Арка 2. Глава 5: Тени Города и Шёпот Стали

      Аоминэ Дайки еще несколько долгих мгновений смотрел на звезды. Они были холодными, безразличными и бесконечно далекими — полная противоположность суетливому, душному городу, раскинувшемуся у его ног. Звонок директора Незу оставил после себя неприятное послевкусие, как от дешевого кофе. Ребенок. С нестабильной силой. И теперь, по просьбе этого хитроумного грызуна, этот ребенок стал его проблемой.       Он нехотя поднялся, разминая затекшую от долгого сидения шею. В руке он все еще держал пустую, смятую банку из-под газировки. С легким, почти презрительным щелчком он отправил ее в полет, и та, описав идеальную дугу, бесшумно приземлилась точно в один из мусорных баков, стоявших в переулке шестью этажами ниже. Даже в таких мелочах его тело работало с безошибочной точностью, которая давно перестала его радовать и превратилась в скучную обыденность.       Ровно через десять минут, как и было обещано, из тени переулка выскользнула фигура в строгом костюме, оставила у стены ничем не примечательный пластиковый пакет и так же бесшумно исчезла. Профессионалы Незу всегда работали чисто. Аоминэ лениво спрыгнул с крыши. Он не оттолкнулся, не сгруппировался для геройского приземления. Он просто шагнул в пустоту. Легкий, едва слышный стук кроссовок об асфальт был единственным звуком, нарушившим ночную тишину.       Он поднял пакет. Внутри лежала больничная пижама, а под ней — обычная подростковая одежда и какая-то выцветшая радужная бандана.       — Ребенок, — хмыкнул Аоминэ — Точно ребенок. Вот же геморрой...       Бегать по крышам? Носиться по улицам, заглядывая в каждый темный угол? Увольте. Незу сказал, спешки нет. А раз так, то можно совместить неприятное с привычным. Он неспешно побрел по своему обычному маршруту, который местные уже давно считали гарантией спокойной ночи. Его шаги гулко отдавались в тишине переулков, эхом отражаясь от глухих кирпичных стен. Он шел, засунув руки в карманы, и его темно-синие глаза лениво скользили по знакомым до последнего кирпича пейзажам.       Воздух пах сырым бетоном, озоном от одинокой, трещавшей над входом в заколоченный бар неоновой вывески и далеким, почти неощутимым ароматом дешевой лапши из круглосуточной забегаловки старика Танаки. Этот район, который чужаки брезгливо называли трущобами, а местные — просто «Тенями», был его территорией. Он не выбирал ее. Она сама выбрала его после того, как яркий мир профессиональных героев с его фальшивыми улыбками и жаждой славы выплюнул его, оставив наедине с чувством вины.       Он свернул на длинную, прямую улицу, которую всегда проходил в начале своего «патруля». Раньше здесь было опасно появляться даже днем. Сейчас же она была пуста и на удивление спокойна. Единственный уцелевший фонарь в ее дальнем конце отбрасывал длинные, искаженные тени, превращая обычные мусорные баки в силуэты притаившихся зверей.       Впереди, в зыбком круге света от этого фонаря, он заметил движение. Две фигуры. Мужчины. Они стояли почти вплотную друг к другу, и их напряженные позы говорили о многом. Аоминэ чуть замедлил шаг, но не остановился. Просто наблюдал.       — Я тебе в сотый раз говорю, у меня их нет! — Голос одного, сутулого и щуплого, был высоким и визгливым, полным отчаяния.       — А я тебе говорю, меня это не волнует! — второй, рыжий и коренастый, говорил ниже, с хрипотцой, напирая на собеседника. — Пять тысяч — это не семечки! Ты обещал вернуть еще на прошлой неделе!       Аоминэ мысленно усмехнулся. Как предсказуемо. Деньги. Мелкие долги. Вечная причина всех глупых уличных драк. Он продолжал идти, его шаги отдавались ровным, размеренным ритмом. Тук. Тук. Тук. Звук приближающейся неотвратимости.       — Я отдам! Клянусь, отдам! Просто… дай мне еще пару дней! — взмолился Сутулый.       — У тебя нет пары дней! — Рыжий схватил его за воротник старой куртки. — Деньги. Сейчас. Или я выбью их из тебя вместе с зубами!       Его кулак медленно пошел вверх. Аоминэ был уже в двадцати метрах. Он не ускорялся. Зачем? Спектакль всегда шел по одному и тому же сценарию.       Именно в этот момент Сутулый, чьи глаза в панике метались по сторонам, заметил его. Заметил темный силуэт, неспешно идущий прямо на них. На мгновение на его лице отразилось полное непонимание, которое тут же сменилось ужасом. Он замер, его взгляд приковала фигура Аса. Рыжий, почувствовав, что его жертва перестала сопротивляться, недовольно обернулся.       — Какого черта ты… — начал он, но осекся на полуслове, проследив за взглядом должника.       Кулак, занесенный для удара, застыл в воздухе, а затем медленно, почти нехотя, опустился. Хватка на воротнике ослабла. Рыжий отступил на шаг, его лицо из агрессивного мгновенно стало растерянным и испуганным.              Аоминэ прошел мимо них, даже не повернув головы. Он не смотрел на них. Он не сказал ни слова. Он просто шел своей дорогой, и его ровные, спокойные шаги продолжали отмерять тишину. Тук. Тук. Тук.       Когда он миновал их, до его слуха донесся сдавленный шепот.       — Прости, мужик… я… забудь, короче.       — Да… и ты прости. Я верну, честно…       Аоминэ не слышал ответа. Он услышал лишь быстрые, удаляющиеся шаги в противоположных направлениях. Первый акт этого унылого спектакля окончен. В «Тенях» были свои правила. И одно из главных гласило: не вредить друг другу.       Миновав улицу, где только что едва не разыгралась очередная мелкая драма, Ас свернул на небольшую, почти квадратную площадь. Когда-то, в незапамятные времена, еще до того, как этот район окончательно превратился в городскую язву, здесь, вероятно, было уютно. Сейчас же площадь представляла собой печальное зрелище: потрескавшийся асфальт, пара ржавых, вывороченных из земли скамеек и в самом центре — останки старого фонтана.       Это место Аоминэ помнил особенно хорошо. Когда он только начал свои «прогулки» по «Теням», фонтан был эпицентром местной наркоторговли. Днем и ночью здесь, как мухи на мед, слетались торчки со всей округи. Воздух был пропитан запахом дешевых химикатов и человеческого отчаяния. Отсюда начинались многие беды этого района — кражи, грабежи, передозировки в грязных подворотнях.       Он потратил почти месяц, чтобы «очистить» это место. Неделю за неделей он методично разгонял «клиентов», а затем взялся за «поставщиков». Это не было геройским сражением из новостных репортажей. Это была грязная, рутинная работа. Короткие, жесткие стычки в темноте, несколько сломанных носов, пара выбитых зубов и много, очень много недвусмысленных угроз.       Он не убивал и не калечил. Он просто объяснял, очень доходчиво, что их «бизнесу» здесь больше не рады. Что их время вышло. В конце концов, они поняли.       Аоминэ остановился у края площади, засунув руки глубже в карманы. Сейчас фонтан выглядел иначе. Его ножка, некогда державшая чашу, была полностью разрушена. Сама же массивная каменная чаша, расколотая почти ровно надвое, теперь лежала прямо на асфальте, как две огромные створки гигантской каменной раковины. Между ними и вокруг них асфальт был испещрен глубокими трещинами — шрамами, оставшимися от былых битв или просто от безжалостного времени.       Но кто-то не стал убирать эти руины. Вместо этого, прямо в центре этой композиции разрушения, был аккуратно выломан кусок асфальта. На его месте, в образовавшемся квадрате темной, плодородной на вид земли, росло крошечное, едва заметное деревце. Это была молодая сакура.       Ее голые, тонкие ветви, покрытые спящими почками, тянулись к тусклому, холодному свету единственного уцелевшего фонаря. Ее тонкий ствол был заботливо обмотан у основания старой мешковиной для защиты от февральских заморозков. Земля вокруг была укрыта толстым слоем древесной щепы — мульчи, сохраняющей тепло у корней. А два простых деревянных колышка, к которым деревце было аккуратно подвязано мягкой бечевкой, поддерживали его, не давая сломаться под порывами зимнего ветра.       Это было еще более абсурдно, чем цветы. Сажать сакуру, символ быстротечной красоты и новой жизни, здесь, на обломках прошлого, посреди серого бетона и разрухи, в самый разгар зимы. Это было актом не просто надежды, а какого-то упрямого, почти вызывающего неповиновения окружающей действительности.       Аоминэ смотрел на это тонкое, беззащитное, но окруженное такой тщательной заботой деревце, и в его душе, обычно пустой и безразличной, шевельнулось что-то давно забытое. Он представил, как весной, если оно выживет, его ветви покроются нежно-розовыми цветами. Этот образ, такой неуместный и нелогичный для «Теней», почему-то не вызывал насмешки. Наоборот, в нем была своя, особая сила.       Он не стал подходить ближе. Просто постоял так с минуту, глядя на деревце, а затем молча развернулся и пошел дальше. Эта маленькая, упрямая сакура, растущая из шрамов прошлого, была лучшим отчетом о проделанной работе, чем любая благодарность от официальных лиц. Она была обещанием. Обещанием того, что даже после самой долгой и холодной зимы может наступить весна.       Оставив позади площадь с ее молчаливым символом возрождения, Аоминэ направился к улице, которую местные прозвали «Рыночной». Это было громкое название для нескольких старых торговых палаток и пары крошечных лавок, втиснутых между обшарпанными жилыми домами. Днем здесь кипела своя, особенная жизнь: старушки продавали зелень со своих подоконников, в маленькой пекарне пекли дешевый, но сытный хлеб, а в лавке всякой всячины можно было найти все — от ржавых гвоздей до почти новых кроссовок, явно «потерянных» кем-то в другом районе.       Сейчас, глубокой ночью, «Рыночная» улица была пуста и темна. Большинство владельцев уносили свой товар на ночь, оставляя лишь голые, скрипучие прилавки. Однако Аоминэ сразу заметил движение у одной из палаток, принадлежавшей ворчливой, но доброй старушке Хане, торговавшей овощами. В слабом свете, падающем из окна соседнего дома, он разглядел две знакомые до боли фигуры.       Это были братья Такеши. Мелкие, юркие воришки, чьи пальцы работали быстрее, чем их мозг. Они промышляли карманными кражами с тех пор, как научились ходить. Ас гонял их по этим переулкам бесчисленное количество раз, и каждый раз их диалог был предельно коротким: быстрый рывок, пара несильных, но унизительных подзатыльников и возвращение украденного владельцу.       Сейчас они возились у деревянного прилавка старушки Ханы. Но не воровали. В руках у них был молоток и горсть гвоздей. Они пытались прибить на место отвалившуюся боковую доску, которая едва держалась на одном гвозде и грозила рухнуть, утянув за собой остатки конструкции.       Аоминэ остановился в тени, наблюдая. Их «работа» была верхом неумелости. Старший, Кенджи, держал гвоздь криво, а младший, Рио, со всей своей подростковой дури лупил по нему молотком, то и дело попадая по пальцам брата. Тот шипел, тряс ушибленной рукой, но снова брался за дело.       — Дай сюда, бестолочь! — наконец не выдержал старший, отбирая молоток. — Ты не гвоздь забиваешь, а мне руку ломаешь!       — А ты держи ровнее! — огрызнулся младший.       Аоминэ решил, что представление затянулось. Он вышел из тени.       Его появление было подобно внезапному падению температуры. Братья замерли, как пара испуганных мышей, застигнутых котом. Молоток выпал из руки Кенджи и с глухим стуком упал на асфальт. На их лицах отразилась целая гамма чувств: первобытный страх, удивление и паническая попытка придумать оправдание.       — Ас… — нервно сглотнул старший, инстинктивно пряча руки за спину, словно его только что поймали на краже. — Мы это… мы не…       — Мы тут просто… доска отвалилась, — подхватил заикающийся младший, боясь поднять глаза. — Подумали, надо помочь старушке Хане… а то прилавок совсем развалится, и товар вывалится… ну, когда она его принесет утром…       Они лепетали, перебивая друг друга, их слова путались. Было очевидно, что они говорят правду, но привычка оправдываться перед ним была сильнее.       Аоминэ молча подошел ближе. Он оглядел их «работу». Несколько гвоздей были забиты криво, шляпки смяты, доска держалась на честном слове, но все же держалась. Он ничего не сказал. Просто перевел взгляд с их перепуганных лиц на прилавок, а затем обратно.       Эта немая пауза была для них страшнее любого крика. Они стояли, вжав головы в плечи, ожидая привычного подзатыльника или унизительного щелчка по лбу.       Но он сделал то, чего они никак не могли ожидать.       Он медленно, почти лениво, поднял руки и положил их на головы братьев. Большая, тяжелая ладонь опустилась на макушку Кенджи, другая — на взъерошенные волосы Рио. Он не трепал их, не гладил. Он просто положил на мгновение.       Братья замерли, их глаза округлились от шока. Они не поняли, что это значит. Но в этом простом, молчаливом жесте не было ни угрозы, ни насмешки. Было что-то другое. Что-то тяжелое и значимое, как само его молчание.       Затем, не проронив ни слова, развернулся и пошел дальше.       Когда он отошел на несколько шагов, он услышал за спиной два синхронных, облегченных выдоха, а затем тихий, приглушенный стук молотка. Они продолжили свою работу.       Аоминэ позволил себе едва заметную, мимолетную усмешку, которую тут же спрятал. Пусть работают. Это лучше, чем шарить по чужим карманам. Порядок в этом районе держался уже не только на страхе перед ним, но и на этом странном, заново обретенном чувстве собственного достоинства, которое он, сам того не желая, принес с собой, просто делая свою работу. Просто показывая, что может быть по-другому.       Улица, где когда-то воришки чинили прилавок, осталась позади, и Ас свернул в один из самых тихих и неприметных дворов района. Это был тупик, зажатый между глухими, слепыми стенами двух старых многоквартирных домов. Здесь не было ни магазинов, ни детских площадок, ни даже мусорных баков. Просто заброшенный клочок земли, который большинство жителей обходили стороной. Здесь было нечего делать. Нечего искать. Но Аоминэ приходил сюда каждую ночь.       Это была часть его ритуала. Часть его наказания.       Он медленно прошел в самый дальний, самый темный угол двора, где под сенью старого, кряжистого дерева, умудрившегося прорасти сквозь асфальт, царил вечный полумрак. На первый взгляд, здесь не было ничего особенного. Просто земля, усыпанная прошлогодними листьями и мелким мусором, который ветер приносил сюда, как в ловушку.       Но если присмотреться, можно было заметить деталь, выбивающуюся из общей картины запустения. В небольшом, аккуратно расчищенном круге у самого подножия дерева, были сложены несколько гладких, обточенных временем камней. Они образовывали небольшую, простую пирамидку, похожую на те, что путники строят на горных перевалах.       Никаких цветов. Никаких фотографий. Никаких имен. Ничего, что могло бы привлечь случайное внимание или выдать истинное предназначение этого места.       Но площадка вокруг камней была идеально чистой. Кто-то, явно обладавший недюжинной силой, выкорчевал здесь уродливые корни сорняков, разровнял землю. А на самом верхнем камне пирамидки тускло поблескивала в свете далекого фонаря одна-единственная, свежая монетка в сто иен.       Аоминэ замер в нескольких шагах от мемориала, не решаясь подойти ближе. Он всегда так делал. Держал дистанцию. Словно боялся, что если подойдет вплотную, то прошлое, похороненное здесь, вцепится в него и утащит обратно в тот день.       Тот самый день.       Его геройский дебют. Солнечный. Шумный. Полный предвкушения. Он был на пике своей славы, выпускник ЮЭЙ, одаренный, быстрый, непобедимый. «Единственный, кто может победить меня, — это я сам», — эта фраза была не просто девизом, она была его реальностью. Он верил в нее абсолютно.       А потом — вызов. Группа злодеев, ничего серьезного, обычные грабители с боевыми причудами средней паршивости. Он мог бы покончить с ними за минуту. Легко. Но ему было скучно. Ему хотелось игры, хотелось шоу. Он намеренно затягивал бой, играя с ними, как кошка с мышами, уворачиваясь от их атак в последний момент, издевательски уходя из-под самого носа. Он наслаждался их бессильной яростью, своим превосходством.       А они, загнанные в угол, сделали то, что делают отчаявшиеся крысы. Они перестали целиться в него.       Взрыв прогремел совсем рядом. Он был не слишком мощным, но его хватило. Осколки витрины, обломки стены… крики. Он помнил их до сих пор. И помнил, как бросился вперед, уже без игры, без позерства, полный холодной, запоздалой ярости. Он нейтрализовал их за считанные секунды. Но было уже поздно.       СМИ и официальные герои списали все на неопытность, на трагическую случайность. Но он знал правду. Эти люди погибли не из-за силы злодеев. Они погибли из-за его гордыни.       Из-за его скуки.       Иронично. Он проиграл сам себе в тот день.       Ас сжал кулаки так, что костяшки побелели. Дыхание стало тяжелым, прерывистым. Он приходил сюда каждую ночь, чтобы помнить. Чтобы этот холод, эта вина не отпускали его, не давали снова забыться, снова поверить в собственную непогрешимость. Он сам убирал здесь мусор, сам выравнивал камни. Сам, раз в неделю, клал наверх новую монету — плату паромщику за души, которые он не перевез на другой берег.       Это был его личный, никому не известный ад. Его молчаливое, бесконечное покаяние. Он постоял так еще минуту, глядя на скромную пирамидку камней, на этот невидимый памятник своему самому большому поражению. Затем, сделав над собой усилие, он заставил себя развернуться и пойти прочь. Этот ритуал никогда не приносил облегчения. Только боль. Но эта боль была необходима. Она была якорем, который держал его здесь, в «Тенях», не давая снова взлететь слишком высоко и снова сгореть.       Тяжелые мысли, оставшиеся после посещения мемориала, все еще висели на нем невидимым грузом, когда он вышел из тихого двора. Чтобы немного проветрить голову, он свернул на улицу, где располагалась небольшая, круглосуточная пекарня. Запах свежего хлеба, пробивавшийся даже сквозь закрытую дверь, был одним из немногих по-настоящему приятных ароматов в этом районе.       Хозяин пекарни, пожилой, сухой, как сухарь, мужчина по имени Ито, как раз заканчивал работу. Он вышел на улицу, чтобы вывесить на дверь простую деревянную табличку «Закрыто на перерыв», и устало потер глаза.       Аоминэ уже собирался пройти мимо, когда его взгляд зацепился за деталь, которую он видел уже не в первый раз, но на которую раньше не обращал особого внимания. На пыльном стекле витрины пекарни, рядом с ценниками, стояла маленькая, вырезанная из темного дерева фигурка.       Это была пантера.       Изящная, приготовившаяся к прыжку, с напряженными мускулами и хищным изгибом спины. Работа была грубоватой, любительской, но выполнена с явным старанием и чувством стиля. Такую же фигурку, только чуть поменьше, он видел на прилавке у старика Танаки в его лапшичной. А вчера, проходя мимо ремонтной мастерской, он заметил похожую, нарисованную мелом на грифельной доске с расписанием.       Это не было официальным знаком. Это был символ. Негласный, понятный только местным. Знак того, что это заведение находится под защитой. Не под охраной полиции или профессиональных геройских агентств, а под присмотром чего-то другого. Чего-то более реального и надежного.       Ито заметил его взгляд, устремленный на фигурку, и на его морщинистом лице появилась слабая, усталая улыбка.       — Соседский мальчишка вырезал, — тихо сказал он, кивая на пантеру. — У него талант, говорит, хочет стать скульптором. Вот, подарил. На удачу.       Аоминэ ничего не ответил. Он просто смотрел на деревянную фигурку, на ее плавные, хищные линии.       «На удачу», — повторил он про себя. Забавно.       Ито, видя, что разговора не получается, лишь молча кивнул ему с глубоким, искренним уважением. Аоминэ ответил таким же едва заметным, коротким кивком. Это был их молчаливый договор, не требующий лишних слов. Он защищал их покой, а они… они просто жили. И этого было достаточно.       Развернувшись, он пошел дальше, оставляя позади теплый запах хлеба и маленькую деревянную пантеру, застывшую в вечном прыжке.       Пройдя мимо пекарни, Аоминэ почувствовал, как на него наваливается привычная, всепоглощающая усталость. Не физическая — его тело могло бы бегать так всю ночь и даже не заметить. Это была усталость душевная, серая и вязкая, как тот туман, что иногда сползал в «Тени» с реки.       Этот ритуал повторялся изо дня в день, из ночи в ночь. Неспешная прогулка по одним и тем же улицам, молчаливое наблюдение за тем, как его территория медленно, мучительно медленно, пытается исцелиться. Разгон мелкой шпаны, короткие, не требующие усилий стычки, взгляды, полные страха или уважения, и обязательное посещение того тихого двора, который каждый раз, как ржавый гвоздь, царапал его душу.       Ничего не менялось. Глобально. Он был санитаром этого больного городского организма, но не врачом. Он мог подавить симптомы, но не излечить саму болезнь. Он мог остановить драку, но не мог искоренить причину, по которой люди готовы были бить друг друга за пару тысяч иен.       Скука. Вот что он чувствовал. Глухая, беспросветная, удушающая скука, от которой не спасала ни скорость, ни сила. Он вспомнил слова директора Незу: «ребенок с нестабильными и мощными способностями». Может, хоть это внесет какое-то разнообразие в его пресную рутину? Хотя, скорее всего, это окажется очередной переоцененной пустышкой, напуганным подростком, не способным контролировать свою причуду. Он разберется с ним быстро и без лишних эмоций, как и всегда.       Аоминэ уже почти решил заглянуть к Джо за бургером и закончить на сегодня, когда его ухо уловило посторонний шум. Он доносился из глубины одного из самых глухих и замусоренных проходов, куда даже самые отчаянные местные старались не соваться. Несколько грубых мужских голосов, короткий женский вскрик, а затем — звук, который Аоминэ узнал бы из тысячи. Звук зарождающейся драки.       Он недовольно цокнул языком. «Неужели нельзя хоть одну ночь прожить спокойно?» — подумал он, сворачивая в переулок. — «Опять какая-то шпана решила самоутвердиться». Он не спешил. Он знал, что успеет. Местная гопота была предсказуемой и слабой. Но бежать по земле было лень и неэффективно. Одним плавным, почти ленивым движением он запрыгнул на пожарную лестницу ближайшего здания и в несколько мощных, бесшумных прыжков оказался на крыше. Отсюда, с высоты, открывался идеальный обзор на весь переулок.       Он как раз успел занять удобную позицию, присев на корточки у самого края, когда внизу появился новый участник представления. Подросток. В дурацкой больничной пижаме. Он вышел из тени и встал прямо перед троицей хулиганов.       «Самоубийца, что ли?» — лениво подумал Аоминэ. — «А нет, похоже тот всемогущий ребёнок...»       А затем он услышал голос мальчишки. Спокойный, ровный, с нотками явной, неприкрытой издевки.       — Вечеринки я люблю. Особенно, когда в меню есть острые закуски.       Аоминэ удивленно приподнял бровь. А затем произошло то, что заставило его чуть податься вперед.       Из воздуха за спиной мальчишки материализовались десять алых, полупрозрачных клинков и со свистом устремились к хулиганам.       «Создающий тип. Неплохо, но слабо», — пронеслась в голове Аоминэ первая аналитическая мысль.       Он видел, как двое из нападавших в панике шарахнулись в стороны, а их лидер, явно обладавший какой-то силовой причудой, разбил один из клинков кулаком.       Завязалась короткая, сумбурная схватка. Аоминэ наблюдал, не вмешиваясь. Его профессиональный взгляд мгновенно оценил расклад. Троица хулиганов — «залётные», не местные. Слишком шумные, слишком неумелые. Их причуды — какие-то тени и звуковые волны — были скорее показушными, чем по-настоящему опасными. А вот мальчишка… он двигался иначе. Его движения были рваными, инстинктивными, без какой-либо «академической» школы, но при этом удивительно эффективными. Он не ставил красивых блоков, не принимал выверенных стоек. Он просто уходил с линии атаки, отвечал короткими, точными выпадами и постоянно держал дистанцию. Интересно.       Затем Аоминэ увидел, как парень, уклоняясь, налетает на какую-то ржавую трубу и получает порез. «И этим пацаном заинтересовался директор? » — с легким презрением подумал Ас. — «Не следит за окружением. В настоящем бою это стоило бы ему жизни». И в этот момент рисунок боя резко изменился.       Мальчишка вдруг стал двигаться по-другому. Яростнее. Быстрее. Его атаки стали более грубыми и в них появилось гораздо больше силы. Аоминэ заметил, как цвет его клинков изменился — из чисто алого он стал каким-то грязным, багровым.       «Это что еще за фокус?» — Аоминэ нахмурился. — «Или это какая-то вторая причуда?»       Эта мысль заставила его посмотреть на мальчишку внимательнее. Тот самый «ребенок» директора Незу. Нестабильные способности. Две разные причуды у одного человека — это феномен уровня «Поколения Чудес». Скука, еще минуту назад склеивавшая веки, окончательно улетучилась, сменяясь холодным, хищным интересом бойца.       Аоминэ видел, как парень в несколько движений выводит из строя двух подручных и бросается на главаря. Видел, как он заносит клинок для последнего, смертельного удара. Инстинкты сработали раньше разума. Тело Аоминэ напряглось, готовое к мгновенному рывку. Он уже просчитал траекторию: спрыгнуть, два шага по стене, толчок, перехват. Он успеет. Легко. Выбьет клинок из руки мальчишки за мгновение до того, как тот коснется цели.       Но он не двинулся.       Что-то его остановило.       А затем рука мальчишки замерла в сантиметре от груди бандита. Аоминэ видел его шок, отвращение к самому себе на его лице.       «Хм. Смог. Сам себя затормозил», — эта мысль не вызвала восхищения. И это было гораздо лучше, чем просто очередной псих, не способный совладать со своей силой. Он наблюдал, как Чара, шатаясь, отступает, как спасенная им женщина пытается его благодарить, и как он, игнорируя ее, словно тень, забирается на крышу. На ту самую, где сидел Аоминэ.       «Ну что ж,» — подумал Ас, поднимаясь на ноги и доставая из-за спины пакет с вещами. — «Похоже, скучный вечер отменяется».