчаянно жестикулировала, споря о какой-нибудь ерунде. Как однажды, когда он поранил руку, Валерия, бледная от волнения, с абсолютно серьезным и сосредоточенным лицом перевязывала ему палец своим носовым платком, а ее собственные руки дрожали.       Эдмунд упал на колени перед креслом, судорожно глотая воздух. Слезы, которые он так яростно сдерживал все эти дни, хлынули потоком, обжигая щеки. Он не пытался их смахнуть.       Слова признания, которые он так тщательно храбрился сказать, но откладывал, подступили к горлу комом, жгучим и нестерпимым. Они рвались наружу, требуя быть высказанными, даже если их услышит только стена и этот проклятый закат.       — Просто вернись… — голос был хриплым шепотом, поломанным и чужим. — Пожалуйста, просто вернись ко мне. Я должен был сказать… Я обязан был. Я люблю тебя, Вэл, — его кулаки вцепились в обивку кресла.       Эдмунд говорил, задыхаясь между словами, изливая наружу всю ту боль, что разъедала его изнутри.       — Я буду всем, чем захочешь. Только дай мне знать, что ты жива. Дай мне шанс хоть что-то исправить. Просто… — его голос сорвался в беззвучный стон, а плечи затряслись от безмолвных рыданий. — Просто вернись. Я люблю тебя. Вернись ко мне.       Эдмунд не молился богам, он молился Валерии. Ее образу в своей памяти. Он вложил в эти слова всю свою душу, всю надежду, весь отчаянный, исступленный страх, что теряет ее навсегда.

***

      Дракон опустил ее у самой опушки Запретного леса, в стороне от знакомой тропы, ведущей к замку.       — Дальше — сама, дитя, — голос его был похож на скрежет камня и шелест крыльев. — Твой дядя в этих стенах. Не должен он и кто-либо иной лицезреть меня. Когда сила твоя окрепнет или кровь воззовет ко мне, ты почувствуешь мой зов. Он будет звучать не в ушах, а в самой крови. И я явлюсь вновь.       С оглушительным взмахом крыльев, взметнувшим с земли вихрь сухих листьев и снежной пыли, Балерион поднялся в воздух, а затем растворился в сумеречном небе, оставив Валерию одну в гробовой тишине.       Обнаженная, исхлестанная ветром и покрытая ссадинами, она побрела в сторону огней Хогвартса. Каждый шаг отдавался болью во всем теле, ноги заплетались, подкашиваясь от слабости, а в висках стучало. Ледяной ветер, пробиравшийся до самых костей, гулял по ее коже, поднимая на ней мурашки. Огоньки замка вдали манили, как мираж, то приближаясь, то расплываясь в глазах.       «Мне бы только успеть»       Мир вдруг уплыл из-под ног, окрасившись в черный цвет. Последнее, что Валерия почувствовала, — леденящее касание промерзшей земли на самом краю Запретного леса, откуда доносилось тихое, жадное шуршание.       Фред и Джордж Уизли сидели на холодном берегу Черного озера, но их не радовали ни отблески луны на воде, ни тихие всплески гриндилоу. Воздух был пуст, как и их обычное веселье. Их озорные улыбки исчезли, а в глазах, всегда сверкавших задором, застыла отстраненная, глубокая тревога. Оба чувствовали отсутствие Валерии так остро, что это физически болело.       — Все в порядке, Фред? — тихо спросил Джордж, впервые за долгое время не зная, как развеять мрак брата.       — Нет, — односложно и хрипло ответил Фред. — Все не в порядке.       Джордж, понимая, что слова бессильны, тяжело вздохнул и поднялся.       — Я пойду в замок. Может, она… может, мы что-то пропустили.       Оставшись один, Фред не находил себе места. Тревога, словно живое существо, грызла его изнутри.       «Что за черт! — подумал он. — Да что же это такое со мной? И что в ней особенного и что, собственно, случилось? И главное, как же я теперь, без нее?»       Теперь главным было все-таки это совсем новое чувство — то странное, непонятное чувство, которого он даже предположить в себе не мог, затевая однажды, как он думал, только выгодное знакомство.       В конце концов, Фред резко встал и, поддавшись внезапному импульсу, направился к Запретному лесу. Он уже проверял его днем, но сейчас, ночью, инстинкт вел его вперед с неумолимой силой.       Ноги сами понесли Фреда вдоль опушки, взгляд отчаянно выискивал в темноте хоть что-то. И вдруг — пятно. Светлое, неестественное на фоне темной, промерзшей земли. Сердце Фреда екнуло и замерло. Он рванулся вперед, не чувствуя под собой ног.       И увидел ее.       Валерия лежала без сознания на краю леса, бледная, как лунный свет, измученная и совершенно обнаженная. Ледяной ветер гулял по ее коже, покрытой ссадинами и мурашками. В следующее мгновение Фред уже срывал с себя мантию и, присев на колени, закутывал Валерию в теплую ткань, стараясь укрыть от холода каждую частичку ее замерзшего тела.       — Прости, что не нашел тебя раньше, — прошептал он голосом, полным ужаса и нежности.       Фред бережно, но крепко поднял ее на руки, прижал к своей груди, пытаясь согреть собственным теплом, и, не раздумывая, побежал к замку, к спасительному свету окон Хогвартса.

1 декабря, 1994

      Первое, что пробилось сквозь пелену беспамятства, было нестерпимое жжение в горле. Казалось, оно было выстлано раскаленным песком, каждое мимолетное движение языка отзывалось мучительной сухостью. Затем к сознанию вернулось тело — непослушное, невероятно тяжелое, будто налитое жидким свинцом, и в то же время пугающе легкое, почти невесомое, словно душа еще не до конца приросла к плоти.       С трудом, медленно, Валерия разлепила веки. Перед ее глазами предстали высокие, знакомые потолки Больничного крыла Хогвартса. Воздух был пропитан резким запахом лекарств и стерильности, который наполнил ноздри девушки.       Голова пульсировала глухой, монотонной болью, отдаваясь эхом в висках. Эссоу попыталась пошевелить пальцем — тело проигнорировало приказ, ответив лишь слабой, едва уловимой дрожью. Прошла вечность, пока взгляд смог сфокусироваться на фигуре, сидевшей у постели.       Аэлор.       Он склонился над ней, и в его позе читалась такая всепоглощающая усталость, будто он нес на своих плечах всю тяжесть мира. Его безупречные черты лица были обострены напряжением и бессонными ночами, платиновые волосы беспорядочно падали на лоб. Но сейчас на его лице светилось лишь одно — бездонное, безмерное облегчение. Однако в глубине его фиалковых глаз продолжала тлеть тревога.       — Маленькая моя, — голос был тихим, низким. Звук его проник прямо в кости, вызвав мурашки по коже. — Ты вернулась ко мне.       Рука Аэлора медленно поднялась. Длинные, изящные пальцы, твердые и уверенные, теперь дрогнули. Они прикоснулись к щеке Валерии, и их прохлада стала бальзамом на ее пылающей коже. Это легкое, почти невесомое касание словно растворило часть свинцовой тяжести, смыло крупицу усталости.       — Мне было так страшно… Я писала тебе, — голос Валерии был хриплым и разбитым. В глазах, сухих и горячих, застыли слезы, что не могли пролиться. — Я писала! Ты должен был быть рядом со мной! Ты обещал…       Ее слабый, дрожащий упрек повис в воздухе. Боль слышалась в каждом звуке.       Аэлор сжал ее руку чуть сильнее, и его взгляд стал еще серьезнее, еще мрачнее.       — Я не получал никаких писем, Валерия, — ответил он с мертвенной серьезностью, и в его глазах мелькнула тень чего-то опасного. — Кто-то или что-то перехватило его. Расскажи мне, что с тобой случилось.       — Я… я помню только лес… и дракона…       Взгляд Аэлора стал серьезнее.       — Я проснулась посреди ночи, но… это было не похоже на пробуждение, — Валерия говорила медленно, подыскивая слова, пытаясь упорядочить хаотичные воспоминания. — Я шла, как во сне, словно кто-то вел меня. Я была в Запретном лесу… и там… там был дракон. Он был огромный… А потом он взревел, и склонил голову, и я почувствовала, что должна сесть на него, — она сделала паузу, вспоминая полет. — Мы летели… очень долго. А потом мы приземлились… это были руины, огромные, черные камни.       — Валирия… — на лице Аэлора появилось выражение глубокой тревоги, смешанной с пониманием.       — Да! Дракон сказал, что это Валирия! — Валерия оживилась, несмотря на слабость. — Он скинул меня на один из камней… я потеряла сознание, а потом проснулась, и он был рядом. Он сказал, что почувствовал мой зов… когда я начала больше узнавать о драконах и нашей крови. Валирия… она что-то сделала со мной. Дракон сказал, что Валирия пробудила мою истинную силу, что я стану сильнее.       Аэлор молчал несколько секунд, его взгляд был устремлен куда-то сквозь стену. Когда он снова посмотрел на племянницу, его глаза были полны чего-то, что было за гранью понимания Валерии.        — Балерион… И я, жалкий слепец, осмелился усомниться в его преданности. Полагал, что он примкнул к Малакару, — Аэлор горько качнул головой, и в этом жесте читалась тяжесть ошибки. — Это он перехватил твое письмо, чтобы я не помешал ему забрать тебя. Балерион поступил мудро, хоть и поторопился. Ты еще так юна, — его взгляд, полный нежности, скользнул по Валерии. — Но теперь ты сильнее Малакара, он утратил власть над тобой.       — Малакар приходил ко мне во сне. И он смог мне навредить.       — Не переживай, этого больше не будет. Теперь он не в силах переступить порог твоего сознания, — голос Аэлора звучал как нерушимая клятва, хотя в глубине его взора таилась тень умалчиваемой истины. Он вновь взял руку Валерии, и его прикосновение было несокрушимым, полным тихой уверенности, согревающей душу. — Тебе нужен покой. Твоя магия… она пробуждается, наливается силой, и это хорошо. Слишком хорошо, — прошептал он про себя, зная, что пробуждение этой силы подобно зажженному маяку в ночи — Малакар вскоре почует, что Валерия стала сильнее и непременно начнет действовать. Но сейчас не время сеять в ее сердце новые тревоги. — Тебе нужно отдыхать, набираться сил. И готовься — твои друзья не выдержат долгого ожидания, чтобы увидеться с тобой.       Валерия слабо улыбнулась.       — Сколько я пролежала без сознания? — спросила она, опомнившись.       — Три дня. Ты была на грани, Валерия. Сильнейший упадок сил, магическое истощение… Ты почти погибла, — его голос прозвучал чуть слышно, хрипло и сорвался на полуслове. Аэлор не стал ничего делать, чтобы это скрыть.       Напротив, он медленно, будто каждое движение причиняло невыносимую боль, опустил голову на край ее постели, сжимая в своей руке холодные, бессильные пальцы Валерии.       И тогда она, все еще слабая, с сознанием, затуманенным остатками жара, увидела невозможное. Из сомкнутых век дяди, сквозь ресницы выкатились тяжелые, единственные слезы. Они брызнули на ее руку, обжигая кожу своим немым отчаянием. Валерия никогда прежде не видела слезы своего дяди, не видела его таким сломленным.       — Прости меня, — шептал Аэлор, и его плечи содрогнулись от беззвучного рыдания. — Прости, что позволил этому случиться. Я давал клятву… Клятву защищать тебя любой ценой.       Валерия медленно, с невероятным усилием, повернула ладонь, чтобы слабо сомкнуть ее вокруг его пальцев. Ее собственное дыхание было поверхностным, но в нем нашлось место для него.       — Дядя… — ее голос был тихим, но Аэлор заставил себя поднять на племянницу взгляд, полный стыда и муки. — Все хорошо. Я здесь. Я с тобой.       Валерия провела большим пальцем по его костяшкам, пытаясь передать крупицу того утешения, которое он так часто дарил ей. Вид его горя был для нее страшнее любой физической раны.       Аэлор поднял голову, и в его глазах, еще влажных, загорелась новая сталь — не та, что была прежде, а отточенная в горниле страха и раскаяния.       — Клянусь тебе, — его голос окреп, наполнившись безоговорочной решимостью. — Клянусь кровью предков и честью нашего рода. Ни одна тень не коснется тебя, ни одна угроза не подойдет близко, пока я дышу. Я буду защищать тебя ценой собственной жизни.       Аэлор поднес руку Валерии к своему сердцу, запечатлевая клятву в безмолвном жесте. Затем, с тихим вздохом, поднялся.       — Спи теперь, — сказал он мягко, поправив одеяло. — Набирайся сил.       И, бросив на нее последний, полный безмолвной заботы взгляд, Аэлор бесшумно вышел из Больничного крыла, оставив Валерию в теплом свете камина, под защитой своей нерушимой клятвы.

***

      Дверь в Больничное крыло скрипнула с тихим, почти виноватым звуком. Валерия, дремлющая в полумраке, вздрогнула и медленно открыла глаза. В проеме, залитая светом из коридора, стояла Тесса. Но это была не та жизнерадостная и ухоженная когтевранка, которую все знали. Ее форма была помята, волосы сбились в неопрятный пучок, а глаза были красно-опухшими, будто она провела в плаче долгие часы.       Увидев бодрствующую подругу, Тесса Форбс издала тихий, сдавленный всхлип и бросилась к постели, почти не замечая окружающего пространства.       — Валери! О Мерлин, я так была напугана! — ее голос сорвался на высокую, дрожащую ноту. Она схватила руку Валерии, сжав ее в своих пальцах так крепко, будто боялась, что та растворится. — Мы с Эдмундом просто места себе не находили! Когда нам сказали, что тебя нашли… что ты здесь… — она замолчала, пытаясь проглотить ком в горле, и ее плечи содрогнулись.       Валерия слабо улыбнулась, пытаясь успокоить подругу. Ее собственная рука ответила слабым, но обнадеживающим пожатием.       — Все в порядке, Тесса. Уже все позади, — Эссоу перевела взгляд на дверь, ожидая увидеть за спиной Тессы знакомую высокую фигуру. — Почему ты одна? Где Эд?       Выражение лица Тессы изменилось. Слезы отступили, уступив место растерянности и легкой досаде. Она опустила глаза, разглядывая край одеяла.       — Он… он еще не готов с тобой видеться, — выдохнула она, словно признаваясь в чем-то постыдном. — Эдмунд считает, что… что ты не будешь рада его присутствию. Из-за… — она запнулась, подбирая слова. — Из-за вашей ссоры.       Сердце Валерии упало. Мысль о той ссоре, о тех словах, что были сказаны сгоряча, все еще причиняла боль.       — Он рассказал тебе о нашей ссоре? — резко, почти обвиняюще перебила она, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.       Форбс покачала головой, и Валерия почувствовала, как камень свалился с души.       — Не сразу, — честно ответила когтевранка. — Сначала я узнала от девочек, что видели вас в Хогсмиде. Вы спорили о чем-то очень громко, у «Трех метел». А потом… потом уже и сам Эдмунд рассказал. Он был сам на себя не похож… Вернулся в общую гостиную, сел в кресло и не двигался несколько часов. Просто смотрел в огонь. А когда я спросила, что случилось, он сказал только, что вы сильно поссорились, и это его вина.       — Он всегда слишком много на себя берет, — тихо сказала Валерия, и в ее голосе не было прежней резкости. — Скажи ему… скажи, что я не сержусь. И я очень хочу его увидеть.       В дверном проеме появились Гарри Поттер и Невилл Долгопупс. Гарри выглядел серьезным и встревоженным, его очки слегка съехали на нос, а в зеленых глазах читалась неподдельная, глубокая забота. Он вошел первым, его взгляд сразу же нашел Валерию.       — Валерия! Ты нас так напугала! — его голос прозвучал тихо, но напряженно. Гарри подошел к постели и, не дожидаясь приглашения, присел на край деревянного стула, так что его колени почти касались металлического каркаса постели. — Что случилось? Где ты пропадала?       Невилл, застенчиво притулившись у порога, казалось, готов был провалиться сквозь пол от смущения. Его щеки пылали румянцем, но в добрых глазах светилось искреннее волнение. Он нервно переминался с ноги на ногу, зажав за спиной какой-то предмет. Наконец, сделав глубокий вдох, он шагнул вперед и протянул Валерии небольшой, но очень нежный букетик. Цветы тут же съежились, спрятав свои пушистые желтые головки от прямого взгляда.       — Это… Застенчивые Мимозы, — пробормотал Невилл, глядя куда-то в район подбородка Валерии. — Я сам их вырастил. Я… я очень переживал за тебя, Валерия. Очень рад, что ты поправляешься.       Валерия медленно протянула руку и приняла букет. Ее пальцы коснулись лепестков, и цветы, почувствовав ласковое прикосновение, постепенно начали расправляться, наполняя воздух вокруг сладким, медовым ароматом.       — Спасибо, Невилл, — ее улыбка была слабой, но настоящей. Эссоу прижала букет к груди, чувствуя, как их нежный запах отгоняет больничный дух трав и зелий. — Они прекрасны.       Тесса, видя, что напряжение немного спало, облегченно вздохнула. Она и двое гриффиндорцев просидели с Валерией довольно долго. Поттер, немного запинаясь, рассказывал о последних новостях в замке — о том, как Филч чуть не поймал Джорджа и Фреда за установкой очередной шутки, о том, как Макгонагалл отчитала Драко Малфоя за усмешки в ее адрес. Невилл, постепенно осмелев, делился новостями из оранжереи, с гордостью описывая новый привередливый куст, который он сумел приручить. Они осторожно, обходя острые углы, обсуждали предстоящее второе задание Турнира, пытаясь отвлечь подругу от мрачных мыслей. Валерия слушала, кивала, и впервые за эти долгие часы она почувствовала не призрачное одиночество, а настоящее тепло дружбы. Это был приятный, целительный контраст после пережитых дней.       Ближе к вечеру, когда Больничное крыло окончательно опустело от посетителей и суеты, в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и ровным дыханием Валерии. Тени от огня танцевали на стенах, создавая уютный, почти интимный полумрак.       Дверь снова открылась — на этот раз медленно, почти нерешительно. На пороге стоял Эдмунд. Его всегда уверенная осанка была сломлена, лицо — бледным. Но больше всего Валерию поразили его глаза — в них читалась такая глубокая, всепоглощающая вина, что у нее внутри все сжалось.       Хейс держал в руках аккуратную плетеную корзину, доверху наполненную сочными фруктами, и небольшую стопку книг — явно тех, что она любила.       — Вэл, — начал он, и его голос прозвучал низко и приглушенно. Эдмунд сделал несколько шагов внутрь, но не решался подойти ближе. — Я хочу… извиниться. За нашу ссору. Я был неправ. И за то, что ты оказалась одна… — его голос дрогнул, и он сглотнул, с трудом подбирая слова. — А я не смог тебя найти. Не смог защитить. Мне так… так жаль.       Валерия смотрела на него, и все обиды, все гневные слова, что клокотали в ней, растаяли без следа. Осталась только усталость и огромная потребность вернуть все как было.       — Все в порядке, Эд, — тихо сказала она. — Я тоже хочу извиниться. Мои слова были ужасны, и я была неправа. А то, что случилось потом… это была не твоя вина. Просто… так вышло. — Эссоу слабо улыбнулась. — Я очень рада, что ты пришел.       Эти слова словно сорвали с Эдмунда невидимые оковы. В одно мгновение он бросил корзину с фруктами и книги на ближайший стул и стремительно сократил расстояние между ними. Хейс опустился на колени и обнял Валерию, его объятия были порывистыми, почти отчаянными, но в то же время бесконечно бережными. Он крепко прижал ее к себе, пряча лицо в ее плече, чувствуя под щекой мягкую ткань больничной пижамы и ровный стук ее сердца.       В этот самый момент, когда он ощутил живое тепло ее тела, когда вдохнул знакомый, родной аромат ее волос, весь тот леденящий страх, что сжимал его душу все эти дни, испарился. Он исчез без следа, оставив после себя лишь щемящее чувство облегчения и невыразимую нежность. В этих объятиях Эдмунд нашел покой и уверенность, что все еще можно исправить, что все будет хорошо.       — Я люблю тебя, Эд, — прошептала Валерия ему прямо в ухо, ее голос был тихим и ясным в вечерней тишине.       Сердце Эдмунда пропустило удар, замерло на мгновение, наполняясь безумной, ослепительной надеждой. Но Валерия продолжила, и его реальность мягко, но неумолимо вернулась на свое место.       — Ты мой самый близкий друг.       Эдмунд замер, все еще держа Валерию в объятиях. Затем медленно выдохнул, ощущая, как его губы сами собой поджались в горьковатой гримасе. Он знал, что должен был этого ожидать, но от этого не становилось менее больно.       — Да, — наконец выдавил он, и его голос снова стал низким и сдавленным. Он отстранился, стараясь, чтобы его глаза ничего не выдали. — Друг. Конечно.

***

      Несколько дней спустя, после утомительной череды восстановительных зелий, которые оставляли во рту стойкое послевкусие жженых перьев и горечи, и после бесчисленных придирок мадам Помфри, проверявшей каждую жилку девушки с подозрением, Валерию наконец выписали из Больничного крыла.       Воздух за его пределами показался ей непривычно свежим и свободным, пахнущим не антисептиками и зельями, а старым камнем, воском для полов и далекой пылью библиотек.       Со свободой пришло и осознание новой реальности. Магия, пробудившаяся в Валирии, вела себя как дикий, пойманный в клетку зверь. Она бушевала внутри, реагируя на малейшие колебания настроения Валерии. В моменты спокойной задумчивости Эссоу могла ощутить внезапный, ничем не обусловленный прилив эйфории, заставлявший сердце биться чаще, а пальцы слегка пощипывать от разбегавшейся по венам энергии. Но стоило накатить волне меланхолии или легкого раздражения, как в воздухе вокруг нее тут же сгущалась плотная, звенящая тишина, предгрозовая атмосфера, от которой по коже бежали мурашки. Стеклянные флаконы на полках в палате начинали едва слышно позванивать, а страницы книг сами перелистывались с легким, тревожным шелестом.       Поэтому, едва получив заветное разрешение покинуть стерильные стены Больничного крыла, Валерия почти бегом, не задерживаясь на разговоры, устремилась прочь. Ноги сами понесли ее по знакомым, выщербленным каменным ступеням, через длинные галереи, мимо удивленно оборачивающихся учеников, к тяжелой, неприметной дубовой двери.       Здесь, в ее личной комнате, служившей одновременно и библиотекой, и убежищем, пахло старым пергаментом, воском и особым, неподвижным воздухом, коим дышат только места, хранящие тайны.       Сбросив мантию на ближайшее кресло, Валерия подошла к большому дубовому столу, заваленному книгами, которые дал ей Аэлор. Девушка провела ладонью по шершавым корешкам, чувствуя под пальцами тисненые заклинания на давно забытых языках. Сложные диаграммы, напоминавшие то звездные карты, то узоры нервной системы, заставляли глаза разбегаться. Философские трактаты о природе магии, написанные витиеватым, архаичным языком, требовали полной концентрации, пробираясь к смыслу сквозь частокол метафор и аллегорий.       Валерия утонула в чтении, пытаясь найти хоть какой-то ключ, принцип, молитву — что угодно, что помогло бы обуздать эту новую, дикую силу, родившуюся внутри нее. Часы пролетали незаметно. Свечи оплывали, тени удлинялись и сползали по стенам, а она водила пальцем по строчкам, шепча заклинания, которые отзывались в ее крови то глухим гулом, то едва заметной вибрацией.       И сквозь все это упорное изучение, сквозь магические формулы и философские изыскания, проступала одна навязчивая, гнетущая тишина. Тишина в собственном сознании.       Валерия откладывала книгу, закрывала глаза и мысленно произносила его имя, вкладывая в него весь зов, всю тоску, всю потребность в его присутствии.       «Балерион»       В ответ — ничего. Лишь пустота, глубокая и бездонная. Ни низкого, бархатного голоса в голове, ни ощущения древней, мудрой силы на периферии сознания, ни даже смутного отзвука тепла. Дракон молчал. Сколько бы Валерия ни пыталась призвать его, вгрызаясь в магические трактаты в надежде найти способ восстановить связь, изнутри отзывалась лишь тишина. Глухая, абсолютная, всепоглощающая.

12 декабря, 1994

      Вечер опускался на замок, принося с собой прохладу и тишину, которые так любила Валерия. Она и Тесса готовились ко сну в их общей спальне. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокое стрельчатое окно, рисовал на стенах причудливые узоры. Валерия, сидя на краю кровати, перебирала в уме события дня, как вдруг голос Тессы, обычно звонкий и беззаботный, прозвучал как-то иначе.       — Мне нужно поговорить с тобой.       Валерия обернулась, почувствовав легкое беспокойство. Тесса сидела на своей кровати, ее взгляд был прикован к краю одеяла, а пальцы нервно теребили край ночной рубашки.       — О чем?       — Об Эдмунде, — Тесса подняла глаза, и Валерия увидела в них какую-то странную смесь страха и решимости. — Я давно хотела поговорить с тобой о нем, но все не решалась.       Валерия на мгновение задержала дыхание, ожидая дальнейших слов подруги. Она подозревала, что Тесса испытывает к Эдмунду нечто большее, чем просто дружбу, но никогда не задумывалась, как отнесется к этому, окажись ее догадки верными.       — Он… точнее вы… Вы знаете друг друга с самого детства, вы росли вместе, — начала Тесса, и ее голос задрожал, выдавая внутреннюю борьбу.       — Откуда ты…       — Он рассказывал, — перебила Тесса. — Вы всю жизнь вместе. И сейчас… в Хогвартсе… вы тоже находитесь вместе. Эдмунд стал халатно относится к учебе, стараясь уловить время для того, чтобы побыть с тобой, — в глазах девушки появились первые слезы. — Валери, ты моя подруга, и я хочу говорить с тобой честно.       Тесса замолчала, ее дыхание стало прерывистым. Она волновалась, это было видно по тому, как она прижимала руки к груди, словно пытаясь унять колотящееся там сердце. Валерия видела, как ее подруга борется с эмоциями, и тоже чувствовала, как нарастает ее собственное напряжение.       — Я люблю его уже шесть лет, — продолжала Тесса, ее голос сорвался на плач, — люблю больше, чем кого-либо другого; я каждую минуту слышу его, чувствую прикосновение его руки. И вот появляешься ты… Эдмунд все чаще покидает меня, чтобы побыть с тобой. Теперь он бывает с тобой каждый день и не смотрит на меня, не видит… Это такое страдание! У меня нет никакой надежды, нет, нет! — ее голос перешел в отчаяние. — Я часто подхожу к нему, сама заговариваю с ним, смотрю ему в глаза… У меня уже нет никакой гордости, нет сил владеть собою… Вот не удержалась и призналась тебе, что люблю… И все мои подруги знают, что я его люблю. Все знают.       Последние слова утонули в рыданиях. Валерия смотрела на Тессу, шокированная таким откровенным признанием, но она не сделала ни шага в сторону подруги.       — А он? — тихо спросила Валерия.       — Нет. Он меня не замечает.       Тесса отвернулась, ее плечи дрожали. Валерия в молчании смотрела на свою подругу, пытаясь осмыслить услышанное.       — Но чего ты хочешь от меня, Тесса?       Форбс медленно повернулась, ее глаза были полны мольбы.       — Ты любишь его?       — Конечно, — ответила Эссоу, не задумываясь. — Конечно, я его люблю! Эд мне как брат.       — Ты меня не поняла, — снова прозвучал дрожащий голос Тессы. — Ты любишь его той любовью, что между девушкой и парнем?       Этот вопрос заставил Валерию замереть на мгновение. Она знала, что любит Эдмунда; он был неотъемлемой частью ее жизни. Но она всегда знала, что любит его как брата, как родственную душу.       — Нет, — наконец ответила она, заметив, как облегчение озаряет лицо Тессы.       — Тогда скажи мне: есть ли у меня хоть малейший шанс? — в голосе Тессы звучала надежда.       — Я не знаю, — едва слышно ответила Валерия. — Знаешь что? Позволь, я поговорю с ним…       Тесса отрицательно покачала головой, ее надежда снова сменилась тревогой.       — Ты не смущайся, Тесса, не беспокойся — я спрошу его осторожно, он и не заметит. Нам только узнать: да или нет?       — Ты мне скажешь всю правду? — с сильным волнением спросила девушка.       — Да, конечно. Мне кажется, что правда, какая бы она ни была, все-таки не так страшна, как неизвестность. Положись на меня.       Тесса перевела взгляд на окно, на темное небо. Тем временем Валерия уже накрылась одеялом.       — Нет, неизвестность лучше… — прошептала Тесса, и ее голос был почти неслышен. — Все-таки надежда…       — Что?       — Ничего, — ответила Форбс, ложась в постель. — Ничего.       Валерия смотрела на подругу, на ее смирившуюся позу.       «Он не влюблен в нее — это ясно»       Но правду ли видела Валерия? Или ее собственная, братская любовь к Эдмунду мешала ей разглядеть истинные чувства?