Арка 2. Глава 4: Холодные объятия ночи

      Загнанный зверь, преследуемый по пятам, инстинктивно ищет самые темные, самые запутанные тропы. Я не был исключением. В тот момент, когда деревянные путы моего преследователя сомкнулись в кольцо там, где я должен был быть, я уже камнем летел вниз, в спасительную темноту переулка. Обманное движение, исчезающая и вновь появляющаяся платформа, отчаянный рывок в сторону — инстинкты, отточенные в реальных коридорах, где ценой ошибки были поимка и наказание, сработали безупречно. Я слышал, как наверху что-то с глухим стуком вонзилось в бетон — видимо, Камуи в ярости или досаде все же завершил свою ловушку для пустоты. После шаги стихли. Я оторвался. По крайней мере, на время.       Адреналин, бурлящий в крови, медленно отступал, уступая место ледяному холоду и всепроникающей усталости. Я брел по лабиринту, который, как подсказало мне яркое, стильное граффити на одной из стен, местные называли «Тенями». Рядом с названием района изображена чёрная стремительная пантера в прыжке, казалось, насмешливо смотрела на меня со своего кирпичного полотна. «Король местных джунглей, не иначе», — мелькнула в голове едкая мысль.       Район вызывал странный диссонанс. Воздух был тяжелым, пахнущим сыростью, чем-то кислым и городской пылью, как и положено трущобам. Фонари горели через один, да и те тускло. Стены домов были обшарпаны, многие окна заколочены или зияли пустыми глазницами, словно черепа. Но под ногами почти не хрустел мусор. Это было странно. Я знал из фильмов и сериалов, что в подобных местах хаос и запустение идут рука об руку с грязью. Здесь же, несмотря на разруху, чувствовалась чья-то невидимая воля к порядку.       Заборы из сетки-рабицы были аккуратно залатаны кусками какого-то пластика, а кое-где на подоконниках первых этажей виднелись даже самодельные цветочные ящики с чахлыми, но упрямо живыми растениями. Будто кто-то отчаянно пытался сохранить остатки достоинства в этом забытом богом месте. Это заставляло меня чувствовать себя еще более чужим, пришельцем из мира, где порядок и хаос имели совсем другие лица.       Больничная пижама — тонкая, почти невесомая — совершенно не грела. Февральский вечер дышал ледяным холодом, пробирая до самых костей. Каждый порыв ветра, завывающий в узких проходах, заставлял ежиться и невольно ускорять шаг, переходящий в прерывистый бег трусцой. Нужно было найти укрытие, пока я окончательно не превратился в ледышку.       Мой взгляд зацепился за массивную металлическую дверь старого, приземистого склада. Она была заперта на ржавый, но все еще крепкий на вид замок. Мгновение колебания — и я протянул руку. Нужно было лишь немного Решимости.       В пальцах начал формироваться тонкий алый клинок, но я тут же заметил неладное. Свет был тусклым, больным, и по его поверхности, как ядовитые вены, расползались тонкие черные прожилки. Это встревожило. Моя сила была… испорчена. Тем не менее, клинок справился. Раздался тихий скрежет, и замок со щелчком поддался.       Внутри склада царили пыль и запустение, но снова — этот странный порядок. Инструменты на старом верстаке были аккуратно сложены, хоть и покрыты толстым слоем грязи. «Даже этот хаос в порядке. А я?» — горький каламбур родился сам собой. В углу я нашел то, что искал — скомканный кусок старого, но плотного брезента. Укрывшись им, я прислонился к холодной бетонной стене и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь.       И тут оно вернулось.       Фантомное, почти физическое ощущение пепла. Он словно витал в затхлом воздухе склада, невидимый, но осязаемый. Я чувствовал его горький, тошнотворный привкус на языке, он щекотал ноздри, мешая дышать. Воспоминание о той вспышке ярости в больничной палате, о черных клинках, нахлынуло с новой силой, вызывая приступ паники. Что это было? Что со мной происходит?       Чтобы отвлечься, чтобы ухватиться хоть за что-то знакомое и реальное в этом вихре страха, я инстинктивно потянулся к шее. Рука привычно коснулась того место, где всегда покоилась мягкая, потрепанная ткань…       Пусто.       Сердце на миг замерло, а потом болезненно ухнуло куда-то в район желудка, вызвав новый приступ тошноты, на этот раз от ледяного ужаса. Бандана. Ее нет.       Паника ударила с силой физического удара. Я лихорадочно ощупывал себя, воротник пижамы, плечи, в отчаянной, бессмысленной надежде, что она просто сползла, зацепилась. Но ее не было. Она осталась там. В той проклятой палате.       Память услужливо, почти издевательски, подбросила яркую картинку. Азриэль, мой брат, дурачится перед старым, треснувшим зеркалом в нашем доме. На шее у него повязана эта самая радужная бандана.       — Смотри, Чара! — смеется он, принимая картинную позу. — Так я выгляжу как настоящий герой аниме! Теперь меня точно никто не победит! Я стану самым популярным в Подземелье!       Его смех, такой живой, такой настоящий… он эхом отозвался в моей пустой душе, и эта пустота наполнилась острой, невыносимой болью. Эта бандана была не просто вещью. Это была последняя нить. Последний осколок того мира, который я потерял.       И тут, на самом дне отчаяния, вспыхнула мысль. Яркая, как вспышка сверхновой. Спасительный маяк в океане безнадежности.       ЗАГРУЗКА.       Конечно! Точка Сохранения! Она должна была создаться там, в том переулке, прямо перед битвой со «Зверем». Моя РЕШИМОСТЬ тогда была на пике, я помню это чувство — ясное, острое, всепоглощающее. Я могу все исправить. Не просто вернуть вещь. Я могу переиграть все. Вернуться в тот момент, зная расклад. Предупредить этого рыжего… Эмию. Мы будем готовы. Нам не нужно побеждать Зверя, нужно лишь тянуть время. Сдерживать его, не выкладываясь на полную, не доводя себя до потери сознания. Герои прибудут — я это знаю, видел в новостях. Они примчатся достаточно быстро. А в суматохе, когда начнется вся эта геройская кутерьма… я просто исчезну. Никакой больницы. Никаких ремней. Никакой потери контроля. Я останусь свободным. И с банданой.       «Ну что, Чара, попробуем перемотать эту заезженную пластинку? Надеюсь, иголка не соскочит в этот раз», — попытался я сострить сам себе, но голос в голове прозвучал на удивление жалко. Уверенность в том, что в этот раз я все сделаю правильно, придавала сил. Я закрыл глаза, сосредоточился, отгоняя воспоминания и боль. Мысленное усилие, такое привычное, почти автоматическое. Представить ту самую, спасительную кнопку «ЗАГРУЗИТЬ». Нажать на нее всей своей волей, всем своим существом. Я приготовился к знакомому рывку, к искажению реальности, к тому моменту, когда мир рассыплется и соберется заново…       Тишина. И пустота. Ледяная, абсолютная пустота.       Сердце пропустило удар. Что-то было не так. Я попробовал снова, на этот раз вкладывая в это усилие все свое отчаяние, всю свою Решимость. Я пытался нащупать ее, ту самую невидимую, но всегда ощутимую нить, ведущую к точке Сохранения. Но натыкался лишь на пустоту.       Дрожь пробежала по телу. Я попытался в третий раз, отчаянно, яростно, почти крича в своем сознании. Я давил на эту воображаемую кнопку так, словно от этого зависела моя жизнь. Так оно и было.       Но в ответ — лишь звенящая тишина и холод там, где всегда была она. Нить оборвалась. Или ее перерезали. Нет… не так. Я не мог ЗАГРУЗИТЬСЯ не потому, что способность исчезла. Она была здесь, внутри, я чувствовал ее. Она была бесполезна. Словно кто-то стер адрес назначения в навигаторе, оставив лишь пустую карту. Некуда было возвращаться. Мое последнее Сохранение… исчезло.       Осознание просачивалось медленно, как яд.       «Сотриголова? Его сила… она как то воздействовала на меня? Или… или это я сам?»       Эта мысль, это предположение, которое ощущалось пугающе правильным, обрушило на меня новую волну вины и ненависти к себе. Отчаяние сменилось глухой, тупой злостью. На себя, на этот мир, на всё. Опять. Опять я не могу ничего исправить. Даже самую недавнюю, самую глупую ошибку.       Эмоции выгорели дотла, оставив после себя лишь апатию. Я выбрался из своего укрытия и бесцельно побрел по улицам, но теперь инстинктивно избегая освещенных участков. Моя одежда была слишком приметной. Я прятался в тенях, забивался в самые темные углы, как крыса. Холод, голод, душевная боль — все слилось в один серый, безразличный фон.       Из глубины очередного темного, сырого прохода, заваленного каким-то строительным хламом, я увидел ее. Небольшую, ярко освещенную забегаловку с простой неоновой вывеской: «БУРГЕРЫ ОТ ДЖО». Она была как маяк тепла и жизни в этом царстве серости. Узкая щель между двумя домами давала мне идеальную точку обзора, оставаясь при этом невидимым. Умопомрачительный запах жареного мяса и специй ударил в нос, и физический голод на мгновение перекрыл душевную боль. Через чистое стекло я видел пару, смеющуюся над чем-то, мужчину за стойкой, тепло, еду… Нормальную жизнь.       Я посмотрел на свои пустые руки. На свою дурацкую больничную пижаму. У меня не было ничего. Я был снаружи, глядя внутрь.       Это стало последней каплей. Унижение, голод, абсолютное бессилие — все это переплавлялось внутри, превращая выгоревшую апатию в холодную, глухую, сосредоточенную злость. Я больше не боялся. Мне было все равно. Я был готов на что угодно, чтобы просто заглушить эту пустоту.       Я резко свернул в следующий подвернувшийся темный переулок, и именно в этот момент до моих ушей донесся шум — несколько грубых мужских голосов и короткий, испуганный женский вскрик.       Идеально.       Шум доносился из узкого, замусоренного прохода между двумя высокими, глухими стенами, щедро «украшенными» обрывками старых рекламных плакатов и неразборчивыми граффити. Любопытство, смешанное с тем самым дурным предчувствием, которое так часто оказывалось правым, заставило меня осторожно, почти крадучись, заглянуть за угол. Картина, открывшаяся моему взгляду, была до отвращения банальной, избитой, словно сцена из третьесортного фильма, который я бы точно не стал смотреть. Даже для этого странного, полного «причуд» мира, это было слишком… обычно.       Трое. Один, явно главный, стоял, широко расставив ноги, руки в карманах потертой кожаной куртки. От него исходила едва заметная, но ощутимая аура угрозы, словно от сжатой до предела пружины, готовой в любой момент распрямиться. Двое других, помельче и куда более суетливые, как шакалы, крутились вокруг съежившейся женской фигурки, прижатой к холодной кирпичной стене. Её лицо было скрыто тенью, но дрожащие плечи говорили сами за себя.       — Да ладно тебе, красотка, мы же не звери какие, — протянул один из мелких, тот, чьи глаза странно, хищно поблескивали в полумраке, и вокруг него на мгновение замельтешили какие-то нечеткие, мерзкие тени, похожие на огромных, многоногих пауков. Женщина тихо вскрикнула и еще сильнее вжалась в стену, пытаясь буквально раствориться в ней.       — Всего-то поделиться надо, — гнусаво добавил второй, и воздух вокруг него завибрировал от короткого, режущего ухо ультразвука, от которого у меня самого неприятно заломило в висках.       Лидер лениво сплюнул на грязный асфальт. — Хватит тянуть, дамочка. Кошелек, телефончик, и разойдемся друзьями. — Его кулаки слегка подрагивали, и воздух вокруг них, казалось, чуть искажался, будто от поднимающегося над раскаленным асфальтом марева.       «Весело», — мелькнула мысль.       Во мне что-то злобно, почти радостно заворочалось. Злость к себе за недавнюю беспомощность, за стертое сохранение, за эту дурацкую, холодную больничную пижаму – все это бурлило внутри, ища выход. И эти трое… они были идеальной, просто великолепной мишенью.       Я сделал шаг из тени, выходя на тускло освещенное пространство.       — Прошу прощения, господа, — мой голос прозвучал неожиданно ровно, даже с легкой издевкой, хотя внутри все клокотало, как перегретый котел. — Не подскажете, который час? А то мои часы, как и настроение, немного… вдребезги.       Троица резко обернулась, их движения были рваными, выдавая удивление. Секундное замешательство на их лицах быстро сменилось презрительными, самодовольными ухмылками. Подросток. В больничной пижаме. Один.       — А ну вали отсюда, щенок, пока ноги целы! — рявкнул тот, что баловался звуком.       — Или хочешь присоединиться к нашей маленькой… приватной вечеринке? — мерзко хихикнул любитель призрачных тварей, и вокруг него снова заплясали отвратительные, полупрозрачные тени.       Я усмехнулся, чувствуя, как Решимость привычно откликается на вызов.       — Вечеринки я люблю. Особенно, когда в меню есть острые закуски.       Десять тёмно-алых клинков, материализовавшись из воздуха за моей спиной, со свистом, рассекающим тишину переулка, устремились к ним. Клинки неслись не убивать, лишь напугать, показать, кто здесь теперь диктует правила.       Подручные шарахнулись в стороны, их бравада мгновенно испарилась. Один взвизгнул, как поросенок, когда один из моих ножей вспорол рукав его грязной куртки, оставив на ткани аккуратный разрез. Лидер же отреагировал быстрее, чем я ожидал, — его кулак, окутанный едва заметным, вибрирующим мерцанием, с силой врезался в один из летящих клинков, разбив его на сноп ярких, алых искр.              Завязалась короткая, яростная, почти инстинктивная схватка. Я двигался быстро, словно на пружинах, легко уходя от неуклюжих атак прихвостней. Их «причуды» были скорее раздражающими, чем по-настоящему опасными. Призрачные твари рассыпались от одного прикосновения моего собственного, уже материализованного в руке клинка, а от звуковых атак я научился уворачиваться, чувствуя едва заметную вибрацию воздуха за мгновение до того, как он ударит по ушам. Уклоняясь от очередного «паука», я слишком близко прижался к стене, и острый, ржавый край какой-то торчащей трубы с противным скрежетом рассёк мне предплечье. Неглубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила, быстро окрашивая тонкую светлую ткань пижамы в темный, почти черный цвет.       И тут я это почувствовал. А затем — увидел. Едва заметный, почти невесомый… пепел. Он начал медленно оседать на плечи, на волосы, на раненую руку, видимый, осязаемый. Тот самый пепел. Тот, что оставался после… после них. В Подземелье. Холодная, тошнотворная мысль ударила в голову, заставив кровь застыть в жилах.

Здесь умер монстр? Они убили его?

      Злость, до этого момента бывшая лишь холодным инструментом, взорвалась праведной, всепоглощающей яростью.

Эти отбросы, эти… животные, они посмели?!

      Движения стали резче, яростнее. Клинки в моих руках, казалось, потемнели, их алый оттенок сменился на багровый, почти черный. Я отбросил одного из подручных мощным, отработанным ударом рукояти ножа в висок – тот мешком осел на землю. Второго, любителя звуковых эффектов, я пригвоздил к стене, вонзив клинки по обе стороны от его испуганной, побледневшей головы, так близко, что они наверняка оцарапали ему уши.       Остался лидер. Он смотрел на меня уже без былой спеси, в его глазах, расширенных от ужаса, отчетливо читался страх, смешанный с животной яростью загнанного в угол зверя. Его кулаки снова засветились.— Ты… что ты такое?! — прохрипел он, отступая на шаг, спотыкаясь о какой-то мусор.       Я не ответил. Не хотел. Не мог. Пепел кружился все сильнее, забиваясь в нос, оседая на ресницах, мешая видеть. Мир вокруг начал терять краски, выцветая до серого монохрома. Остался только он – моя цель – и это всепоглощающее, обжигающее желание…

СТЕРЕТЬ.

      Я бросился вперед, расстояние между нами исчезло в одно мгновение. Он успел выставить неуклюжий блок, но мой клинок, ведомый неконтролируемой, чужой силой, прошел сквозь его защиту, как нож сквозь масло, нацеливаясь прямо в грудь. Еще мгновение, и…       Рука замерла в сантиметре от его куртки.       Я смотрел на свой кулак, до побелевших костяшек сжимающий рукоять ножа. И увидел, что тот покрыт тонким, почти невидимым слоем этого призрачного пепла. Мои пальцы… они были в пепле. Я чувствовал его во рту, на языке – сухой, горький вкус небытия. Я видел его на себе. Я становился им. Тем, что оставляет после себя лишь пепел и горе.       Шок. Холодный, отрезвляющий, как удар ледяной воды. Что это? Что со мной происходит? Я инстинктивно отшатнулся, клинок выпал из ослабевшей руки, звякнув о бетонный пол, а затем развеялся.       Лидер шайки, скуля и прижимая руку к груди, куда я едва не нанес смертельный удар, отползал в сторону, как побитая собака. Его подельники уже давно растворились в спасительной темноте переулка. Женщина, все еще дрожа всем телом, но уже не так испуганно, как раньше, смотрела на меня широко раскрытыми, блестящими от слез глазами.       — С-спасибо вам… вы… — начала она, но слова, кажется, застряли у нее в горле.       Я лишь коротко, почти небрежно мотнул головой, не в силах заставить себя что-то ответить. Стыд, отвращение к себе и к этому непонятному, пугающему пеплу, который, казалось, просочился в самую мою суть, смешались в один горький, удушающий ком. Молча развернувшись, я нашел глазами ржавую пожарную лестницу на обшарпанной стене одного из зданий и быстро полез наверх. Подальше отсюда. Подальше от всего этого. Подальше от себя.