lost memory (Claire)
22 июня 2025, 12:02она будет с тобой до самой смерти и, может, даже чуть дольше.
Он всегда знал, чувствовал нутром и позвоночным столбом, что умрет раньше положенного, но не знал, что она будет рядом. Смерть вдали от дома, не в своей постели и не от почтенной старости, представлялась делом решенным и — неизменно, как по непреложному завету, — одиноким. А ведь он — признанием, с кровью вырванным из замирающего сердца, — не был один. Почти всю жизнь — не один, даже если порой хотелось считать иначе. Чего уж врать? Особенно — перед самым концом. Нет, его тело не умрет. Как раз оно и останется, подчиненное иной воле, голодной и страшной, продолжит свой путь. Чтобы этого не случилось, он, не веря собственной схваченной пароксизмом руке, протягивает ей пистолет, а она, как посредственная — откровенно херовая — плакальщица, но превосходная спутница в последнем путешествии, со строгим лицом принимает холодную металлическую ношу. Настоящий вес чужого существования. Она говорит: — У тебя еще есть время. Может, ты хочешь позвонить кому-нибудь? Он коротко качает отяжелевшей головой. — Может, ты хочешь, чтобы я кому-нибудь что-нибудь передала? Он снова качает головой. — Совсем-совсем? Совсем-совсем. — Хорошо, — она, великодушно избавленная от необходимости стать чужим голосом, выдыхает с заметным облегчением. — Хорошо. Тогда... тяжело, наверное, уходить вот так. Если тебе есть что рассказать — расскажи мне. О, ему есть что рассказать. О том, что прошло. О том, чего так и не понял. И о том, чего уже не случится. Клэр Редфилд не была чем-то особенным. Потомственные копы — не так престижно, как потомственные врачи или юристы, но тоже встречаются сплошь и рядом: папаша провалил вступительные в колледж и двинул в полицейскую академию, а за ним — и дети, которые с пеленок не знают ничего более доблестного и честного, чем табельное оружие и блестящий полицейский значок. Скажи Клэр, что есть работа и получше, и она обязательно скажет в ответ, что, может, и есть, но ей другой не надо. Ей и ее угрюмому брату, смахивающему — в лучшем случае — то ли на пещерного человека, то ли — по понедельникам особенно — на разбуженного обреченным охотником гризли. Социальная ответственность, видите ли, не ждет, ее нужно взращивать в ленивых и темных умах, а все остальное — все остальное приложится. Леон не спорит. Работа и правда важная и нужная. Он ее вроде как даже любит, и, когда мысленно говорит "ее", точно не знает, что именно имеет в виду. Клэр напоминает ему о родном поросшем полевыми травами среднезападном захолустье, и, да, это своего рода комплимент. Она вполне могла бы быть его соседкой, с которой в детстве, не жалея разбитых коленок и разодранных об землю ладоней, ловишь жаб и ящериц, а потом, с острым гормональным ударом, с чадом в вечно больной и охваченной лихорадкой голове, вдруг начинаешь думать, как бы поймать что еще, но не пиздюлей от ее старшего брата. Лицо совсем простое, бесхитростное и невыразительно мягкое, как те самые поля, и с какой-то нежной детской припухлостью в щеках и каемках губ, как будто недавно плакала. Дело не в возрасте. Клэр, как и Леону, двадцать с небольшим, но она никогда не израстет и не выживет из себя следы детства. Это — ее порода и ее истинная форма. Годы будут к ней милосердны, и волчьи клыки отрастут незаметно, но человеком быть не помешают. Даже воя на мертвенно белую луну, клокоча и бурля кровью в глотке, Клэр наверняка будет помнить о главном, — о милосердии. Том самом, истинном, живущем вне законов. Крис Редфилд смотрит снисходительно. Сквозь пальцы, которыми без особого труда удавил бы Леона, если бы имел хоть какую-то причину. Он так и говорит, не поворачивая к Леону головы: — Только не доиграйся. Что он подразумевает под этим? "Встречайся, но не думай, что можешь рассчитывать на местечко в семействе Редфилдов"? "Встречайся, но помни, что брак люди не просто так придумали"? Перед Леоном мелькают оба исхода: тот, в котором ему однажды непрозрачно намекают, что Клэр достойна лучшего, и тот, в котором он вроде как ее — самую малость — достоин, а потому, так и быть, может взять ее фамилию и по выходным наведываться к достопочтенному папаше на барбекю и ядреную выжимку редфилдовской житейской мудрости. Трудно сказать, что из этого давит на взращенное юностью самолюбие сильнее. Леон не торопится выбирать. В конце концов, Крис как будто и не ждет никакого ответа: его дело — предупредить, а дальше — думай сам. Крис продолжает смотреть в монитор, не думая одарить хоть капелькой пристального внимания, и разговор естественным образом обрывается. Вот так все легко у Редфилдов. Клэр вопреки тому, что пусть и не ярко, но все-таки по-своему красива, совсем не любит крутиться у зеркала. Она быстро собирает волосы в хвост и как будто в упор не видит собственного отражения. Если представить мир ее глазами, то он наверняка полон клубящейся туманной мути и белых пятен, разбросанных отнюдь не случайным образом. Взгляд плавно переходит от точки к точке, минуя немного заспанное лицо, и последняя точка, как вбитый гвоздь, замирает над левым плечом. Так Клэр видит часть комнаты, в которой тесно скопился подрагивающий полуденный жар, и Леона, застегивающего пуговицы на выглаженной форменной рубашке. — Воротник, — подсказывает она. — Поправь воротник. Леон кивает, зная, что она поймает этот кивок в зеркале. Общение жестами — гораздо продуктивнее слов. По крайней мере, в случае с Клэр, которая почти никогда ничего не спрашивает, а если приходится самой отвечать, то отвечает коротко и по делу. Поначалу это казалось странным и до покалывания в кончиках пальцев неуютным, но потом стало ясно: попробуй-ка вырасти и сохранить свое истинное нутро, живя бок о бок с братом, у которого эмоциональный диапазон ограничивается парой-тройкой состояний. Не трудно догадаться, что самая распространенная фраза в доме Редфилов, — скупое, но надежное, как любой примитивный механизм, "не ной". Клэр и не ноет. И не сказать даже, что отвыкла или разучилась. Банально с самого детства не умела. Где уж тут научишься? Истина ведь одна: все нужно принимать таким, какое оно есть, а рвать себе сердце и биться за лучшее смысла нет. В конце концов, лучшее — всего лишь то, чего в данный момент сильнее хочется, а желания у людей меняются, меняются быстро, так что можно и не гоняться за химерой. Каждый день переписывать гору отчетов, до которых у Криса руки не дошли? Да, без проблем. Два ночных дежурства подряд на подмене у взявшего больничный коллеги? Да, пожалуйста, спать не очень-то и хотелось, да и вообще — на том свете все точно выспимся. Выехать на вызов вместо где-то проебавшегося патрульного? Отлично, минута на сборы. То ли жить, то ли не жить вместе с Леоном, у которого горизонт планирования смыкается на этом аномально жарком лете? Да, хорошо. Ее любимое слово — "да". Когда его произносишь (хоть и не всегда с легкостью и не всегда с улыбкой), мир становится чуточку менее враждебным. Оно избавляет от необходимости испытывать на себе чужое недовольство или гнев. Эта маленькая плата, по живому вырванная крошечная частичка себя, обеспечивает шаткий покой. Леон понимает такой образ мышления, может объяснить его себе на пальцах, но вот принимать — не принимает. Впрочем, принятия и не требуется. Клэр ведь не умеет требовать. Зато умеет оставаться рядом и становиться почти невидимой. Даже в настоящем моменте, в одной комнате и в одном зеркальном отражении, она уже походит на далекое, начавшее выцветать воспоминание. Ничего. Не печалься. Повзрослеешь в другой раз. В другой раз, когда будет иначе. Когда все будет не как-то скомкано и беспорядочно. Без обещаний, без перспектив, без гарантий. Глядя на Леона, Клэр осознает четче и тверже него самого, что в Раккун-Сити он не задержится. Такие, правильные и исполнительные, но с неугасимой искоркой собственной воли, долго на одном месте не остаются. Их всегда расхватывают для большего, а иногда они и сами лезут на рожон, в самое пекло, чтобы сделать что-то такое, на что у других сил и отваги не хватает. Клэр сдержанно улыбается. Не своим безрадостным мыслям. Не своему подуставшему отражению. Не бесконечно далекому Леону. Скорее, будущему, в котором ей не доведется оказаться рядом с ним. Главное — по дороге не забыть, что у Редфилдов всегда все просто. Сумбурные полтора месяца почти без сна в тяжелом городском мареве пролетают незаметно. Никакого финального решения по-прежнему нет и, кажется, не будет. Леон понимает, что маленький и скупой на события романчик сойдет ему с рук без всяких последствий. Он просто со временем иссякнет, как полагается подобного рода отношениям, и превратится в отдаленное и мутное воспоминание о бессоннице, мокрых простынях и суматошных утренних сборах на службу. Это, пожалуй, как прививка. Тебе вводят маленькую и слабую дозу болезнетворного микроорганизма, чтобы выработать стойкий иммунитет. В общем — порция разведенного с водой яда на благо. Вот то же самое и Клэр. Ее улыбка и ее молчание определенно что-то значат, но не так много, чтобы замирать сердцем и падать кубарем в полноценное безумие. К ней легко и приятно приходить, но, уходя, совершенно не о чем жалеть. Только иногда вдруг появляется смазанное ощущение, что можно было бы и остаться насовсем, и каждый раз что-то мешает. Казалось бы, что сложного? Предложи остаться, и она согласится, но в Леоне живет предчувствие чего-то более значимого. Как будто впереди, за заслоном грядущих лет, скрывается кто-то еще. Кто-то такой, кому Леон без раздумий предложит все на свете, всего себя, а ему в ответ безжалостно покажут на дверь. И вот тогда-то он пожалеет. Пожалеет обо всем, от чего отказался, но будет бесконечно поздно. Нет, это не предчувствие беды или трагедии. Всего лишь нелюбовь. Клэр, в одной его рубашке и утреннем тускловатом солнце, разливает подстывший кофе по чашкам. У нее под глазами темнеет та же самая бессонная синева, что у Леона, а руки не всегда угадывают верное направление и немного неуклюже управляются с кофейником и чайными ложками. Так в одной из чашек вместо сахара оказывается соль, но Клэр не замечает. Или не хочет замечать. Какая разница? Она все равно уже знает. Вернее, знала задолго до того, как Леон хотя бы осмелился подумать. — Все в порядке? — она двигает чашку к Леону, и он не уверен, что это не та самая с порцией соли. Впрочем, заслужил. От начала и до конца — заслужил. — В порядке. Потому что теперь уверен, что не люблю и не могу. Клэр садится за стол и, придвинув табурет, опускает голову на его плечо. Небрежно собранные в хвост волосы пахнут яркой фруктовой отдушкой кондиционера и — почему-то, сквозь химию, — тимьяном. — Если что-то случилось, ты можешь рассказать мне, — глухо произносит Клэр, медленно водя указательным пальцем по ободку своей чашки. — Ты знаешь, я всегда на твоей стороне. Такие громкие слова для такого тихого и нелепого расставания. И самое ужасное заключается в том, что Клэр не кривит душой и не преувеличивает. Как и Крис, она не бросает слов на ветер. Уж в этом Леон мог прочно убедиться, наблюдая за обоими представителями замечательного семейства, частью которого вполне мог бы однажды стать. — Не беспокойся, я просто не выспался. Просто не выспался. Просто отстранился. Просто перестал бояться ранить — достаточно для того, чтобы обнажить колючий холод подкожной брони, но недостаточно для того, чтобы выдать неприглядную правду. — Попроси отгул на денек. Думаю, Крис даст. Вот и все. Ей так не нравится плутать в сомнениях, что она предпочитает отсекать их, но не разговором начистоту, а банальным отрицанием. Если о проблеме никто не говорит, то этой самой проблемы не существует. А если еще и глаза закрыть, то все встает на свои привычные и безопасные места. — Спрошу завтра. Леон понятия не имеет, почему малодушно прячется за тривиальными бытовыми разговорами и почему наконец-то не произнесет нужные — в первую очередь ему — слова. Ведь если он скажет, вселенная не схлопнется. Катаклизмы и смертельные болезни не поразят планету. Всадники апокалипсиса не оседлают своих лошадей. Завтра наступит. Правда, у каждого — свое. Леон понимает ее выбор.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!