Часть 21

Баристан

Они пришли на рассвете. Туман ещё не развеялся над Красным Замком, когда стальные шаги эхом разнеслись по коридорам. Королевская гвардия в белых плащах и сверкающих латах двигалась чётко, без слов. Приказ был отдан ночью: привести Серсею Ланнистер в Тронный зал, где её ожидал суд, а после, на платформе у Септы Бейлора - казнь. Но за тяжёлой дверью темницы их ждала тишина. Первым вошёл лорд-командующий Бэрристан Селми. Он сделал знак - дверь отворили. Свет факела дрожал, отражаясь на мокром камне стены и белизне плаща Бэрристана. Серсея лежала на грубой койке, в сырой темнице под Красным Замком. Каменные стены сочились влагой, пахло плесенью и железом. Ни света, ни шелков - только сырость, холод и одиночество. Её тело было аккуратно уложено, как будто даже смерть проявила к ней уважение. Лицо - спокойное, почти умиротворённое. Губы чуть приоткрыты, руки сложены на груди, золотые волосы потускнели в полумраке, но не потеряли величия. Она казалась спящей, но холод её кожи не оставлял сомнений: она никогда больше не проснётся. На шее - тонкий, почти изящный след, будто ожерелье из красной нити. Рядом валялась пустая бутылочка ядовитого настоя, слегка откатившаяся в угол камеры. Умерла без свидетелей, в одиночестве, но - на своих условиях. Не позволила никому унизить себя, не дала врагам насладиться её страданием. Это - и была её последняя королевская прихоть. - Она... не мучилась, - прошептал один из младших гвардейцев, застенчиво опуская глаза. - Будто просто уснула. Королева Серсея Ланнистер, выбрала свой конец сама.

Элианна

Новость разлетелась по замку, словно ветер. Одна из первых, кто узнал, была Элианна. Она уже находилась в своих покоях, рядом с Томменом и Мирцеллой, которые спали, свернувшись у неё под боком после долгого вечера слёз. Услышав весть, она не закричала. Не упала. Только закрыла глаза и глубоко вдохнула, как бы вбирая боль внутрь. Грусть не имела права сломить её сейчас - не тогда, когда рядом дети. Когда они проснулись, весть обрушилась на них, как шторм. Мирцелла всхлипывала, умоляя сказать, что это ошибка, и цеплялась за подушку, будто могла спрятаться в ней. Томмен забился в истерике, слёзы лились градом, и он, как маленький зверёк, тыкался лбом в живот сестры, шепча сквозь рыдания: - Она не могла умереть! Она же... она же мама! Она не могла просто уйти... Элианна гладила их по головам. Золотые волосы у обоих - мягкие, как шёлк. Её пальцы дрожали, но голос был ровным: - Она с вами. Всегда. Здесь, - она коснулась их грудей, - и здесь. Пока вы помните её, она не исчезнет. Когда, наконец, дети снова уснули, измученные рыданиями, Элианна не стала покидать их. Она улеглась рядом, прижав к себе Томмена и Мирцеллу, слушала их дыхание, как биение жизни, которую теперь ей предстояло защищать. И заснула сама, держа их крепко, будто сама была им матерью.

Роберт

В это утро Роберт сидел в Тронном зале, не как властелин, а как человек, которого внезапно покинули старые тени. Свет стекал по витражам, обрамляя его фигуру, но не согревая. Он смотрел в пустоту зала, где некогда звучали тосты, стояли знамена и шёл оживлённый спор, а теперь витал только запах гари и вина. Серсея мертва. Не казнена, не побеждена - сама выбрала, когда и как уйти. Даже в этом, подумал он, она осталась Ланнистером до конца: гордая, непокорная, лишённая жалости к себе и чужим. Он ожидал, что её смерть принесёт облегчение. Но вместо этого - глухая пустота, как после удара по пустому щиту. - Упрямая сука, - выдохнул он с тоской. - Даже в смерти нашла, как меня перехитрить. Он взял кубок, поставил его, но не пил. Пальцы обвили ножку, как будто держали что-то живое. В груди разливалась ярость - не к ней, не к мейстерам, а к себе. Он знал, он чувствовал, что всё это - следствие его выбора, его слабости, его отвращения. - Она ушла, чтобы я не смог унизить её. Чтобы я не смог окончательно разрушить всё, во что она верила. И он уважал её за это. И ненавидел. Потому что у него осталась только злость. - Объявить бастардами, - сказал он вслух. - Томмена. Мирцеллу. Пусть все знают: не мои. - И... Элианну? - нерешительно спросил Великий Мейстер Пицель, взглянув на него. Кубок, что стоял рядом, взлетел в воздух - и с глухим звуком врезался в лицо старика. Тот упал на колени, прижимая руку к разбитому глазу. - Ещё одно слово, - прорычал Роберт, - и ты потеряешь не только глаз. Пицель скулил, что не имел в виду ничего дурного, но король уже не слушал. Он смотрел в пламя факелов. - Она моя. Элианна - моя дочь. Пусть её мать была змеёй, но кровь её - королевская. И я не дам её запятнать. Он встал и повернулся к своему писцу: - Пиши. Письмо в Дорн. К принцу Дорану Мартеллу. Я предлагаю союз.

Элианна

Свет от огня камина танцевал по потолку, отбрасывая багровые отблески на стены и узорчатые ткани, сползшие с кресел. Элианна медленно открыла глаза. Веки слипались, подушку намочила влага - то ли от усталости, то ли от слёз. Тело ломило: она не шевелилась всю ночь, сжавшись в защитный кокон вокруг младших. Рядом, под её руками, дышали Томмен и Мирцелла. Тёплые, доверчивые, как котята. И тогда она поняла - не одна. Перед камином, в тяжёлом кресле, сидел отец. Он смотрел на неё. Не как на подданную, не как на дочь - даже не как на напоминание о Серсее. А как на что-то живое, уязвимое… и внезапно значимое. - Я не думал, что найду их здесь, - его голос был хриплым, будто не говорил давно. - Но рад, что ты забрала их. Кто-то должен был вспомнить о них. Я… забыл. Элианна медлила. Затем, не говоря ни слова, поднялась и шагнула к нему. Её ночная рубашка шуршала по ковру, волосы спутались. Она села на подлокотник его кресла, ощутив под ладонью ткань туники - натянутую на плотное, медленно стареющее тело. И обняла его за плечи. Он не пошевелился. Только вдохнул чуть глубже, будто принял это прикосновение, как исповедь. - Отец… пусть они останутся. Со мной. Я позабочусь о них. Они не помеха, - прошептала она. - Нет. - Его голос обрёл жёсткость, как сталь под пеплом. - Мальчик поедет. Девочку… девочку оставлю, чтобы ты не так беспокоилась. - Пожалуйста, - Элианна развернулась к нему, всматриваясь в лицо. - Томмен… он ведь ничего не сделал. Он просто ребёнок! Он не виноват, чья кровь в его жилах. Роберт молчал. Тень скользнула по его лицу, а в уголках глаз будто застыли морщины сожаления. Он смотрел в огонь, как в давний бой, где не знал, победил ли. - Выбери дом, - произнёс наконец. - Но он уедет. Прочь отсюда. Из этого дворца. Из моей тени. Элианна выпрямилась. Лицо её стало строгим, почти безжалостным - отцовским. - Тогда к Ланнистерам. Он вскинул бровь. Сжался подбородок. Но спустя миг кивнул. - Хорошо. - Спасибо, - прошептала она. - Не радуйся раньше времени, девочка, - его голос стал снова тяжёлым, как молот. - Я веду переговоры с Дорном. И ты выйдешь замуж за Оберина Мартелла. Элианна на миг застыла. Слова резанули, хоть она и ожидала их, она сама выбрала Мартеллов. Сердце сжалось - не от страха, не от отвращения. От того, как всё предрешено. - Как прикажешь, отец. Он посмотрел на неё - долго, выжидающе. Потом медленно встал. Каминное пламя обвело его силуэт ореолом света. Он подошёл к ней ближе и, неуверенно, почти неловко, коснулся её щеки - тыльной стороной пальцев, как будто не знал, как это делается. - Ты - моя дочь. Единственная, - его голос стал глуже. - Пусть и от матери, что хотела бы тебя задушить в колыбели. Она кивнула. Не отвернулась, не сжала губы, не дрогнула. Лишь смотрела вслед, когда он пошёл прочь - тяжёлой походкой, будто за спиной у него был не плащ, а десятилетие вины. Когда дверь за ним закрылась, в комнате осталась только она. И двое детей. И пламя. И мысль: цена, которую она платит за власть, - это любовь.

Доран

В Солнечном Копье царил покой, как у поверхности затопленного колодца - тихий, вязкий и коварный. Воздух был пропитан ароматами спелых апельсинов, жасмина и горячего песка. Сияние полуденного солнца пробивалось сквозь витражи, окрашивая мрамор пола янтарем и кровью. Доран Мартелл сидел в высоком кресле, словно змея - греясь на камне. Его руки были неподвижны, только пальцы слегка сжимали пергамент - письмо, сложенное тщательно, как клинок в ножнах. На его лице не дрогнул ни один мускул. Морщины, прорезавшие лоб и уголки рта, казались высеченными в камне. Но в глазах… В глазах жгло пламя. Не то пламя, что пожирает, а то, что долго прячется под золой. Старое, терпеливое. Он перечитал письмо во второй раз. Потом в третий. В каждом слове сквозила власть. И вызов. Доран медленно выдохнул и отложил письмо на резной подлокотник. За окном кричала чайка, словно каркала предвестие. - Позовите Оберина, - произнёс он наконец. Голос его был ровен, как гладь залива под ясным небом. Но для тех, кто знал его - по-настоящему знал, - в этом спокойствии звучала буря. Слуга поклонился и исчез за дверью, словно испарился под взглядом господина. Доран остался в одиночестве, в комнате укутанной ярким светом и запахом апельсинов, жаркого ветра и письмом, которое меняло всё.