Не зря

— Напомни, пожалуйста, зачем мы это делаем? — его голос дрожит от еле сдерживаемых эмоций. Страх, азарт, предвкушение — Эманон знает их все наперечёт. Она улыбается, изящно заправляет за ухо мерцающую золотом прядь и говорит: — Нездоровая скука и здоровая вредность. Чем не повод, а? Он качает головой и устало усмехается. Лицо и шею расчертили шрамы, в памяти — бесконечные ряды не слишком-то удачных авантюр, а он всё ещё ведётся на подначки. Идёт за ней, как послушный щенок за хозяином, ластится. Эманон иногда его даже жаль. Иногда сердце в груди замирает от страха за него, а золотой нагрудник, имитирующий человеческие рёбра, кажется тесным и слишком тяжёлым. Чужим. Но Эманон тут же разбивает наваждение, мстя за краткую вспышку страха ядовитыми словами-иглами. Говорит, говорит и говорит. Прячет дрожащие руки за куполом широкой юбки. — Будто тебе на самом деле нужен повод, — замечает он, и Эманон улыбкой с ним соглашается. Действительно. Повод не нужен. Достаточно только импульса, чтобы сорваться с места, как с тетивы срывается стрела. Найти цель и составить мало-мальски пригодный план. — Ты будешь говорить, — Эманон облизывает губы кончиком языка и стучит когтями по камню, — или взломаешь уже этот клятый замок? — Да, Ваша Тёмность, простите, Ваша Тёмность, — дурачится он и щёлкает в замке отмычками. Тени от факела мечутся по стенам, превращаясь то в дивные узоры, то в страшных чудовищ. В подвале холодно и душно: пальцы зябнут, а волосы на висках мокры от пота. В горле першит от пыли, и Эманон прикладывается к фляге. Вода, поначалу сладковатая, оседает в корне языка полынной горечью. Под рёбрами скребётся дурное предчувствие. Эманон оглядывается, пытаясь понять, что не так. Почему интуиция заходится тревожным воем, а сила внутри натягивается тетивой. Она ловит краем глаза багряный отблеск, слышит громкий треск, но не успевает, катастрофически, преступно не успевает. Подвал сотрясает взрыв. Огонь жадно ревёт там, где всего секунду назад стояла упрямая дверь. Он сползает вниз, оставляя на камне лаково блестящий бордовый след. Обожжённый, переломанный. Слабо улыбающийся ей. — Ты была… — хрипит, едва протискивая звуки сквозь сжатое горло, — пра… ва… Эманон хочет огрызнуться, что она всегда права, особенно в прогнозах чужих жизней. Но она может лишь хватать воздух, немо разевая рот, как рыба, выброшенная на берег. Бросается к нему, судорожно ощупывая шею и сильные запястья. Пульса нет. Дыхания тоже нет. За спиной раздаётся запоздалый грохот и далёкие пока голоса. Эманон оглядывается — разумеется, видит только огонь и тьму — и тихо, отчаянно ругается под нос. Ей нельзя здесь оставаться, а поднять тяжёлое бессознательное — безжизненное! — тело она не могла и в лучшем состоянии. Закрыть… Спрятать в иллюзиях, обмануть стражей и затаиться, надеясь непонятно на что? Слишком опасно. Эманон смаргивает слёзы, застящие глаза, и с силой прикусывает щёку изнутри. Нужно уходить. Немедленно. План безнадёжно провален. Уже в тёмной комнатушке постоялого двора, забившись в дальний угол, она даёт волю краткой истерике. Смеётся, зажимая рот ладонью, вспоминает их знакомство. Тогда они сцепились из-за какой-то мелочи, скалясь друг на друга, как бойцовские псы. Она шипела и плевалась ядом: «Последним, что ты увидишь в своей жалкой жизни, будет истинное чудо — Я». А он рассмеялся, развёл руками, словно говоря: дерзай, девочка, у тебя ничего не выйдет. И тогда она ему поверила. «Отлично, значит, эта «жалкая» жизнь прожита не зря!» Теперь Эманон кривит губы в улыбке и ни капли ему не верит.