Часть 14

Вернулись они домой оживлённо, перебивая друг друга, обсуждая всё, что произошло сегодня в издательстве. Словно не они сидели три часа в душном кобинете ,не они убеждали редактора, что герцог в шлёпанцах — это образ, а не недоразумение. — Видел лицо главреда, когда ты ему «ваш замок» сказал? — смеялся Толя, держа пакеты. — Она чуть не захлебнулась чаем! — Это был дипломатический ход. Я знал, что её обескуражет, — с гордостью заметил Сильвен. — Тактика неожиданности. Ещё в юности пользовался. Один раз — даже с вепрем. Правда, он меня всё равно ранил. По пути домой они зашли в обувной магазин. Уютное пространство с ароматом новой кожи, туфли на полках сияли, как рыцарские доспехи на параде. Внутри играл лёгкий джаз, а продавец — парень с косичкой и серьгой в ухе — смотрел на Сильвена с выражением непонимания и восхищения одновременно. — Вам какую модель? — осторожно спросил он, глядя на шлёпанцы с динозаврами. — Королевскую. Чтобы шаг был лёгким, но звучал как победа, — торжественно сказал Герцог. — И чтобы блестело. В меру. Толя угорал в углу. — У тебя нога сорок шестого, а голос — как у диктора. Продавец сейчас либо убежит, либо в фан-клуб запишется. — Сорок шестой? — переспросил Сильвен. — У нас такие называются «сапоги судьбы». Ладно, запиши. Буду судьбоносным. Примеряли долго. Кроссовки, туфли, даже какие-то лаковые монстрообразные боты с клёпками. В итоге выбрали простые, удобные кожаные полуботинки — «для героя вне поля битвы». И мягкие домашние тапочки с эмблемой льва. — Лев — достойный символ. Будет напоминать мне о доме, — с чувством сказал Сильвен, примеряя тапки. На рынке взяли овощи, свежие фрукты, хлеб и какие-то ароматные булочки, которых Толя давно не ел — всё это казалось вдруг невероятно вкусным и важным. Как будто сам процесс — покупки, разговоры, запахи, — наполнял его жизнью. Дома, разбирая пакеты, они уже вовсю спорили о следующей главе. — Я считаю, она должна быть из знатного рода, — сказал Толя, вынимая помидоры. — Красивая, умная, дерзкая. Спасённая, но не безвольная. — Дерзость — хорошо, — кивнул Сильвен, нарезая хлеб. — Но ты, пожалуйста, не забудь про её формы. Пышные, но не вульгарные. И взгляд — обязательно девственный. Такой, знаешь, чтобы и стыдливо, и с намёком. — Ты точно не хочешь, чтобы я написал эротическую сцену? И поставил возротное ограничение 18+? — Поставь. Но с пометкой: «для ценителей прекрасного». И, кстати, добавь сцену, где она влюбляется в меня при первом же взгляде. — Ты и так всех покоряешь, тебе не кажется, что это уже слегка... эгоцентрично? — Я не виноват, что я такой. В душе Толи будто открылась дверь, давно запертая на ржавый засов. Волна вдохновения хлынула в него, разливаясь по телу — до кончиков пальцев. Он снова ощущал себя живым, настоящим. Тем самым писателем, что когда-то писал по ночам, уставший после смены, но счастливый, потому что слова ложились на бумагу, как музыка. Он хватал блокнот, записывал идеи, не успевая за потоком. Обрывки фраз, описания сцен, диалоги, остроумные реплики. Всё складывалось в единый ритм, в живую, полную юмора и драмы историю. Герцог, словно дирижёр, только подкидывал топливо в этот костёр: — А ещё, а ещё! Надо сцену на арене! Я сражаюсь с огненным драконом, у него шесть голов, и каждая цитирует мудрость. А я — их побеждаю цитатой сильнее! Толя смеялся, записывал, а сам чувствовал, как в нём что-то звенит — звонко, вдохновенно, весело. Он снова писал. И этого было достаточно, чтобы мир снова обрёл краски. *** Ночь накрыла город, как старый, но тёплый плед — с фонарными пятнами на стенах и далёкими звуками редких машин. В квартире было тихо, только в электрическом чайнике лениво булькала вода. Толя стоял на кухне в футболке и трениках, обняв руками кружку с липовым чаем. Из форточки тянуло прохладой, а он всё не мог уснуть. Мозг пульсировал от мыслей и образов, но сердце... сердце сжималось от страха. Он присел на табурет, долго смотрел в кружку, как будто там можно было разглядеть ответ на свой внутренний вопрос. — Ты не спишь? — послышалось из тёмного коридора. Фигура Сильвена возникла беззвучно, как тень. — Не могу, — тихо признался Толя, не оборачиваясь. — Вдохновение пришло... А вместе с ним — страх, что оно уйдёт. Что всё это — временно. И я опять останусь с белым экраном и пустой головой. Как раньше. Сильвен молча подошёл, сел рядом. Его новая пижама в полосочку смотрелась забавно — особенно с гербом льва на тапках. Он взял яблоко с тарелки, задумчиво откусил. — В моём мире, — начал он спокойно, — самый большой страх у воина — это не проиграть бой, а проснуться однажды и понять, что больше не можешь держать меч. Что руки дрожат, спина болит, и ты уже не герой, а просто седой старик. И вот ты сидишь у костра, греешь ноги, а остальные идут в бой. Без тебя. — Вот-вот! — вскинулся Толя. — Именно это. Только вместо меча — клавиатура. И вместо доспехов — майка с пятном от борща. Я боюсь, что проснусь, и снова не смогу ничего придумать. Что всё это — случайность. Герцог, тапки, история... Что я опять стану тем, кто сидит в метро с пустым блокнотом. Сильвен повернулся к нему и посмотрел серьёзно, без своей обычной усмешки. — Слушай, Анатолий. Истории — это не волшебство. Это ремесло. Ты их выдумываешь, как кузнец кует меч. Иногда искрит, иногда болит голова, иногда всё идёт криво. Но главное — ты не прекращаешь. Он положил руку Толе на плечо. — А вдохновение — оно как дракон. Может прилететь, может улететь. Но если ты построишь для него гнездо — вернётся. Всегда. Толя молчал. Только смотрел на пар из кружки. И вдруг почувствовал, как внутри немного отпускает. — Гнездо, значит, — усмехнулся он. — Ну ты и философ, дядя. — Я просто много ел поджаренной мудрости, — усмехнулся в ответ Сильвен. — Особенно с чесноком. Они ещё немного посидели молча. В этой тишине не было неловкости. Только спокойствие и чувство, что всё — пока — идёт так, как должно. — Спасибо, — тихо сказал Толя, глядя в окно. — За то, что ты есть. Неважно, придумал ли я тебя или ты сам пришёл. — Ага. Главное, тапки не придумай мне розовые. А то уйду в другой рассказ, — зевнул Сильвен и встал. — Спи, оруженосец. Завтра великий день — будем описывать любовь. А это, как ты знаешь, — искусство. Он ушёл, а Толя остался сидеть, обхватив кружку. Где-то внутри него дремала усталость, но уже без тревоги. Он ещё не герой. Ещё не мастер. Но он снова в строю. А значит — всё не зря.