2. got me howling like a dog (Ada)

      Сегодня он видел рассвет. Кажется, первый осенний, плачуще-темный, и надо было, как полагается лирическому герою, поверить в знаки, надо было предвидеть крах, но теперь уже безвозвратно поздно. Лирики не осталось, струпьями слезла вместе с кожей мертвецов, а бедняжка Клэр где-то далеко, вот-вот обнажит мельхиор за ночь отросших клыков, и героически выйти вдвоем на фоне дожирающего остовы пожара, как в пресловутом Голливуде, не удастся.       Теперь смысл заключается отнюдь не в том, чтобы не бояться. Смысл в том, чтобы показать, что страшно, на инстинктивном первобытном уровне страшно, но это все еще — надо же — недостаточно веский повод бежать прочь, не жалея ног и горячечной, всей в тумане, головы. Леон, в общем-то, и рад бежать от этого гребаного скотомогильника в масштабе целого города, но антрацит (наверное, антрацит) азиатских глаз тускло поблескивает в полутьме, испытывая и беря на слабо, и он понимает — все, приехал, дальше дороги нет. По крайней мере, той, по которой планировал убраться подальше.       Может, если бы она не снимала очки, пряталась бы и дальше за темными стеклами, то все сложилось бы иначе. Он видел бы лишь невыразительный, мертвенный алебастр кожи и острый росчерк как будто кровоточащих губ. Получилось бы не купиться? Да, пожалуй. А теперь вот — распластан, разделан, начисто выпотрошен и наспех прибит ржавыми гвоздями к каждой стене в блядском Раккун-Сити. О, холера и чума были бы куда милосерднее, но пока — только столбняк, и это — не так ужасно и бессмысленно как то, через что ему придется пройти — или на брюхе проползти — ради звенящего вдали ничего.       Она говорит, что ее зовут Ада, Ада Вонг, и он говорит, что его зовут Леон (по привычке — Леон Скотт Кеннеди, такой-то департамент, такое-то звание), но последнее не имеет никакой ценности. Посылая на убой, вряд ли интересуешься тем, как жертва провела свою маленькую бессмысленную жизнь. Мнения агнца, чья кровь щедро омоет алтарь перед всесожжением, тоже никто не спрашивает.       В небе над Раккун-Сити всходит дурная луна. Ах, какое прекрасное время, чтобы осознать, что из пса в волка просто так не обратишься. Сначала нужно убить. Как ни странно — в себе человека.       Леон понятия не имеет, как выжил тогда и много позже, но кое-что от себя он оставил в Раккун-Сити, а кое-что — невольно, как паразита, вынес наружу с собой. Например, чуму, холеру и столбняк, которые все мучают и никак — ну, пожалуйста, — не добьют. Теперь он знает три вещи и мысленно твердит как "Отче наш" с фанатизмом похлеще, чем у самых пламенных католиков: первая — Ада Вонг не знает жалости, почти все человеческое ей чуждо, и ее моральный кодекс может посоревноваться с Библией Лавея; вторая — Аде Вонг, опираясь на первый пункт, нельзя верить; третья — он все равно, точно последний еретик, поверит.       И как не поверить, когда сначала научился выть по-песьи, а потом и на задние лапы вставать? Скверно. Очень скверно. Но не об этом ли тайно мечтал, когда рядом была Клэр и перспектива славной жизни? О сердечном пожаре, об одержимости, о безразличной тирании, об истинном безумии. Вот. Получи и распишись. Постарайся не подавиться глоткой, которую хватает гневным спазмом каждый раз, когда Ада ведет себя не так, как можно ожидать. То есть — почти всегда.       Глаза Ады — то припорошенный пылью антрацит, безразличный к свету и теплу, то глухая колодезная темнота, в которой Леона ждут только долгая болезнь и такое же долгое гниение в гибельной сырости. Он уже и не боится, что Ада наиграется и пропадет. Когда-то боялся, а потом, после веселенькой командировки в Испанию, понял: она не уйдет, пока не выпустит всю кровь, пока не иссушит и не превратит в подобного себе. Вот тогда — тогда наступит счастье. Счастье Ады Вонг, которая рушит все, к чему прикасается. Так что... она будет с ним до самой смерти и, наверное, даже чуть дольше. На костях же танцевать кому-то надо. А он и не против. Один хер — все живое начисто выжжено.       Сегодня ее взгляд гаже обыкновенного. Не смогла с кого-то содрать втридорога за свои услуги и решила, что было бы неплохо отыграться. Не на очередном долларовом миллионере, за неуемную жадность указавшем ей на дверь, как вшивой собаке, — нет, для этого у нее руки коротки, — а на Леоне. Это по-своему забавно — смотреть, как Ада кипит в своем яде, но есть один существенный минус — яд брызжет во все стороны и прожигает кожу.       Она, протыкая уродливо вздувающимся пунктиром химического ожога, ведет взгляд по линии горла; снизу, от ямки ключиц, вверх по шее, и еще вверх — к губам, которые наверняка покалывает от предвкушения. Это предвкушение никогда не обретает реальность. Истлевает и рассыпается сухим прахом всякий раз, когда Леон думает о чем-то непозволительно наивном. Например, о нормальном разговоре.       Сначала это было о теле. Конечно же, о ее исхудавшем за последнее время теле, в котором несообразно размеру оболочки копится гигантский запас алчности. Если бы могла — продала бы целый мир.       Но потом — потом появилось что-то еще. Что-то кислотно-едкое, оставляющее раковые печати на внутренних органах. Захотелось знать, что душа у нее все-таки есть. Просто глубоко спрятана. Просто немножко подпорчена. Хуже надежды только непосредственно вера.              И Леон говорит ей что-то нелепое. Кажется, предлагает проводить до дома, забывая, что ее дом — везде, где она на денек остановится в перерывах между погоней за кровавыми деньгами. Раззадоренные голодом гончие не бегут так, как умеет бежать Ада. Вернее, они-то бегут, но стоит жертве преследования скрыться в норе и гнили слежавшихся листьев, — и конец, а вот Ада — Ада может и потерпеть, приберегая силы. Единственно ради того, чтобы в момент, когда ждут меньше всего, сомкнуть на загривке челюсти.       Она и смыкает. В ответ на предложение брезгливо кривит и ломает бордовую линию рта. Ей все эти слова хочется собрать, скомкать в змеиный клубок, завязать узлом потуже, а потом пропихнуть обратно в горло. Если бы чувство пресыщенности и тошноты было человеком, то этот человек выглядел бы точно как Ада. Кто сказал, что один из всадников — только голод? Сытость тоже убивает. Наелась. Переела. Спасибо.       — И правда, — неожиданно легко бросает Ада и перегибается к Леону через стол. — Домой пора. А ты не засиживайся. Слишком много не пей. Будильник на семь утра не забудь поставить. Ну или что ты там обычно делаешь, когда пытаешься жить.       Наверное, Ада его все-таки ненавидит. Ненавидит страшно и жгуче. Похлеще нищеты, из которой выбралась всеми правдами и неправдами, намертво вгрызаясь в каждый призрачный шанс и сдирая до голого мяса ногтевые пластины. Ненавидит не потому, что Леон так плохо подходит к коллекции украшений или сумочек, и не потому, что зачастил с президентской дочкой появляться на людях. Вообще нет. Скорее потому, что фундаментально выбрал другое. Федеральная, блять, служба. Какой-то там долг. Пусть хвостом повиляет на радостях и полает погромче, когда в следующий раз попросят сделать невозможное на благо, черт их дери, других людей.       Она зовет официанта широким и чуть пьяным жестом руки. Пить ей определенно нужно было меньше, но как-то не вышло. Не сказать, что правда старалась, но мысль в голове держала. Леону остается лишь наблюдать. Не меняясь в лице, но холодея руками и сердцем, он смотрит на то, как Ада выкладывает на стол наличку, покрывая свою часть счета, и вновь исчезает.       Ада редко плачет. А если и плачет, то только от гнева. В такие моменты у нее постепенно краснеют, лопаясь капиллярами, глаза, и на бледные щеки плитами ложится почти кирпичный, ржавый румянец, и сама она теряет любое сходство, кроме способности лить слезы, с теплокровным человеческим существом.       И самое главное, как гвоздь в крышку гроба, плачет-то Ада не о нем, не из-за него и для него. Плачет она потому, что от нее ускользнула какая-то невероятная, по ее словам, сделка. Живи она не в особняке на два этажа — можно было бы посочувствовать, а так — остается удивляться и в очередной раз думать о том, что сбывшиеся желания — самое страшное наказание.       Ада лежит на диване, зарывшись лицом в подушку, и острые лопатки так напряжены и с такой силой сведены, что как будто вот-вот прорвут кожу, но это не беда — сброшенная старая чешуя скрывает под собой новую. Она колотит ладонями по вельвету, скребет по нему ногтями, и все это ужасно похоже на припадок героинового торчка, отправленного на детокс, но — нет, обыкновенный вечер пятницы в доме Ады Вонг.       — Этот ублюдок почти согласился на цену, — шипит она, задыхаясь от спазмов в горле. — И что ты думаешь? Какой-то мудак предложил ему дешевле. Я готова была хоть Лувр обнести, а теперь я должна узнать, кто же в итоге принял заказ, и...       Бесконечная вереница злых слов сплетается в одно сплошное шуршание змеиного гнезда. Из обрывков, которые удается разобрать, Леон слышит самое — для Ады — важное. Зовут висельника вроде как Луис, и Ада обязательно до него доберется в ближайшее время, потому что нужно быть конченым уродом, чтобы вот так сбивать ценники и перехватывать заказы.       Сидя на диване рядом с распластанной, объятой судорогами Адой и лишь изредка отодвигаясь ближе к краю, чтобы дать пространство для ее психотического припадка, Леон не перестает гадать: как выглядит ее мир изнутри? Как она каждый раз доводит себя до такого исступления, чтобы блеклая чужая тень превращалась в худшего врага? Этот бедолага, Луис, наверняка сейчас получает свое вознаграждение, радуется сделке и понятия не имеет о том, что все эти угрозы — отнюдь не для красного словца.       Ада это сделает. Добудет настоящее имя, заплатит десятки тысяч долларов наемным убийцам, а потом, одним прекрасным утром, поднимет бокал за свежее сообщение об устранении. А если не удастся устранить чужими руками, то рано или поздно настигнет сама.       Леон даже немного завидует этому Луису. Он умрет. Просто умрет, толком не зная, почему и за что. А ему-то еще черт знает сколько мучиться. И тоже — не зная, почему и за что.       Она точно больна. В смысле, психически. Леон уверен, но его это нисколько не удивляет. Единственное, что вызывает хоть какое-то недоумение, — звонкий смех, свободный от всяких горестей, и невероятная оживленность. В разгромленной гостиной, куда ночью наведались крепкие ребята в масках, Ада выглядит по-настоящему счастливой. Среди перевернутой мебели, стеклянного крошева и глубоких царапин на паркете, она пружинисто расхаживает, словно совсем маленькая девочка, ищущая свой подарок на Рождество, и с неподдельным азартом осматривает масштабы разрушений. Наступив босой ступней на стекло, она даже не обращает внимание на боль, и теперь, оставляя за собой кровавый след, бросается Леону на шею.       — Представляешь, — Ада отнимает одну руку от шеи Леона и указывает на разбитое окно, — он узнал, что я иду за ним, и решил сыграть. И, честно, я думаю, что это просто предупреждение. Если он умудрился найти мой дом, то смог бы найти и время, когда я здесь.       — Ада.       — Господи, я сейчас же позвоню своим агентам и заставлю их рыть землю. Мне нужно полное имя. Возможные адреса. Что угодно.       — Ада.       — Он заплатит за каждую ебаную стекляшку, которую разбил. Он сожрет все обломки и осколки. Потом будет копать себе могилу. Прямо как в фильмах про мафию.       — Ада!       Ада не слышит. Она с упоением и дрожью в одетом в камень сердце перечисляет все очаровательные вещи, уготованные человеку, которого никогда лично не встречала. Ничто не заводит ее так, как предвкушение иллюзорной мести. Мир, всегда говорит она, заслуживает каждой капли страданий. Капель, которые, как керосин, нужно поджечь. Главное — самой успеть отойти подальше.       Она частит-частит-частит, вслух рассуждая о том, как лучше и чище провернуть бессмысленное дело. Кажется, она даже способна на месте подсчитать каждый цент, потерянный вместе с разгромленной гостиной. А между тем — дело не в деньгах. Вообще не в них. Просто пустоты стало слишком много, и эта пустота тяжелая как гранитная могильная плита. И, держа в объятиях дрожащее тело, Леон снова и снова переоткрывает для себя и принимает старую истину: тот, кто нужен тебе, найдет тысячи других вещей, в которых будет нуждаться так же, как нуждаешься ты.       Хорошо. Некий Луис умрет. Умрет, скорее всего, жестоко, захлебываясь кровью и горькой желчью. Станет ли Аде от этого легче? Нисколько. Через пару месяцев она перегорит и опять найдет кого-то, кто встанет ей поперек горла.       Ада тянет Леона прямо на пол. Тянет в болезнь и безумие. Он чувствует спиной крошечные осколки стекла. Она чувствует себя бесконечно одинокой. Это одиночество сквозит в каждом нервическом движении рук, ищущих опору, но никак не находящих, и в глазах, глядящих куда-то сквозь. Ей никогда не быть целой, ему — хоть сколько-нибудь счастливым. Она пытается вытянуть из него душу, а он — протянуть еще немного, и хуже — хуже уже некуда.       Всякий раз, когда говоришь, что хуже не станет, — все именно хуже и становится. Каждый, кто считает, что предела совершенству нет, должен просто взглянуть на человеческую мстительность. Потому что иначе, кроме как местью, изощренной и безошибочной в своей логике, Леон это объяснить не может. Это — до черта странный альянс, сложившийся из неудачной попытки убийства и пары-тройки экстравагантных посланий друг другу: Ада высылала ему киллеров, а он ей — банально, но эффективно, — розы. Он — в смысле, Луис. Не Леон.       Леон пошутил бы, что два одиночества, два совершенно больных человека со своеобразными взглядами на отношения, нашли друг друга, и совет им да любовь до гроба (то есть — до первой мелкой ссоры), но шутка закипает на губах кривой усмешкой, когда в аэропорту Атланты он мельком видит Аду. Она прячет бесстыдные глаза за солнечными очками, которые ей явно пригодятся где-нибудь на Гавайях, и даже не спешит отвернуться. Губы, сегодня без помады, бледные, тянутся в подобии приветливой улыбки. Выглядит, впрочем, так, как будто ее сейчас тоже начнет рвать желчью. Значит, точно разглядела и узнала.       Тип в таких же очках рядом с ней — должно быть, Луис. У Леона, как ни странно, к нему никаких претензий. Ноль ненависти. Ноль ревности. Ноль эмоций. Потому что Луис — висельник. Потому что сыграл в русскую рулетку и уже проиграл, не заметив, что все шесть патронов изначально были в барабане. Ада вынет из него душу, обглодает кости, а потом, разочаровавшись и устав, выбросит на свалку личной неприглядной истории. На личное кладбище.       И вернется обратно к Леону. Обязательно вернется. Потому что — нужно помнить — он по-прежнему жив, а значит — цикл продолжается.       В радости и горе, в болезни и здравии, как говорят у алтаря, но с поправкой — порознь. И только в смерти — по-настоящему вместе. Ныне, присно и во веки веков.