Часть 11

Элианна

На утро в верхней башне, за толстыми гобеленами и шёлковыми занавесями, сидела Элианна. Рядом, на скамье, лежал её плащ и меч в ножнах, а в руках она держала старую куклу - почти забытая, но неожиданно нужная находка среди собранных в дорогу вещей. Она думала о Джоффри. Но теперь, когда чувство триумфа и решимость улеглись, её накрыли воспоминания. Вспомнилось совсем другое время - то, что давно похоронено под толстым слоем пыли, среди стен Красного замка. Ей было три года, когда мать впервые запретила ей подходить к люльке новорождённого Джоффри. Она стояла в дверях покоев, в тонком платье, не в силах понять, почему нельзя посмотреть на малыша. Она хотела лишь дотронуться, погладить его крошечную ручку, как когда-то её гладила мать... Нет, не мать. Кормилица. Но Серсея, красивая, грозная, как статуя, резко закрыла перед ней дверь. - Уйди. Не прикасайся к нему, - сказала она, и в голосе не было ни капли материнства. Лишь приказ и страх. Прошёл год. Элианне было уже четыре, когда однажды, гуляя в садах с септой, она заметила Джоффри, шатающегося, как цыплёнок, между клумб. Он подошёл сам. Обнял её за талию - неуверенно, но от всего сердца. И в этот миг Серсея вынырнула из-за колонны, сорвалась с места и выдернула сына, будто испугалась, что девочка обожжёт его одним взглядом. - Не приближайся к нему! - закричала она тогда. - Ты не должна подходить к моим детям. И после - всегда был контроль. Слуги. Мейстер. Стражники. Элианну будто обнесли невидимыми стенами, чтобы не дай бог она не сделала ничего "опасного" рядом с братом. Словно её детские руки были кинжалами, а её дыхание - ядом. Потом пришли годы холода. Джоффри уже сам сторонился её, смеялся, отпускал колкости: "Ты словно мужчина, сестра", или: "Отец любит тебя, потому что не знает, кто ты на самом деле, но мама знает, что ты змея, от того и не любит тебя". Он плевал ядом, а она училась плевать в ответ. Она отвечала ему тем же, чтобы не быть слабой. И всё же он был её братом. Пусть ранил, пусть пугал, но был связан с ней кровью. А теперь - его нет. Он мёртв. Умер от яда, который она подмешала - из страха, из убеждённости, что мать готовит нечто тёмное, что Джоффри станет её орудием. Она спасала себя, спасала отца, а возможно - всё королевство. Но теперь… теперь всё, что она могла чувствовать, - это вина. Она помнила, как он был младше. Как просил её показать, как держать меч. Как кидал ей в лицо лепестки с башен. Как вцепился в её руку в первый день в замке. Джоффри был жесток, да. Но он был ребёнком. Братом. Её братом. И она убила его. Посмела ликовать. Теперь же - только тишина. Невозможно рассказать ни отцу, ни кому либо еще. Это была её ноша. И если плащ Джона был белым в знак чести, то ее честь была запятнана братоубийством. Элианна прижала куклу к груди. Впервые за долгое время - не как принцесса, не как пламя, не как орудие. А как девочка, которая осталась одна среди теней своих выборов. Она взвыла и упала на колени. Тихо. Так чтобы никто не слышал. Она молила богов простить ее. Молила брата.

Сандор

Сандор Клиган не привык к сомнениям. Он жил в мире, где клинок решал споры быстрее слов, а страх - лучший аргумент. Но сейчас, наблюдая, как вьючные лошади топчут снег во дворе Винтерфелла, он чувствовал странную тяжесть. Смерть Джоффри не тронула его. Принц был мелким тираном с лицом ангела и сердцем гада. Псу доводилось видеть, как он пинал собак, издевался над слугами и подначивал его самого, когда думал, что мать рядом. Он не оплакивал мальчишку. Но в смерти Джоффри было что-то... неестественное. Быстрое. Тихое. Непривычное. В представлении Сандора смерть приходила с мечом, с криком, с пламенем. Здесь - только жар и тени. Серсея металась, как раненая львица, и всё чаще бросала взгляды на дочь. Сандор это замечал. Он не знал, что именно сковывало королеву, но понимал: если бы она могла - давно бы сорвала с девочки плоть. А потому держал руку ближе к мечу. Он бросил взгляд на Элианну. Она держалась прямо, молча, без истерик. Не играла в скорбь - и это было честнее, чем многие всхлипы. Но в её глазах была тень. Сандор знал такие глаза: у тех, кто видел слишком много. Или сделал что-то, чего нельзя забыть. Он тряхнул головой, отгоняя мысли. "Она - дочь короля. А я - её щит. Это всё, что мне нужно знать". Но нечто зудело внутри. Что-то невысказанное. Недосказанное. Что-то, что пахло не сталью, а ядом. Он не знал, в чём дело. Но знал одно: когда правда выйдет наружу, лучше быть тем, кто стоит между ней и остальными.

Кетлин

Королевский караван готовился к отъезду: Эддард Старк, принявший предложение Роберта стать Десницей, должны были отправиться с королём в столицу и забирал с собой дочерей и Брана. Кареты и кони были готовы, меха и провизия упакованы, а слуги спешили во дворе, заливая рассветной суетой угрюмый холод утра. Но внутри крепости Винтерфелла, за тяжёлыми стенами, сквозь которые не проникал ни ветер, ни свет, копились молчаливые тени мыслей и тревог. Сердце замка било тревожно, точно само предчувствовало, что с этим отъездом всё изменится. Впервые за много лет Кейтилин не вышла провожать мужа. Она стояла в глубине своих покоев, кутаясь в мех. Нед пришёл к ней перед отъездом. Он был в плаще с вышитым на нем гербом Дома Старков и знаком десницы на груди. Она не сказала ни слова, пока он говорил о долге, о том, что Роберт нуждается в нём, что он должен поехать. Но всё, что звучало в её голове - слова короля, обращённые к Джону. - Ты позволил ему назвать его Старком, - только это она сказала, почти шепотом, когда он собрался уходить. Нед остановился, но не обернулся. - Он спас его дочь. Он заслужил имя. И... он мой сын. Кейтилин отвернулась. - Ты позволил его возвести. Сделать его рыцарем. Белым плащом. Старком. Как ты объяснишь это Роббу? Как защитишь его и его детей, которые однажды появятся? Как ты объяснишь это мне? Он не ответил. И, может быть, потому что не было ответа. Он просто ушёл - в тень коридоров, в морозное утро, к ждущему королю. А Кейтилин осталась - с обидой, что жгла сильнее, чем северный холод. Кейтилин Старк стояла у узкого окна своей опочивальни, прижимая к груди руки, будто сама себе не доверяла. Она пыталась молиться, но слова не шли. Её мысли были заняты не смертью принца, не тревожной тенью Серсеи, не даже дочерью короля - её терзал один образ: Джон Сноу. Нет. Джон Старк. Он больше не бастард. Не просто мальчик, оставшийся в Винтерфелле как призрак юности Неда. Он теперь - Старк. Рыцарь. Белый плащ. Признанный. "Он защитник принцессы", - сказала себе Кейтилин. Но в глубине души она слышала другое: "Он угроза". Если Роберт признал его… если дал ему имя, дал ему силу, дал ему повод остаться в столице… Что, если однажды он откажется от плаща? От службы? Что, если он придёт за Винтерфеллом? Он ведь сын её мужа. Так похож на Неда. И пусть не по закону - по крови он брат её детям. А теперь - на равных. "Он не Робб. Не Бран. Не Рикон", - шептала она про себя. - "Но что, если люди забудут? Что, если Джон станет знаменем, которое другие поднимут, когда увидят, что он не просто бастард, а признанный Старк?" Она не желала ему зла. Но она желала мира своим детям. А Джон - теперь препятствие. Что если лорды выберут его. Теперь всё, что некогда казалось случайной слабостью мужа, теперь внезапно стало угрозой, которую нельзя было игнорировать.

Робб

Робб Старк, в отличие от матери, не смотрел на Джона с тревогой. Он смотрел на него с неожиданным... восхищением, перемешанным с тревожной мыслью, которую он не осмеливался произнести вслух. Он радовался за брата. Джон заслужил это - поступком, храбростью, преданностью. Но с этой радостью пришло и другое чувство, незнакомое, как первый лёд под ногами. Он впервые подумал: а что будет потом? Джон - теперь Старк. Не Сноу. Не бастард. А признанный. Любим королём. Будет уважаем рыцарями. Назначен телохранителем принцессы. И не просто телохранителем - он стал символом. А если отец не вернётся из столицы? Если не будет Роберта? Что скажут люди? Что выберут лорды севера, когда имя Джона Старка будет звучать в залах, а сам он - возвышен? Робб ненавидел себя за эти мысли. Джон не виноват. Но теперь... теперь они были равны. По имени. По праву. И, может быть, однажды - по претензиям. Он стиснул зубы и выдохнул. Ему не хотелось соперничать. Но нужно было быть готовым. Потому что мир не оставлял детям лордов права на слабость.

От автора

В зале, у огня, Арья яростно чистила тонкий и легкий меч, подаренный Джоном, Иглу, сверкая глазами. Она была полна решимости - Джон стал рыцарем, а значит, и она сможет стать кем-то большим. Если брат смог - почему не она? В глазах девочки горела искра будущей волчицы, и в её воображении она уже была наравне с Джоном. Сансa же смотрела на него с новым интересом - не совсем благосклонным. Признание Джона означало, что все устоявшиеся представления рушатся. Мир, где она - дочь лорда, а он - бастард, вдруг стал зыбким. Все чему ее учили септа с матерью в один миг рухнуло. Её взгляд был осторожным, изучающим. Бран и Рикон были ошеломлены, но для них ничего не поменялось, Джон как был так и остался для них братом, и как и Робб он был для них примером для подражания. А теперь они мечтали стать рыцарями, чтобы также как Джон хранить жизни королевской семьи. Чтобы о них сочиняли песни менестрели.

Джон

Джон чувствовал взгляды. Не только Робба, не только Сандора или Эддарда - все теперь смотрели на него по-другому. Он чувствовал вес белого плаща на плечах, будто тот был соткан не из ткани, а из клятв, крови и ожиданий. Он больше не был Сноу. Его имя - теперь часть великого дома. Его доля - служить. Он думал о Стене. О Ночном Дозоре. О братьях, которых он так и не обрел. О жизни, которую считал своей судьбой. Там было просто. Темно, холодно, но просто. Там он мог бы исчезнуть, раствориться в забвении. А теперь - наоборот: все ждали от него чего-то. Ожидания были как цепи, только более тонкие и более прочные. "Что, если я не справлюсь?" - мелькнуло в голове. - "Что, если белый плащ окажется пятном, а не знаменем?" Он вспомнил Роберта. Его хриплый смех, тяжёлую руку на плече. "Он спас мою дочь" - вот почему. Не долг. Не родство. Просто один поступок. Один миг. Судьба шепчет в такие мгновения - и ты либо подчиняешься, либо теряешь всё. Он перевёл взгляд на Элианну. Она стояла немного в стороне, как всегда - особняком. Но теперь между ними было что-то невидимое. Он должен был защищать её. Быть её щитом. Но часть его понимала: она сама по себе целая стена. Иногда - выше, чем он мог себе представить. Он не знал, куда приведёт этот путь. Но теперь он шёл не один. Он - Старк. И его поступки отныне будут частью великой истории. Хотел он того или нет.