➶ ｡˚Часть 2

      Ранним зимним утром слабые солнечные лучи просачивались сквозь лёгкие занавеси и зайчиками блуждали по комнате. Поежившись от холода, Достоевский нехотя сел на кровати, всё ещё закутанный в плед.       – Ну и холод... – пробурчал он и вскоре пошёл умываться.       Всё ещё с едва открытыми глазами Фёдор открыл кран и включил горячую воду. Не, ну бывало и похуже! В какую бы сторону парень не крутил кран, отовсюду лилась только холодная вода. Наскоро умывшись и почистив зубы, Достоевский побыстрее отправился готовить себе горячий чай, чтобы хоть как-то согреться. Отопление желало надеяться на чудо, потому в доме и был такой жгучий холод. Казалось, брызги воды долетали до пола уже будучи льдинками. Но, так или иначе, Фёдор заварил себе чай и сейчас в тишине и уединении пил его.       Внезапно ему вспомнился вчерашний разговор с хозяйкой квартиры. Приятное настроение как ветром сдуло, потому парень наскоро допил напиток, оделся и, закрыв дверь на ключ, ушёл из дома. Он надеялся отложить приход этого чудака, если не навсегда, то хотя бы на время. С ним довольно интересно разговаривать, но... что-то с ним не так. Для Достоевского он был черезчур странный и шумный, а потому парень совершенно не горел желанием с ним связываться.       Как и многократно ранее Фёдор пошёл через оживленную площадь, надеясь не встретиться лицом к лицу с тем Николаем. Сама же площадь сверкала новогодними огнями, повсюду слышались рождественские песни, в магазинах петербуржцы охотно разбирали мандарины, ёлочные игрушки, гирлянды и хлопушки. В отличии от многих студентов, Достоевскому абсолютно не за чем было украшать свою квартиру, но, вспомнив про Гоголя, он понял, что яркого праздника и громких хлопушек ему точно не избежать.       – Хоть бы он свалил куда-то, – тихо выругался парень себе под нос и тут же на кого-то напоролся.       – А-ха-ха! Фёдор! Как я рад тебя видеть! Держи петушка, тебе бесплатно! – и, не дав сказать тёмноволосому ни слова, Николай с большой коробкой новых праздничных леденцов быстро умчался дальше по площади.       Уже знакомый петушок продолжал искриться в слабых лучах зимнего солнца и переливался всеми оттенками оранжевого, красного и жёлтого. Достоевский слабо улыбнулся. Уже второй раз ему просто так дарят леденец, ещё и почти незнакомый человек! Удивительно... Фёдор тихонько хмыкнул и побрёл дальше, уже сомневаясь, что когда-то отделается от этого человека. Сладкий сахарный петушок вновь возвращал его в детство... В далёкие годы, когда он ещё был совсем мальчишкой... ***       Тогда, в его двенадцать лет, мир казался огромным и пугающим лабиринтом. Фёдор предпочитал наблюдать за ним из укромных уголков: из-за старой яблони в саду, из-под стола в гостиной, из-за спин шумных одноклассников. Он был невидимкой, тенью, виляющей где-то сбоку, на втором плане.       Он помнил, как боялся говорить. Слова казались ему острыми осколками, способными ранить, обидеть, разрушить хрупкий мир вокруг. Поэтому он молчал, прятал свои мысли и чувства глубоко внутри, где, как ему казалось, никто их не услышит и не познает.       Его вечно печальный вид заставлял взрослых думать, что ему очень плохо, но стоило ему улыбнуться, как всем становилось не по себе. Его улыбка казалась зловещей, мысли - ужасными. Никто и никогда не понимал его.       Единственным его другом была старая, потрёпанная книга сказок, которую он нашёл на чердаке. В ней жили драконы, принцессы, отважные рыцари и мудрые волшебники. В этих историях он находил утешение и вдохновение. Он представлял себя одним из героев, сильным и смелым, способным на подвиги. Но потом он закрывал книгу и снова становился тихим мальчишкой, которого практически ничего в жизни не интересовало.       Он помнил, как часто, ночами, придумывал гениальные планы побегов, захватов, и, кроме него, никто не мог их исполнить. Фантазия его, бывало, разыгрывалась, и он придумывал себе суперспособность. Способность, позволяющая вместе с другим человеком унестись в отдельный мир, где хозяин - он. Он жил сам, никем не любимый и никого не любил.       Он никогда не стремился иметь друзей, считал, что люди - существа злые, приносящие лишь одни страдания, а потому сторонился их. Не видел он смысла и в бешеных эмоциях, считав, что именно эмоции - причина многих бед, а также они портят людей ещё сильнее.       В школе его не дразнили, скорее сторонились. Пусть он был необычен, но его темы для разговора отталкивали детей. Темы о смерти, о власти - не для них. Он умел одним взглядом построить жизнь так, как надо ему. Чтобы не он вертелся вместе с планетой, а планета вокруг него. Он просто вёл жизнь по своим правилам, как ему вздумается. Не позволял брать эмоциям контроль над собой, а потому к своим девятнадцати практически перестал их использовать.       Что у него на уме? У мальчика, которого сторонятся все, даже учителя к нему не пристают? Подобные вещи всегда интересовали любопытных людей, но, когда те узнавали ответ, отталкивали. Но этот вопрос суждено оставить без ответа. Никому не дано читать мысли, а потому даже задумываться об этом бессмысленно. Стоит просто принять его очужденность и замкнутость.       Вести всех за собой... Всю планету... Двенадцатилетний мальчик это делал, и при том успешно. Он всё замечает, всё знает, предполагает. Люди - лживы, бесчестны, а потому спрашивать напрямик не стоит. Лучше молча наблюдать со стороны, становясь второстепенным героем этой жизни, но всё же неотъемлимой её частью. ***       – Хей, приятель, все хорошо? – к нему снова подбежал Николай, выдергивая из мыслей.       Фёдор чуть вздрагнул от чужой руки на своем плече и громкого голоса. Осознав, что, окунувшись с головой в прошлые воспоминания, он совершенно позабыл о том, что он продолжает стоять посередине площади с красным петушком в руках.       – Да. – голос его сухой. и в нём отчётливо слышатся ледяные нотки. Он небрежно скинул руку Гоголя с плеча и быстрым шагом ушёл, даже не обернувшись.       – Подожди! Давай поговорим, Фёдор! – светловолосый состраивает печальное лицо, хотя его глаза по-прежнему искрятся озорством и надеждой.       – Не сегодня, я спешу. – и Достоевский быстро растворяется в бурном потоке весёлых граждан.       Николай ещё некоторое время продолжил стоять на том месте, прежде чем со вздохом уйти. Но не прошло и минуты, как на его лице снова заиграла широкая улыбка, и он снова бойко выкрикивал цены на леденцы. Дети подходили к нему с родителями и упрашивали их купить им сладость. Поторговавшись, родители всё же покупали ребёнку карамельную сладость, и Гоголь давал её сияющим детям. Казалось, весь мир остановился, пока ребята ещё некоторое время стояли и рассматривали петушка, что так ярко искрился на солнце.       В подобное торговое время Николай чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Но именно сегодня широкая улыбка - хороший актёрский талант, а яркий блеск в глазах - лишь отражение солнца. Его тревожили слова Фёдора, хотя на вид они казались вполне обычными. Тем более им ещё точно предстоит увидеться сегодня. Ближе к вечеру, в квартире Достоевского. Нет, теперь их общей квартире. "Как отреагирует Фёдор на мой приход?" – вертелось в тревожных мыслях Гоголя, а сам он продолжал весело торговать леденцами, хотя сейчас это не приносило ему никаких радостей. ***       Прошло около часа с того момента их короткой встречи. Фёдор устало поднимался по лестнице, надеясь, что всё же пришёл раньше, но, завидев над своей дверью большую рождественскую гирлянду, он лишь устало вздохнул, ясно представляя, во что превратилась его квартира. Лёгкий проворот ключа, и перед тёмноволосым открывается довольно забавная картина: Николай, держась за стену, стоит на лестнице, вокруг на полу полный хаос, а сам парень пытается с помощью скотча прилепить ветку на стену. "Спасибо, что хоть не дрелью", – пронеслось в голове у Достоевского.       – О! Фёдор, ты уже пришёл! – с широкой улыбкой нараспев сказал Гоголь и убрал руки от стены, чтобы помахать.       Но стоило ему слегка изменить положение, как в миг лестница покосилась и сложилась словно карточный домик, а стоящий на ней парень всей своей тяжестью рухнул вниз, прямо на гору еловых веток, которые он принес для украшения дома. Как и в первую их встречу, Николай состроил огорченную рожицу и, грустно вздыхая, начал выпутываться из оков гирлянд и веток, лишь изредка поглядывая на всё того же невозмутимого Фёдора.       – Вынуждаешь... – недовольно буркнул тёмноволосый и, перешагивая через завалы новогодних украшений и прочей дребедени, вновь протянул руку помощи Гоголю. – Вставай. Второй раз предлагать не буду.       – Ах, Дос-кун, какой ты добрый! Ты же поможешь мне? Ну конечно поможешь! – и Николай быстро потащил за руку пришедшего друга.       – Стоп. Почему "Дос-кун"?       – Пока тебя не было, я нашёл японскую книгу в этой библиотеке, а там всех называют с -кун. Ну тебе же так подходит! И, разумеется, тебе нравится! – воскликнул светловолосый и остановился в середине коридора, показывая своё "творение".       Над дверьми была протянута гирлянда. С виду обыкновенная и абсолютно чёрная, но стоило Гоголю включить её в розетку, как она заиграла всеми цветами радуги. Всё ещё не выпуская руку Фёдора, Николай с надеждой в глазах и явным счастьем посматривал то на гирлянду, то на Достоевского, который с экспертным видом рассматривал украшение.       – Красиво. – просто сказал он и, не заглядывая в свою комнату, произнёс. – Спасибо, что хоть не украшал мою комнату.       – Ну ты что?! Ну как я мог?! Это же главное место тут! Как я мог его не украсить?! – под обреченный вздох Достоевского светловолосый подбежал к включателю, и в миг помещение Фёдора вспыхнуло яркими огнями. Везде была протянута гирлянда невиданных размеров, по крайней мере, в питерских магазинах подобные не продавались.       – А это зачем? – Федор кивнул в сторону кровати, над которой красовались огромные, во всю стену декоративные оленьи рога.       – Что ты?!?! – завопил с ужасом Гоголь, бешено замахав руками и вертясь вокруг "рогатой" стены, стал быстро-быстро говорить. – Твоя комната - главная в квартире, а рога, конечно же, должны висеть в главном помещении! Это же красота!       – Для тонкого ценителя... – пробормотал так тихо Достоевский, что Николай не мог его слышать, хотя это, наверное, и к лучшему.              С минуту повисло напряжённое молчание.       – Теперь главная в доме комната - твоя. Рога переноси туда. – Фёдор лишь взмахнул рукой и неспеша побрёл в сторону кухни. За сегодня он не выпил ещё ни одной чашки чая!       – Так они намертво приклеены! Я у тебя суперклей взял!.. – прыгая с широченной улыбкой вокруг тёмноволосого, пояснил Николай.       – Ох... Лучше бы ты привёз оленя, чем его часть... Иди чай мне за это делай. – жестом Достоевский указал на чайник и молча сел за стол.       – Хорошо, Дос-ку-у-ун!       Спустя минуты две судорожных попыток Николая приготовить чай.       – А как чай чёрным становится? – спросил светловолосый и начал осторожно вливать кипяток в кружку. – Ауч! – внезапно крышка соскочила и вода резко ошпарила руку парня.       – Что ж ты такой неаккуратный... Всему учить тебя надо... – Федор нехотя взял алую руку и засунул её под ледяную струю.       Раздался облегчённый выдох, и Николай снова сиял ярче всех звёзд Галактики.        – А чай становится чёрным благодаря этому пакетику, – Достоевский устало потряс чайным пакетиком. – Окунаешь его в кипяток и ждёшь, пока он почернеет. Ты когда последний раз заваривал чай?       – Хм... Дай-ка подумать... – Гоголь с задучивым видом уставился на чай, в котором "плавал" пакетик. – Никогда!       – То есть как это? – Федор аж поперхнулся. – Ты что, чай никогда не пил? Это же святой напиток... – еле слышно добавил он.       – Пил, наверное, – слегка пожал плечами Гоголь.       На это заявление Достоевский предпочёл промолчать, так как ему было абсолютно непонятно, как можно забыть, пил ты в жизни чай или нет?       В тишине каждый выпил чашку чая, Николай даже не допил, а вот Фёдор не отказался от добавки. После ухода Гоголя из кухни, Достоевский взял бумажку и начал что-то на ней чертить и писать на непонятном языке. Постепенно начал вырисовываться силуэт Николая, четкий и аккуратный. Около него появился высокий парень, с серыми длинными волосами, спокойный и холодный, как лед. Худой и с двумя шрамами на щеках. Рядом Фёдор написал имя: Брэм Стокер... ***       Прошло около недели с того момента... ***       – Фёдор, Дос-кун, спаси меня! – Николай с порога одним прыжком залез на кровать к Достоевскому.       Тот лишь вяло зевнул и удивлённо посмотрел на часы.       – Какого черта? Два часа утра сейчас... Ну от чего тебя спас... – но он не договорил.       Достаточно было одного взгляда на светловолосого, как все становилось понятно. Гоголь трясся сильнее листа в ветер, стучал зубами, глаза его были открыты и смотрели словно в пустоту, а руками он всё сильнее прижимал к себе колени и утыкался в них лицом. Такой вид напуганного и беспомощного зайчонка вызывал лишь желание приласкать и утешить. Внезапно Фёдор заметил крупные горошины слез на щеках и осторожно, кончиками пальцев, смахнул их.       – Ну пóлно плакать... Всё хорошо... – приговаривал он, гладя испуганного парня по волосам.       С секунду он помедлил, но вскоре уже аккуратно прижимал Николая к себе, успокаивая монотонными и нежными словами. Последний же не мог вымолвить ни слова, так сильно отразилось на нём пережитое потрясение. Наскоро заварив чай (чайник, стаканы и несколько пачек чайных пакетиков уже давно переселились в комнату Федора), тёмноволосый протянул чашку дрожащему парню, говоря:       – Чай полезный, от всего помогает, и тебе поможет... – даждавшись пока Николай допьет, Фёдор уже более строгим голосом спросил, не переставая одной рукой поглаживать напуганного. – Рассажи же, что случилось? Тебя преследовали?       – Ты как всегда прав, друг мой, – всхлипнул Гоголь и начал свой рассказ. ***       – Ну До-о-о-ос-ку-у-ун! Ну я хочу мороженое-е!.. – наигранно хныкал Николай, повиснув у друга на шее.       – Нет, сейчас уже поздно, и ни за каким мороженым ты не пойдёшь. – в сотый раз повторял Достоевский, выслушивая очередную "истерику".       – Ну к чему такая гиперопека, а, Фёдор? Правильно, ни к чему! Ха-ха, я быстро! – воскликнул Гоголь и быстро умчался.       – Ну вот что может со мной сейчас произойти?– вслух рассуждал Николай, возвращаясь домой. – Сколько сейчас? Всего-то ноль-ноль-сорок!       Внезапно, в свете фонаря, парень заметил позади мужчину в плаще. Тот буквально преследовал его, шёл за ним по пятам. Слегка напрягшись Гоголь ускорил шаг. Мужчина тоже пошёл быстрее. Николай уже испугался не на шутку и, боясь оглянуться, он пошёл ещё быстрее.       Выстрел в воздух. Ему померещилось, что его позвали.       Пересилив страх, он оглянулся: мужчина был совсем рядом. В голове всплывали фразы Фёдора, что предупреждал его не идти. Он слегка изменил положение и перешёл на бег. Мужчина в точности повторил за ним. Вокруг ни души, помочь никто не мог.       Снова выстрел. На этот раз пуля просвистела возле плеча парня.       В холодном поту Гоголь бежал всё быстрее, постоянно виляя и меняя положение.       Ещё пуль пять просвистело возле него, прежде чем он, смертельно бледный, ввалился в дом... ***       – Вот... – снова всхлипнув, закончил свой рассказ Николай.       Достоевский никак не отреагировал на это. В глубине души он понимал, что поступил неправильно, он должен был уберечь Гоголя от этого поступка, зная, что такого не избежать. Но слова "я же говорил" точно здесь ни к месту. Продолжая успокаивать Николая спокойным голосом и мягкими поглаживаниями по голове, Фёдор представлял, что было бы, если тот мужчина все же убил бы Гоголя. Виноват-то будет он, Достоевский. Помощь удалась, и вскоре, слегка пошатываясь, Николай ушёл в свою комнату, напоследок пожелав другу "спокойной ночи".