Часть 10

Джон

Утро над Винтерфеллом было серым, как пепел. Снег, свежевыпавший за ночь, лежал на земле нетронутым до первых шагов стражи. Он поскрипывал под сапогами, оставляя следы, которые вскоре скроются вновь. Зима ещё не пришла, но на Севере поздним летом то и дело выпадал снег, иногда доходящий до колен. Снаружи пахло дымом, железом и хвоей. Из дымоходов поднимались клубы пара, и по двору сновали слуги с седельными сумками, щитами, флягами с вином и жирной пищей. Собаки рыскали у ворот, рыча на лошадей, а над всем этим витала тревожная, гулкая тишина, которую порой прорезали рёв охотничьего рога и приглушённые команды оруженосцев. Король Роберт Баратеон стоял у крепостной стены, словно часть старого Винтерфелла, объятый мехами и замерший на фоне врат. В руке — рог с вином, на лице — тень былой силы. Некогда он гремел молотом по шлемам врагов, теперь же опирался на охотничий копьё, словно на трость. Его глаза были глубоко посажены, губы сухи, а дыхание тяжелело даже в покое. Но в этом человеке всё ещё дремал герой, хоть и обрюзгший от вина. Поодаль стояла Элианна. Её охотничий костюм цвета хвои с серебристой вышивкой блестел на морозе. Капюшон скрывал чёрные волосы, но не взгляд: глаза горели ярко, как кованные клинки. В лице - спокойствие, в осанке - угроза. Девочка не выглядела напуганной, как другие знатные девицы в её возрасте. Она стояла молча, прямо, как древко копья, не отвлекаясь на шум и суету. - Где Джоффри?! - прорычал король, оборачиваясь через плечо. Его голос эхом прокатился по двору, пугая птиц с зубцов. Из ворот выбежал мейстер Лювин. Лицо его было бледным, а движения - резкими. - Ваше Величество… принц не может ехать. У него сильный жар. Он весь горит, как в пламени. Бредит, называет имена. Он звал вас... принцесса. Король скривился. - Он был здоров вчера! - взревел Роберт. - Это что, проделки богов? Или твоё маковое молоко лишило его разума? Лювин не поднял взгляда. - Это "белый недуг", - произнёс он глухо. - Старые северяне знают его. Он приходит внезапно, как смерть. И не редко уходит забирая детей к богам. Серсея возникла, как тень, из глубины двора. Её чёрные одежды казались траурными, лицо было мраморным, только губы дрожали. - Я остаюсь, - сказала она тихо, почти шёпотом. - Он мой сын. Я не брошу его. Роберт обернулся к ней. - Как хочешь. Мы уходим. -фыркнул король, а затем добавил - Элианна, со мной. Так началась охота.

Серсея

Поздно вечером, когда охотничья группа уже уехала далеко в лес, за ворота Винтерфелла, в покоях принца царила тревога. Жар не спадал, лоб Джоффри был мокрым от пота, дыхание - тяжёлым, будто он поднимался по ступеням замка с грузом на плечах. Серсея сидела у его изголовья, сжимая его ладонь в своей. Её лицо было напряжённым, губы сухими. Плечи затекли, но она не уходила. У изножья стоял Джейме, скрестив руки на груди. - Он бредит, - прошептала Серсея, не глядя на брата. - Шепчет бессмыслицу. Иногда зовёт меня... иногда кого-то ещё. - Мейстер говорит, что это белый недуг, - пробормотал Джейме. - Он должен пройти. Такие лихорадки мучают, но навряд ли так серьезно, как говорил этот старик. Серсея резко обернулась: - "Должен пройти"?! Это всё, что ты можешь сказать? Он мой сын! Наш сын! А ты позволил этому случиться! - Позволил? - в голосе Джейме было больше удивления, чем гнева. - Серсея, я не мог остановить болезнь. Я был с ним вчера вечером - он смеялся, пил вино. Ни кашля, ни жара. Это пришло внезапно. - Ты должен был следить за ним! - взорвалась она. - Он твой племянник, Джейме, как ты говоришь на людях. А ты... ты позволил ему отравиться или подхватить чуму, или что это ещё может быть! - Никто его не травил, - сказал Джейме, но сам взглянул на кубок у постели, как будто в первый раз задумался об этом всерьёз. - Или... ты думаешь, кто-то мог?.. - Нет! - Серсея встала. - Нет. Это болезнь. Всего лишь болезнь. Он поправится. Он должен поправиться. Он наследник. Он лучше Роберта, лучше всех. Он мой совершенный мальчик. Джоффри застонал. Его губы дрогнули, он пробормотал: "...мать... где ты?.. Эли... Элианна..." Имя прозвучало, как всплеск в холодном пруду. Джейме нахмурился. - Он звал Элианну? Серсея напряглась, но через секунду фыркнула: - Он всегда к ней тянулся. Может, из-за того, что она старше. Или просто потому, что Роберт её боготворит. Это ничего не значит. Джейме ничего не ответил. Он подошёл ближе, положил руку на плечо сестры. - Мы проследим, чтобы он выздоровел. Всё будет хорошо. - Если он умрёт... - прошептала Серсея, - я сожгу весь Север. Я клянусь. Он не умрёт. Он не посмеет умереть. И в эту ночь, когда первый луч солнца прорезал снег и лёд, Джоффри Баратеон уже не дышал.

Джейме

Позже, оставшись один у погасшего очага, Джейме Ланнистер долго смотрел на сожжённое полено. Свет мерцал в его глазах, но внутри было темно. Он чувствовал, как под рёбрами поднимается волна не гнева - вины. Неясной, тягучей, как боль в старом шраме. Он не любил Джоффри - не так, как любил бы законного сына, не так, как мечтал бы любить того, кто стал бы продолжением его чести. Джоффри был капризным, жестоким, упрямым… но он был их сыном. Его и Серсеи. Их общей тайной, их проклятием, их гордостью. И теперь он лежал мёртвый, беспомощный, с глазами, уставившимися в потолок. - Я ничего не смог сделать, - прошептал Джейме. - Чёрт возьми… Он провёл ладонью по лицу. Серсея винила его - конечно. Она всегда искала виноватых. Но в её голосе была паника, не злость. Она теряла не просто наследника - она теряла смысл. А он… он терял часть себя, и это было неожиданно больно. Он вспомнил слова Джоффри - "Элианна". Почему? Что связывало его сына с племянницей, с этой странной девочкой с глазами льда? Он знал, что между ними не было любви. Но неужели… Он не доверял Элианне. Она была слишком похожа на Серсею, но в ней не было ни одной трещины, через которую можно было бы заглянуть. Она наблюдала, но не говорила. Она играла в молчание, как с оружием. И Джейме - который умел читать лица - в ней не видел дна. Он встал, медленно. За стенами замка выл ветер. Джейме подошёл к окну, вгляделся в серый снег. Если она действительно как Серсея… тогда он знал, на что она способна. И это пугало его больше, чем смерть Джоффри. Он молча поклялся себе: он будет смотреть. Слушать. И если в её пальцах правда был яд - он сделает то, чего не смог сделать с Серсеей. Остановит - прежде чем станет поздно..

Джон

Лес, куда они въехали, был старым, сырым и угрюмым. Стволы деревьев вздымались ввысь, словно колонны древнего храма. Ветви скрипели, под тяжестью снега, а под копытами лошадей трещал лёд и смерзшиеся листья. Воздух был свежим, с привкусом сосны и холода, и всё казалось неподвижным, будто сама природа затаила дыхание. Собаки чувствовали запах. Псы метались по тропе, воя, иногда прячась за ногами охотников. Следы зверя были явными - огромные отпечатки копыт в рыхлом снегу, глубокие, словно хотел чтобы его нашли - Кабан, - произнёс Нед. - И крупный. - Самец, - добавил сир Барристан. - Должно быть, старый. Они становятся злее с годами. Король лишь рассмеялся: - Отлично! Мне не терпится вонзить сталь в его брюхо! Но в этот момент лес ожил. Хруст веток, резкий скрежет, визг - и из чащи вырвалось нечто тёмное. Кабан. Громадный. Его клыки были как кинжалы, чёрные глаза - налиты кровью. Он бросился - не на короля, не на собак. Прямо на Элианну. - Нет! - крикнул кто-то. - Назад! Но было поздно. Джон не думал. Он бросился вперёд, инстинкт сильнее разума. Он подставил грудь между зверем и девочкой, выставив кинжал. Удар. Визг. Боль. Джон рухнул в снег, а кабан перевернулся, пронзённый клинком и стрелой. Он чувствовал тяжесть на груди. Это была Элианна. Она смотрела ему в глаза. Лицо её было белым, как снег, но внезапно, от понимания того, насколько они сейчас были близко друг от друга, она стала краснеть. - Ты жив? - прошептала она. - Теперь да, - прохрипел он. Роберт появился рядом, его дыхание парило в воздухе, он поднял дочь и подал руку Джону. - Храбро, - сказал он. - Очень храбро. И достойно. Не каждый взрослый рискнул бы ради моей дочери. Он замолчал, затем добавил: - Я это запомню.

***

Они вернулись в лагерь, когда солнце уже клонилось к закату. Тени становились длинными, факелы трепетали под открытым небом. В центре лагеря горел огонь, там запекали того самого кабана, все пировали. Но Роберт сидел отдельно. Он не пил — он размышлял. Джон сидел поодаль, спина и плече всё ещё болели, но он держался прямо. Его взгляд был устремлён в огонь. - Ты хотел на Стену, - сказал Роберт, глядя на него. - Я знаю, твой отец сказал мне об этом. Думал, так будет лучше. Но нет. Стене ты не нужен. Ты нужен моей дочери. Пес один не справляется в той мере, в которой должен. - Мой лорд... - начал Джон, но Роберт поднял руку. - Ты спас её. Ты пролил кровь. Я видел, как ты стоял между ней и смертью. Это не дело простого бастарда. Это - достойный подвиг рыцаря. Он повернулся к Неду. - Я хочу, чтобы он стал рыцарем. Но я не позволю бастарду береч жизнь и честь моей крови. Он не Сноу. Теперь он Старк. Белый Плащ. Её второй щит и меч. Нед долго молчал. Пламя отражалось в его глазах, словно он видел в нём былое. - Пусть так, - произнёс он наконец, тяжело выдыхая воздух из груди. - Если уж ты решил, Роберт, спорить бессмысленно. Король усмехнулся. - Завтра. При всех.

***

Утро следующего дня, когда все вернулись в Витнтерфелл, было особенно холодным. Снег снова выпал за ночь, и двор Винтерфелла утонул в белизне, как в саване. У подножия главной лестницы собрались воины, лорды, слуги. Лица были серьёзными, в глазах - ожидание. Ветер трепал знамёна Старков и Баратеонов, заставляя их хлопать, будто барабанный бой перед сражением. Джон стоял на коленях, покрытых порошей. Мех его плаща был подбит волчьим мехом, но холод пробирался сквозь броню. Его руки были обнажены, пальцы свело от мороза, но он не дрогнул. В этот день он отказывался быть бастардом. Он был - сталью. Перед ним - король Роберт. В руках он держал длинный меч с золотой рукоятью, украшенной оленем. Лицо его было сурово. За спиной короля стояли Нед, Барристан и Сандор Клиган. Слева - Элианна. На ней был длинный синий плащ, меховой воротник поднят. Она не улыбалась. Но её взгляд - неотрывный и ровный - был крепче клятвы. - Джон Сноу, - громко сказал Роберт. - Ты родился бастардом, но поступил, как рыцарь. Ты защитил мою кровь, кровь Льва и Оленя. Ты проявил храбрость и верность. Ты пролил кровь ради чести. Он поднял меч. - Во имя семи богов, во имя долга, чести и верности, я нарекаю тебя рыцарем. Джон Старк. Меч принцессы. Щит короля. Белый Плащ. Клинок коснулся плеча - правого, левого. Джон поднял голову. Снег падал на его лицо, таял на губах, как благословение. - Встань, сир Джон Старк, - произнёс король. - И носи свой белый плащ с гордостью, не посрамляя чести. Слова короля звенели в ушах, как бой башенных колоколов. Джон медленно поднялся на ноги, но внутри чувствовал, будто всё ещё стоит на распутье. Вчера он был бастардом, готовым покинуть всё ради холодной стены, где не было ни славы, ни любви, ни надежды. Там, за Валом, его ждала тьма, где можно было затеряться навсегда, и это казалось честным. А теперь - он Старк. Он рыцарь. Он стал щитом дочери короля, той, что горит, как пламя в сердце зимы. Судьба, словно смеющаяся с него старуха, кинула кости - и вместо черного стал белый, вместо изгнания - честь. Он не знал, благодарить ли богов… или бояться. Потому что белый плащ может стать оковами куда крепче цепей Ночного Дозора. Толпа зашепталась. Где-то в глубине двора кто-то начал аплодировать, неуверенно, но искренне. Элианна сделала шаг вперёд. Её руки были тонкими, но уверенными. Она сама накинула на его плечи плащ - белый, тяжёлый, с вышитым гербом Старков и Золотым Оленем на вороте. Их пальцы коснулись друг друга - и Джон почувствовал, как время остановилось. Она посмотрела в его глаза. Её взгляд был холоден и ясен, но в глубине сверкнуло пламя. Пламя, которого хватило бы, чтобы сжечь старую Валирию вновь. И Джон понял: он теперь связан с ней. Не приказом, не плащом - чем-то большим.

Серсея

Серсея Ланнистер сидела у глухой стены своих покоев, скрестив руки и сжав кулаки до боли в суставах. В комнате было тихо, слишком тихо - как в гробнице. За окном метель стлалась по крышам, как саван. Она не плакала. Слёзы были для слабых, а она не имела права быть слабой. Её сын - мёртв. Её свет, её гордость, её венец. Всё, что она строила, к чему стремилась, ради чего терпела Роберта, улыбалась врагам, прятала своё истинное лицо… всё рассыпалось за одну ночь. В жару, в крики, в последнее "мама"… Она вспомнила, как держала его руку. Как он ещё был маленьким и щурился от солнца, а она гладила его по золотым кудрям. Как он обещал стать великим. Королём, не похожим на Роберта. Её королём. Её львёнком. Теперь же он лежал холодный. Убитый. Болезнью или ядом - какая теперь разница? Она не спасла его. Не увидела вовремя. Не вырвала из рук смерти, как мать должна. А значит - она подвела. И ещё хуже - она осталась. Без него. Без опоры. Мир снова стал опасен. "Элианна", - шепнул голос в голове. Джоффри звал её. Почему? Почему её, а не мать? Почему он умер - а она осталась? Серсея встала. Её тело дрожало, но не от страха - от ярости. Она клялась. Если кто-то виноват в его смерти - она найдёт его. И когда найдёт… никакая сталь не спасёт. Ни король, ни Старк, ни щит. Месть будет её молитвой. А её мёртвый сын - богом, которому она принесёт всех виновных в жертву.

Джон

Когда они вошли в большой зал, тишина обрушилась на них, как камень, сброшенный с башни. На пороге зала стоял Тирион Ланнистер. Его лицо было не столь насмешливым, как обычно, и даже вечно полупьяный взгляд приобрёл резкость. - Принц Джоффри мёртв, - сказал он. Голос его не дрожал. - Умер на рассвете. Его тело ещё тёплое, но дух уже ушёл. Он звал мать… и принцессу. Роберт сжал кулак. Вино в его кубке качнулось. Он не глядел на Тириона. Лишь опустил голову. Ноги его дрожали, но он стоял. Короля предал не заговор, а судьба. Словно по сигналу, в зал ворвалась Серсея. Не вошла - именно ворвалась, как буря. Волосы спутаны, платье сбившееся, лицо мертвенно-бледное, с багровыми пятнами на щеках. - Где она?! - выкрикнула она. - Где эта дрянь?! Её голос разносился, как крик птицы смерти. Люди расступались. Даже псы в углу сжались в клубки. Элианна стояла у стены, безмолвная. Руки в перчатках, лицо спокойно. В её глазах была решимость. Не упрямство ребёнка - спокойная уверенность хищника, знающего, чего ждать. - Ты! - закричала Серсея. - Это ты! Ты убила его! Я знаю! Ты отравила его, как отравила всё, к чему прикасалась! Тварь! Ведьма! Она кинулась вперёд. Руки её вытянулись, как когти. Но между ними возник Джон. Меч его не был обнажён, но взгляд - был сталью. - Назад, - произнёс он. Он схватил её за запястья. Тонкие, дрожащие, но с яростью львицы. - Ты... - Серсея задыхалась. - Ты ничтожество! Бастард! Ублюдок! Думаешь, защитишь её от меня?! Ты проклят, как она! - Довольно, - сказал Эддард Старк. Его голос прозвучал, как холодная вода на раскалённое железо. Роберт шагнул вперёд, лицо его пылало гневом. Он схватил Серсею за локоть, оттолкнул от Джона и Элианны, словно прогонял бродячую псину от очага. - Хватит, женщина! - прорычал он. - Ты королева, а не ведьма из балагана. Хочешь рвать когтями - рви стены своих покоев. Серсея пыталась вырваться, но король держал крепко. Он взглянул на стражу. - Уведите её, - приказал он. - Заприте в покоях. До дня отбытия, ни шагу за пределы. Ни одного слова. - Роберт! - взвизгнула она. - Ты позволяешь этой змее жить под одной крышей со мной?! - Это моя дочь, - отрезал он. - И хочешь ты того или нет - она и твоя дочь тоже, если ты коснёшься её хоть словом, я прикажу отрезать тебе язык, а затем и твои руки, которые ты посмела протянуть к ней. Королева замерла. Её губы дрожали, глаза налились слезами, но она больше не кричала. Стража отвела её прочь под взглядами гостей, которые отворачивались, будто не слышали её падения.

Элианна

Пёс шагнул вперёд, наклонился к уху Элианны. - Пошли, принцесса. Здесь тебе не безопасно. Они ушли. Серсея закричала вновь, но голос её сломался, как и она.

***

Позже, в своей комнате, Элианна стояла перед зеркалом. За окнами падал снег. Пахло ладаном, воском и сталью. Её комната была тёмной, с высокими стенами и тканями цвета сажи. Она сняла перчатки, медленно, с достоинством. Подошла к зеркалу, коснулась губ. В отражении - не девочка, не принцесса. Там стояла королева. Холодная. Целеустремлённая. Победительница. На губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Ни тени сожаления, ни сомнений. Только удовлетворение. План шёл идеально.