Чудо Сочельника.

Приближалось Рождество. Собственно до него оставался только день – пансион был украшен, в воздухе витали ароматы хвои, апельсинов, печеных яблок, корицы и других пряностей, уже несколько дней после сокращенных уроков девочки клеили украшения и делали подарки для сирот из приюта. А Мария решила пройтись по магазинам – конечно город все еще оправляется после разрушительного действия пандемии, но дух Рождества витает в воздухе, и отрадно видеть нарядные лавки и окна домов. Прогулявшись, подышав морозным воздухом, чтобы выветрился запах чернил – подведение полугодового отчета и баланса дались непросто, она решила зайти в булочную на углу недалеко от пансиона. Конечно, слишком часто злоупотреблять сдобой не стоит – судя по фигуре Амелии, она тоже рискует превратиться в …пышечку, но почему бы сейчас не побаловать себя булочками с сахаром? Поколебавшись, она решительно шагнула в сторону лавки, переложив с руки на руку корзинку с покупками – воск для паркета, ленты, еще какие-то мелочи. Настроение было приподнятое, снежок слегка похрустывал под каблуками сапожек. Уже возле самой лавки, протянув руку к двери, она замерла – взгляд цеплялся за что-то, а вот мозг отказывался сознавать увиденное. У стены булочной, под слабым светом газового фонаря, стояла фигурка. Девочка. Её когда-то дорогое, а теперь грязное и порванное платье висело на исхудавшем теле как мешок. Лицо, бледное и испуганное, было испачкано сажей, под глазами – синяки усталости. Она не плакала, не ныла. Она просто робко, стыдливо, словно каждое движение причиняло боль, тянула тонкую ручку к прохожим, шепча что-то неслышное. Жест отчаяния и унижения. Мария шагнула к ней, подошла ближе, сердце необъяснимо сжалось. И тут их взгляды встретились. Она узнала девочку. Это была… Лавиния. Девочка тоже узнала Марию. В глазах мелькнуло узнавание и жгучий стыд, такой сильный, что она попыталась отвернуться, спрятать лицо в воротник, которого почти не было. А еще – крошечная искорка надежды, дрожащая, как пламя свечи на ветру. — Лавиния… Женщина заговорила с девочкой, осторожно коснувшись ее плеча, удерживая на месте. Лавиния Герберт. Та самая надменная, избалованная девчонка, которая всего год назад с презрением покинула пансион, фыркая на "скучные порядки" Минчин. Та, что смеялась над Сарой Кру в дни её роскоши, презрительно кривясь на “дикарские глупости”. Что же с ней произошло за это время? Да, была эпидемия… ребенок мог остаться сиротой… Но произошло что-то еще – что буквально перевернуло весь мир девочки с ног на голову. Это надо выяснить – но не здесь. — Мисс Минчем… простите, я… — Потом. Всё потом. Идём. – Мария стянула с руки перчатку, и сжала ладонь девочки. Бог мой – да она просто ледяная! – Идём! Она потом спросит – что же случилось. А сейчас девочку надо в тепло, покормить, и согреть. Потому что так недолго и заболеть – а в этом времени лечить воспаление легких или что-то еще подобное – настоящая лотерея. Женщина переложила корзинку в другу руку и, крепко держа дрожащую девочку за ладонь, быстрым и широким шагом пошла к пансиону. Лавиния шла, спотыкаясь, уткнувшись лицом в рукав Марии, её плечи содрогались от беззвучных рыданий стыда. В пансионе, отдав корзинку горничной, Мария решительно потащила Лавинию в ванную, отдавая указания найти чистое теплое белье и платье, срочно греть воду, а еще заварить малину и липовый цвет. И да – шерстяные носки, куда сыпануть по столовой ложке сухой горчицы. Пока служанки и горничные метались, выполняя указания, в ванной Мария раздела девочку, поразившись ее худобе, и заодно обнаружив неприятную деталь – волосы придется состричь. В ванную заглянула экономка. — Мисс, Минчем? Вам нужна помощь? — Да, пожалуй. Дженнет, у нас остались запасы чемеричной настойки? — Да, я сейчас принесу. Лавиния густо покраснела. — Бывает. Придется постричь тебя, но волосы отрастут, это не так страшно. – слабый кивок. Тем временем горничные натаскали воды, принесли полотенца и чистую одежду, принесли и воду про запас, Дженнет принесла настойку. — Ну вот, сейчас выкупаем тебя… — Простите… — Ты всё еще ребенок, Лави… И за тебя должны нести ответственность взрослые. Забирайся, смоем это всё… Грязь с девочки едва не текла, но Марии удалось ее отмыть дочиста. Волосы пришлось состричь и вместе с лохмотьями их сунули в мусор на сжигание. Обработав голову девочки, повязали полотняной косынкой, а сверху – платком, соорудив своеобразный тюрбан. Одетая в чистое и теплое, девочка даже слегка порозовела и оживилась. — Вот так. А сейчас пойдем, ты поешь, и заодно расскажешь, что же произошло. — Мисс Минчем – вы меня не выгоните?... — Не говори глупостей. Теперь за тебя отвечаю я. И я сделаю все, чтобы ты стала достойным ччеловеком. Понятно? — Да… Отведя девочку к себе в кабинет, Мария велела принести молока с медом и куриный бульон. Усадив Лавинию, женщина кивнула на кружку. — Пей. Тебе надо согреться. Пила девочка так, словно боялась, что отнимут (а могло быть и так, что отнимали), хлюпая, вцепившись в ручку так, что побелели костяшки. — Никто не отберет. Допьешь – поешь бульона. Допив молоко, девочка начала есть – сначала жадно, судорожно, потом медленнее, словно вспоминая, как это – есть по-человечески. Мария сидела напротив, молча наблюдая. Её лицо было спокойным, но под маской спокойствия бушевал ураган. Едва одолев половину порции, девочка сжалась на стуле. — Расскажи, что случилось? Ведь у твоих родителей были средства… — Папа... спекуляции. Все потерял. Долги... В ноябре... повесился в конторе. – Девочка не плакала. Слезы, видимо, давно кончились. – А мама... воспаление легких. Через неделю. Дом... все продали с молотка. Я... сбежала от кредиторов. Жила... где придется. Потом... на улице. Мне было так жаль, что я не взяла тот шарф и митенки… было бы не так холодно… а еще их можно было бы продать… или обменять на… еду… Голос упал почти до едва слышного шепота. Мария лишь хмыкнула. Да уж. Лавиния посмотрела на нее и вдруг сползла со стула и упав на колени, подползла к женщине, обнимая ее за ноги и заглядывая в глаза. В глазах девочки билась мольба. — Я... я могу мыть полы. Чистить камины. Что угодно, мисс Минчем…. Только... только не обратно туда. Не на мороз. Пожалуйста. — А ну прекрати! Встань! Встань немедленно! Мария рывком подняла залившуюся беззвучными слезами девочку и отвела на диван, садясь рядом и обнимая. — Я рада, что ты наконец поняла, пусть урок и был излишне жестоким. Ты будешь учиться. Ты будешь жить в пансионе. Как и все, ты будешь учиться поддержанию порядка и ведению хозяйства. У тебя будет всё необходимое. И я надеюсь, что ты хорошо запомнила, что не богатство делает нас лучше или хуже, а дела. — Да, я поняла, мисс… — А сейчас тебя отведут в спальню. Ложись. Завтра Рождество. Мария сама отвела ошеломленную, обессиленную Лавинию в спальню девочек соответствующей группы, там как раз была свободная кровать, укрыла одеялом и подоткнула его – как для самых маленьких. — Спокойной ночи, Лавиния Герберт. Всё плохое для тебя уже закончилось. Ведь даже после самой темной ночи бывает светлое утро. — Спасибо… — Спи. Проведя рукой по плечу уснувшей девочки, Мария вышла из спальни. У себя в кабинете она стояла у окна, глядя в ночь. Лавиния… Как сурово ее научила жизнь. Наверное, даже слишком сурово – но этот урок девочка не забудет до конца своих дней. Сейчас детские души восприимчивы как никогда. Но зато эта девочка будет понимать цену всему, что ее окружает. И наверное, в этом и состоит чудо Сочельника: когда скупец познает радость щедрости, нищий – получает золотой и возможность досыта поесть в тепле, больной – исцеление, а нуждающийся – кров и защиту. Она далеко не ангел, но она стала ангелом-хранителем для этих детей. И может быть, где-то там в небесах, Господь видит ее дела, и улыбается… За окном тихо падал снег, укрывая город белым покровом прощения. В пансионе пахло хвоей, воском и надеждой. Рождество начиналось.