Часть 14

Джон

Джон стоял неподвижно, как статуя, в тени колоннады, что вела от башни Мечей к солнечному саду. Белый плащ висел на его плечах, тяжёлый не от ткани, а от значения. Он ощущался как нечто чуждое, наложенное на плоть, как печать - не столько чести, сколько долга. Меч, теперь официально королевский, висел на боку, но он чувствовал его, как холодный приговор. В столице солнце било с немилосердной силой. Люди внизу смеялись, торговались, ссорились. Всё кипело, как котёл. Но Джон не чувствовал себя частью этого мира. Здесь каждый человек был не тем, кем казался. Здесь слова значили меньше взглядов, а улыбки скрывали жало. Он не был сыном - ни Эддарда Старка, ни короля, несмотря на слова Роберта. Он был… тенью. Тенью между двумя мирами, между Севером и Югом, между честью и выживанием. Он был не рыцарь - а оружие. И чувствовал это каждой жилой. Он вспоминал разговор с Робертом, как тот положил руку ему на плечо. Та рука была тяжела, но в ней было нечто большее - одобрение, которое Джон не искал, но не смог отвергнуть. "- Ты будешь её щитом, - сказал он. - Ты - меч, Джон. Не сын, не бастард. Плащ. Но из тех, что не рвутся." Он сказал это с пьяной нежностью, но в глазах было что-то истинное. Что-то отцовское, и одновременно - отчаянное. Будто Роберт пытался оставить след, зная, что скоро всё изменится. И в ту секунду Джон впервые ощутил: он нужен. Не как тень, не как напоминание, а как сила. Но нужность - это тоже рабство. Что, если завтра ему скажут убить? Что, если выбор окажется между Элианной и клятвой? Или между правдой и королём? Джон не знал. Он просто стоял - и учился молчать так, как учатся дышать в воде: без права на воздух. Он подумал о Севере. О холоде, в котором правда звучит яснее. Там не прячут меч за спиной. Там говорят прямо - или молчат. И если он остался там, на Стене… может, он был бы свободен. Но теперь он - в оковах белого. И всё же внутри, где-то глубоко, теплела одна мысль: он нужен. Наконец-то - нужен. Даже если мир хочет использовать его. Он сказал это с пьяной нежностью, но в глазах было что-то истинное. Что-то, чего Джон не мог отвергнуть, как бы не хотел. Он спустился в тренировочный двор. Там Барристан Селми обучал молодых оруженосцев. Джон наблюдал за его движениями - они были точными, чистыми, без украшений. Он сам потренировался с одним из гвардейцев. Удары, защита, шаг, поворот. Всё было механически выверено, но в душе - пустота в перемешку с тривогой.

***

Позже он оказался в библиотеке. Где-то здесь работал мейстер Пицель с архивами. Джон искал карты. Но на самом деле - искал тишину. Он открыл старый манускрипт, о героических подвигах гвардейцев былых лет, и поймал себя на мысли, что мечтает о Стене. "Я должен был быть там. В чёрном. В снегу. А не в этом городе, где мечи сверкают только в спину." Только мысль об Элианне возвращала ему твёрдость. Он должен был быть рядом. Не ради Роберта, не ради Белого Плаща - ради неё. Ради того, что она выбрала путь, которым он бы сам пошёл, если бы был смелее.

***

Вечером он пересёкся с Тирионом. Тот сидел в винном зале один, куря трубку, рядом стоял графин с вином и второй кубок, будто он ждал собеседника. - Вижу, ты осваиваешься, Старк, - сказал он, делая ударение на его имени, не поднимая глаз. - Или должен говорить - Сир? Без имени? - Я ведь не стал иным человеком от слов короля, - отозвался Джон. - Только обязанностей прибавилось. - Обязанности... - Тирион усмехнулся, растягивая слово, словно смакуя. - Прекрасное слово, не находишь? Как вежливая форма рабства. Слово, за которым прячутся кандалы. Я носил их с рождения - ты надел их вчера. Но вес, как вижу, уже ощущаешь. Он жестом предложил Джону кубок. Тот отказался, но остался стоять рядом, опершись рукой о каменный край колонны. - Удивительно, - продолжил Тирион, - как быстро герои становятся удобными символами. Ещё вчера ты был ублюдком на севере. Сегодня - белый рыцарь. Завтра, возможно, мишень. Или пёс на поводке. - Я не собираюсь быть ничьим псом, - глухо сказал Джон. - Нет, конечно, - Тирион кивнул, - никто из нас не собирается. А потом наступает утро, и ты просыпаешься с ошейником. Только он сделан не из кожи, а из слов. Присягнул. Поклялся. "Я служу и защищаю". Звучит благородно - пока ты не поймёшь, кого именно ты защищаешь. Джон ничего не ответил. Он чувствовал, как в груди что-то сжимается. - В этом городе, - добавил Тирион тише, - верность - это не клятва. Это валюта. Её покупают. Ею расплачиваются. И иногда - ею убивают. Они молчали. И молчание это было тяжёлым, как камень. Джон смотрел на багряное вино в кубке, как на кровь. А Тирион смотрел в пламя. - Мы все тут ждём, - произнёс он наконец. - Ждём, когда нас предадут. И Джон понял: в этих словах - правда. Без прикрас. Без украшений. Правда, которую он уже знал, но не хотел признавать. В этом городе слова о верности были самым слабым из заклятий.

Серсея

Серсея сидела у окна своей спальни. Вуаль траура всё ещё покрывала её волосы, но её глаза были сухи. Уже давно. Она не плакала. Она не могла. Её горе стало камнем, раскалённым и немым. Внутри не было рыданий - только ровный, тяжёлый жар. Тот, который сжигает изнутри, не оставляя следов. Так скорбят те, кто не может позволить себе слабость. Комната была тиха. Даже служанки боялись шелохнуться. Воздух был застывшим, как в мавзолее. Она держала в руке золотой медальон - тот, что подарила Джоффри в детстве. Внутри - локон волос и крошечная записка, где рукой ребёнка было написано: "Мама, я тебя люблю". Её губы дрогнули. Пальцы сжались. Медальон хрустнул, не выдержав её ярости. Сталь и золото были бессильны перед её горем. Как бессильными оказались мейстеры, молебны, проклятия. Как бессильной оказалась она. - Он был моим, - прошептала она. - Мой лев. Мой Джоффри. И вы все его забрали. Один за другим. Вашими взглядами, словами, молчанием. Голос её был не громким, но звенел в тишине, как колокол. Она прошлась по комнате. Под платьем шаги были хищными. В голове гремели слова Роберта: "Пойдём на охоту. Пусть мальчик останется". Он не пришёл, когда Джоффри звал. Он даже не заплакал. "Он его и не любил, - подумала Серсея. - Он никогда не любил ни одного из них, кроме этой змеюки Элианны. Только пить, есть, трахать шлюх и вспоминать Лианну. А я? Я осталась. Я любила. Я создала, выносила, вскормила короля. А они… они отвернулись." Она подошла к зеркалу. Коснулась лица. Оно ещё было молодым. Ещё - красивым. Но боль в нём становилась резьбой. Каждая морщина - вырез по сердцу. Она подумала о Джейме. Он страдал. Да. Но по-своему. Слишком тихо. Слишком по-мужски. А она… она одна. И должна быть сильной. Не ради себя - ради Томмена и Мирцеллы. Ради образа львицы, что не даст пасти свой прайд. Ради той девочки, которой больше нет. Но пока - ради мести. Внутри неё жило пламя. Не то, что согревает. То, что очищает. Она не знала, кто убил её сына. Но в душе уже шёл суд. И он был беспощаден. "Если я не узнаю, кто это сделал, я уничтожу всех, кто был рядом", - подумала она. И в первый раз за долгое время - почувствовала не боль. Теперь у нее есть цель. Она позвала Вариса. Тот прибыл тихо, как прилив в тумане. - Убийца был один, - сказал он, кланяясь. - Но за ним кто-то стоит. Уверен, Ваше Величество это уже знает. - Я хочу знать имена, - холодно сказала она. - Всех, кто не защитил. Всех, кто был рядом. Всех, кто мог шептать слова проклятия. Пусть они заплатят. Все. - Ваш гнев… понятен, - сказал Варис. - Но он не должен ослепить вас. Есть более тонкие пути. - Я больше не иду по тонкому пути, евнух, - прошипела она. - Я иду по лезвию. Пусть режет, но впереди - трон. А я одна уцелею. Он склонился. Она знала, что он её боится. Но и это - часть игры.

Варис

Варис шагал по коридору, как тень. Его движения были мягкими, плавными, почти незаметными - как прилив в безлунную ночь. Но в глазах - хищная сосредоточенность. Он был евнухом, шутом, дворцовым призраком. Но в этих стенах он был ещё и памятью. Он помнил всё. И знал больше, чем многие осмеливались догадываться. Достаточно было подумать, а Варис уже предугадывал какой шаг совершится тем или иным человеком в королевстве. Ночь обнимала Красный замок. Свечи догорали в нишах. Пахло воском и старой тканью. Варис любил это время. Оно было благосклонно к наблюдателям. Он вошёл в пустой зал, где у окна уже ждал Ренли. Молодой Баратеон был в зелёном, без лишней пышности. Его лицо было спокойным, но в пальцах дрожала зажатая лента. Она принадлежала кому-то из Тиреллов - напоминание или приманка. - Ты сказал, что у тебя новости, - начал он. - У меня - понимание, - ответил Варис. - Джоффри мёртв. Но город жив. И в этом городе вакуум власти - не пустота, а орудие. Его кто-то заполняет. Тишина может быть громче крика, милорд. - Ты думаешь, это был заговор? Против него? Или против королевы? - Против их иллюзий, милорд, - сказал Варис. - Иллюзий порядка. Иллюзий родства. Слишком много людей знали. Джон Аррен. Возможно, Нед Старк. А теперь у нас есть рыцарь, которого зовут Старком, хотя он был Сноу. Девочка, которая перешептывается с бастардами. И королева, в чьих глазах - пепел. Все они - живые вопросы. А трон не любит вопросов. Он требует ответов. Или крови. Ренли нахмурился. Его пальцы перебирали ленту, как монашеские чётки. - Ты намекаешь, что Роберт уязвим? - Я говорю, что престол качается, - тихо ответил Варис. - А в такие минуты, как ты знаешь… появляются амбиции. Люди тянутся к власти, как моль к огню. А огонь - обжигает. Но только тех, кто не знает, как прятать пламя в рукаве. Он сделал паузу, посмотрел на ленту и добавил: - Мы живём в час, когда сны становятся ядом. А правды - смертельно опасны. И каждый шаг, сделанный без тени, отбрасывает слишком ясный след. Ренли сжал губы. - Тогда пора действовать, - сказал он. - Пока есть кому действовать. Пока не поздно. Варис кивнул. Его улыбка была мягкой, почти жалостливой. - Пока не поздно, милорд. Пока ещё есть кому мечтать. Пожалуй, стоит пригласить вашу подругу, она может пригодится в этой партии. И исчез. Как всегда.