Глава IV. Треснувший лёд.

Он узнал не сразу. Сначала — звонок. Тот самый, в середине ночи, от которого сердце сжимается до размера булавочной головки, прежде чем успевает прозвенеть первый гудок. Сначала — голос. Чужой. Ровный. Слишком спокойный, чтобы быть честным. Потом — тишина, в которой нельзя дышать. Потом — отчёт. Официальный. Безэмоциональный. Безжалостный. "Автомобиль. Дорога. Лесной участок. Столкновение с грузовым транспортом. Один погибший. Один пострадавший. Тело опознано по кольцу и остаткам одежды. Тело сильно обгорело." И всё. Цзян Чэн перечитал его только один раз. Слова не укладывались в голове, только гудели в ушах. Он не перечитывал. Он не спорил. Он просто встал и вышел. В сад. Где цвела слива. Он стоял на холодной земле, и лепестки медленно оседали на плечи, в волосы, на сжатые кулаки. Земля под ногами казалась зыбкой, как будто он вот-вот провалится сквозь неё. Он не закричал. Не зарыдал. Он просто не поверил. На миг — дикий, пульсирующий — он подумал: это ошибка. Тело в машине — не он. Одежда могла быть чужой. Кольцо могло соскользнуть, могло быть подброшено. Он же так мог, да? Сбежать. Как тогда, в Пристани Лотоса. Вдруг — пропасть. Потом вернуться, как ни в чём не бывало. С бутылкой. С кривой ухмылкой. И со словами «Ну ты и морду скорчил, А-Чэн!». Он закрыл глаза. И представил этот голос. Эту улыбку. Эти руки, размахивающие в воздухе. Но Вэй Усянь не появился. Чем дольше тянулись часы, тем холоднее становилось внутри. Он разбил чашку. Потом вторую. Он швырнул в стену что-то тяжёлое — даже не посмотрел, что это было. — Ты идиот… — хрипло сказал он. — Ты, блядь, вечно… такой... Он сел на пол. Рядом с осколками. Схватился за голову. — Я же говорил тебе. Я же сказал — не с ним… Он не пришёл в больницу. Не пришёл в морг. Не приходил в первый день. А потом — пришёл. Он стоял за стеклянной дверью палаты. Смотрел на Лань Ванцзи. Хотел ворваться. Закричать. Разбить всё, что попадётся под руку. Кричать, пока не сорвётся голос, пока стены не треснут от боли. Хотел сказать: "Ты вёл машину. Ты должен был его защитить. Ты обещал." Но он увидел его лицо. И внутри всё оборвалось. Он увидел не героя. Не виновника. Не чужого. Он увидел пустую оболочку. Он увидел человека, который уже умер. Просто… не перестал дышать. Он отвернулся. И ушёл.

***

На похороны он пришёл раньше всех. Стоял у могилы. Один. Ветер поднимал пепел с дорожек, гнал по траве клочки прошлого. Надпись на табличке ещё не успели выгравировать — она была временной, деревянной. Он стоял молча. Даже не пытался вытереть лицо, когда подул холодный ветер. — Я не знаю, как теперь жить, — сказал он. Тихо. Без имени. Без адресата. Просто в пустоту. К нему подошёл Не Хуайсан. Они стояли рядом. Ни слова. И это было легче, чем пытаться говорить.

***

Он не вернулся домой. Сидел в машине. В темноте. Дождь шёл тихо. Не барабанил — просто стекал по лобовому. Он не включал фары. Не заводил мотор. Просто сидел. Когда дверь открылась — он вздрогнул. — А-Чэн… Голос. Тёплый. Бережный. Цзян Яньли. Она не задавала вопросов. Не говорила, что "всё будет хорошо". Просто села рядом. — Ты ел? — спросила она. Он не ответил. — Я приготовила суп. С корнем лотоса и рёбрышками. Как ты любишь. Он по-прежнему молчал. И тогда она сказала нечто иное. — Я знаю, ты злишься. — Я не… — он сжал кулаки. Голос дрогнул. — Я не злюсь. — Тогда ты винишь себя? Молчание. — А-Чэн. Ты не мог его спасти. Он вздрогнул. Плечи дёрнулись. Словно от удара. — Я обещал ему, — выдохнул он. — Обещал, что никогда не оставлю. Что не дам… не позволю, даже если он будет дураком. — Он не был один, — сказала она. Тихо. Твёрдо. — Он был любим. До самого конца. Этого хватит, А-Чэн. Он стиснул челюсть. — Я ненавидел, как он жил. Но любил, что он есть. Я не могу без него, он же мой брат. — Я знаю. Она взяла его за руку. Тёплую. Живую. Он позволил себе — впервые — уткнуться лбом в её плечо. Не плача. Просто — потому что больше не мог держаться. — Мы справимся, — прошептала она. — Не потому что хотим. А потому что должны. Потому что он хотел бы, чтобы ты остался. Он не поверил. Но не стал спорить.

***

Он не спал третью ночь. Глаза закрывались, но мысли не отпускали. И снова всплывала та фраза, которую бросил Лань Сичэнь в больнице: Кольцо. Только по кольцу? Почему не по ДНК? Почему не визуально? Почему так быстро закрыли дело? Он не задавал вопросов вслух. Но они возвращались. Каждый вечер. Каждую ночь. Словно трещины под ногами на хрупком льду. Он перебирал их, как чётки. Вэй Усянь не мог умереть так. Он бы не сгорел в машине. Он бы вылез. Спрыгнул. Спасся. Кричал бы. Дрался бы. Он… …уже один раз это сделал. Исчез. И вернулся.

***

Утром он встал. Резко. Не выспавшись. Зашёл в старый кабинет. Открыл ящик. Там лежала тетрадь. Та самая. Дурацкая, с наклейками, где Вэй Усянь иногда писал чушь. Шутки. Мысли. Иногда — что-то важное. Он открыл её. Мимоходом. Бессмысленно. И нашёл строчку. Маленькую. На полях. Почти шутку: «Если вдруг что — не верь глазам. У меня длинная история с исчезновениями.» Он замер. Провёл пальцем по строчке. Вдохнул. И сердце ударило чуть сильнее. Надежда — это ядовитая штука. Он не верил. Но и не выбросил тетрадь. Положил на стол. На видное место. На случай, если всё это — ещё не конец.