Часть III: Завет

      Туман крадется с холмов, тёмным облаком надвигаясь на город. Зелёные пихты кутаются в его влажные объятия, скрываются в его тени, густые и мшистые — через несколько часов лавки и магазины закроются, люди пойдут домой, на улицах не останется ни души. Только белый свет люминесцентных ламп, пробивающийся через мглу. Сырые сосновые леса, чернеющие силуэты деревьев на фоне гор. Серые небоскребы, устремляющиеся в никуда. Мэр Портленда Джеймс Боннелл призывает всех жителей по возможности оставаться дома в ближайшие недели, не выходить на улицу без надобности в связи с выпадением критического уровня осадков. Одри смотрит в окно, на фоне гудит радио. Водитель такси не говорит ни слова. Когда ведущий переходит к текущим новостям, слегка повышает громкость.              На вчерашних дебатах Джеймс Бойд, кандидат на пост мэра, и мистер Боннелл обсуждали реформу полицейской системы, инициированную Боннеллом ранее. Одри поглаживает подушечками пальцев ранки-полумесяцы, которые она оставила на ладонях. В реформу входят запрет определенных методов, которыми орегонская полиция славится на всем западном побережье, увеличение количества участков в Портленде и окрестностях, а также значительное расширение финансирования правоохранительных органов.               В телефоне — несколько непрочитанных от Давида. Думать о нём не получалось. В её воображении он смотрит на неё, улыбаясь этой своей доброй, хитрой улыбкой. Он слегка наклоняется, чтобы приобнять её, поцеловать в висок. Называет её малышкой. Одри хочет представить, что между ними ничего не поменялось — но что-то внутри неё уже повернулось, маленькие механизмы зашевелились, дали жизнь чему-то огромному и очень страшному, тому, что ещё не пробудилось, и поэтому она знает — ничего уже не будет, как прежде. Одри блокирует телефон. Мистер Бойд резко выступает против всяких реформ, ссылаясь на неэффективность полиции. Спасибо за поездку. Наличными или картой? Наличными. Хорошего дня. Постарайтесь не промокнуть сильно. Да уж, погода не слава богу.               В приемной прохладно, рыжеволосая девушка за стойкой кидает на неё аккуратные взгляды исподлобья. Думает, что она не замечает. Что она видит перед собой? Гематомы почти выцвели, теперь она не выглядит, как пациент «Гудлама». Зелёная рубашка с бледно-жёлтым орнаментом, собранные волосы, просто прелесть, Одри, ты самая хорошая и прилежная девочка. Сжимает кожаную ручку сумки, хмурится. Нет, правда. Ходишь к нему, прямо как на работу. Или на семинары. Ваша третья сессия — и что удалось узнать? О, мама игнорировала тебя, а папа был тираном. Вот так удивление. Ты попросила у Микаэля неделю, прошло уже три дня. Я уверена, твой беловолосый рыцарь будет просто в восторге, когда узнает, что ты ничего так и не добилась. И тот, кудрявый. Расскажешь ему, мысли о ком мешают тебе спать по ночам?               Дверь хлопает, ударившись о стену. Из кабинета вылетает разъярённый пожилой мужчина, тяжело дышит, делает знак двум молодым людям, расставленным по углам. Рыжеволосая девушка резко вскакивает со стула, растерянно смотря то на него, то вглубь кабинета.              — Мистер Боннелл…               Ей никто не отвечает.               — Соедини меня с Бриджесом. Это полная херня, Полански. Пусть будет у меня на следующей неделе. Невероятно, — мужчина, мистер Боннелл, рассерженно что-то бормочет своему ассистенту. Одри вжалась в кресло. Преимущество быть абсолютно неважным элементом, внешним шумом. Мэр Портленда у Малека Синнера. По поводу чего они поссорились? Исчезают за дверьми лифта. Одри переводит взгляд в темноту кабинета, в тусклом свете которого прорисовывается чья-то фигура.              — Одри, ты рано. Можешь проходить.               Он сидит за столом, делая пометки у себя в записной книжке. Девушка сидит напротив, молчаливо ожидая, наблюдая за ним. Подмечая его привычку сильнее давить на ручку, когда он делает пометки о чем-то важном — размашистый почерк, слегка нахмуренные брови. Чёрные волосы переливаются в свете лампы, одна прядь падает на лоб. В голове тихо.               — Как прошел твой день? — она встречается с ним глазами, он слегка улыбается. Поймал её с поличным.               — Хорошо. Я думала о том, что нам удалось выяснить за эти три дня. Пыталась связать все факты. Я думаю, что чудище, которое является мне во снах, на самом деле аллегория на Зверя. Детская фантазия, рожденная историями отца о начале апокалипсиса.               — Ты говорила, что родители и община готовились к апокалипсису. Как именно? Что порождало твои кошмары? — его тихий голос, расслабленная поза в кресле. Одри выдохнула, приготовилась к введению в транс.              Его тщательно подобранные вопросы приоткрывали завесу, тяжелые шторы её разума, которые она так тщательно закрывала всё это время, год за годом. Теплица, в которой она работала с матерью. Ласковые и заботливые руки, запах влажной земли. Она вышла на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Челка прилипла к влажному лбу, но касаться её не хотелось, чтобы не запачкаться. Кусочки грязи под ногтями. Ей было восемь. Она видела, как отец разделывает во дворе оленя. Его широкая фигура, склонённая над тушей. Вокруг столпились люди в белых одеждах, на кого-то попадала кровь, но их это совершенно не волновало. Животное начало истошно вопить, Одри закрыла уши руками, но это не помогало. Всё громче и громче, прямо внутрь неё, ужасный крик, спускается прямо в нутро, оседает где-то там.               Одри. Милая. Посмотри на меня. Мама утирает ей слезы, обнимает и поворачивает к себе. Так нельзя, ты же знаешь. Общинные гейсы. Детям не пристало смотреть на раздел. Раздел, вот как она это называла. Будто они делили имущество — лапы и уши, туловища и хвост.               — Одри. Обернись.              Голос Малека эхом отражается в стенах её собственного сознания.               Словно зачарованная, Одри убирает мамины руки от лица, медленно поворачивается. Лапы на глазах превращаются в руки и ноги, она видит лужу красной крови, растекшейся под ногами отца. В его руке серп или искривлённый кинжал, похожий на тот, что держал над ней мужчина в церкви, когда вырезал на ней что-то. Одри зажмуривается. Она знает, что её ждет.               Когда ей было девять, она снова нарушила один из общинных гейсов. Теперь ей понятно, что это было — кельтские табу, неоязыческая подоплека христианского учения её отца. Не броди после захода солнца в одиночестве в наших полях. Что она могла поделать, если было слышно, что кто-то был там, в амбаре? Возможно, бродячая собака или потерявшаяся птичка. На сене — сбитые коленки, порванная юбка, путанные волосы. Маленькая рука, молчаливая мольба, прошу, не подходи. Она постарше, чем Одри. Что случилось? Плачет и показывает пальцем куда-то вправо, в темноте ничего не видно, но Одри знает, что там лежит мясо на зиму, скоро его будут вялить и закупоривать. Одри берёт девушку за руку и выводит из амбара, показывает на лес — если пойдешь далеко-далеко, то выйдешь на дорогу, где машины несутся очень быстро. Иди.               — Одри, загляни в амбар. Посмотри.              Ей не хочется этого делать больше всего на свете. Но голос такой уверенный, такой убедительный, вызывает мурашки, медленно расползающиеся по всему телу. Она подходит совсем близко, зажмуривает нос из-за неприятного запаха. Свет от луны падает на клок волос, пропитанный кровью — она свернулась, слиплась, черные локоны похожи на осьминожьи щупальцы, прямо как из книжек в общинной школе. Одри не хочет больше делать то, что говорит ей голос.               Когда Одри исполнилось десять, она поняла, что не всё, что делает папа, её устраивает. Острые кинжалы и толстые веревки она перепрятывала по всему дому, а странные рунические письмена относила к ним в сад. С каждым годом папа становился всё раздраженнее, а мама напуганнее. Однажды папа ударил маму, и та перестала противиться папе. Папа начал закрывать Одри в подвале.               — Мистер Малек, сэр. Простите, пожалуйста. Вас к телефону.               — Зои, ты не должна прерывать меня, когда у меня клиент.              — Я знаю. Говорят, это очень срочно.              Одри смаргивает наваждение, кладет руку на сердце, глубоко дыша. Какая-то часть её даже рада, что они остановились сейчас. Её мутит от крови, от изуродованных тел, от запаха гнили, что она до сих пор чувствует. Малек подходит к ней, смотрит сверху-вниз. Ты в порядке? Утвердительный ответ. Он выходит из кабинета. Дверь захлопывается. Резко выдыхает, подавляя всхлипы. Ногти впиваются в ладони. Ладно, перестань уже. Всё в порядке. Как будто впервые всё это увидела.              Одри слышит, как они тихо переговариваются с Зои, шаги отдаляются, и огромный кабинет погружается в тишину. Мерное дыхание, неприятное чувство где-то внизу живота. Похожее на то, что она недавно испытала, когда они были на её кухне. Страх. Запрокидывает голову на спинку кресла, лампа свисает с потолка, хрустальный кристалл смотрит прямо меж ее бровей. Одри представляет, как он откалывается и вонзается прямо в неё.              Да, у тебя интрузивные мысли и первые признаки панической атаки. Тяжелая жизнь, нелегко справляться с вновь открывшимся детством. Бедная малышка Одри. А теперь возьми себя в руки. Учитывая твою связь с Малеком, Одри. Твоя задача — подмечать за ним все странности. Нам всё будет полезно. Всё будет полезно. Полезно, полезно, полезно.              Одри резко встала с кресла, подошла к его письменному столу. Дорогая перьевая ручка на записной книжке, рядом — папки пациентов. Одна из них выбивается, без названия и опознавательных знаков. Девушка косится на дверь, а потом открывает папку. Символика Зверя. Фотографии мест преступлений. Лили Эванс, Грейс Джонсон и Джек Чемберс — три трупа за последний месяц, связанные и расчлененные, конечности раскиданы по местам преступлений. Руны из веток, оленьи рога. Детям не пристало смотреть на раздел.              Одри закрывает папку и убирает на место, собирается открыть его записную книжку, но слышит шаги. Успевает встать лицом к двери, облокотиться о стол, нервно сложив руки перед собой. Малек останавливается в проеме.              — Я пойду домой.              Он слегка склоняет голову влево, взгляд тянется сверху-вниз. Она чувствует себя экспонатом за витриной. Смотрит куда-то за спину, на свой письменный стол. Одри напрягается. Малек подходит к ней, останавливается в нескольких шагах. Лёгкий тремор, локальное землетрясение внутри.               — Тебя подвезти?               — Нет.               — Жду тебя завтра, в то же время.               Одри приходит завтра, послезавтра, и в день после. Они методично разбирают её воспоминания, Малек делает пометки в своей записной книжке, связывает кровавые картинки её детства с их реальностью. Нескончаемый дождь, непроглядные дни, беспробудный ужас закоулков её разума. Как они к этому пришли, как она здесь оказалась. Всего пять лет назад — университетские годы, счастливая улыбка Рут, её заразительный смех. Путешествие к океану, их совместные мечты, звёздное небо. Спираль её жизни, плавный спуск на самое дно.               Неделя почти истекла. Ей есть, что передать Микаэлю — извращённое учение отца, неоязыческий культ, скрытый в холмах Орегона. Они разобрали каждое убийство, невольным свидетелем которого она стала. То, что произошло семнадцать лет назад, повторяется сейчас. Ритуальные убийства, призванные истончить завесу реальности, приблизить конец. Религиозный экстаз её семьи, Зверь, уничтожающий ложный мир, чтобы на его месте восстала новая земля.               — Одри, я хочу, чтобы ты вспомнила, что произошло в тот день, когда в общину приехала полиция. Когда произошло массовое самоубийство.              Она знала, что это будет хуже всего. Болезненнее всего.               — Я не была в тот день в церкви. Поэтому я выжила. Я не видела, как они убили себя.               — Где ты была?              — Он запер меня в подвале.               — За нарушение общинных табу, — Одри кивнула, — Что ты видела или слышала, пока была там? Почему не хочешь рассказать мне?              Это правда; за все шесть вечеров, что она провела с ним, распутывая клубок воспоминаний в её голове, она ни разу не пустила его в подвал, ни разу не коснулась того, что было там. Мерзкий скрежет цепей, плач, смешанный со смехом. Ну наконец-то!               — Потому что я была там не одна, — Одри отвернулась, ногти снова впились в ладони.              — Кто был с тобой?              Малек говорил тихо и спокойно. В его руках не было ручки, локоть опущен на деревянную столешницу, ладонь подпирает лицо. Одри всё еще смотрела в сторону.               — Моя сестра.               Глупая девчонка. Что ты надела?! Грубые руки отца впились в запястье девочки. Ты всё испортила, всё. Зря я слушал твою мать. Ты неисправима. Одри косится на красную дверь, переступая с ноги на ноги. Самое неприятное — находиться здесь, становиться свидетелем этих ужасных сцен. Отец грубо толкает девочку в угол сырого подвала. Одри боится этого места больше всего на свете.              Ты понятия не имеешь, что натворила. Я хочу, чтобы ты знала. Кровь этих людей — на твоих руках. Смерть твоих близких, друзей, мамы — твоих рук дело. Из-за тебя мы не успели, из-за тебя он не придет в наш мир, но навсегда его уничтожит. У меня нет другого выбора. Ходит взад-вперед, пока девочка в цепях прячет лицо в коленках. Боится смотреть на него, не говорит ни слова. Ничего страшного. Все повторится вновь, я это знаю. Мы не одни. И когда все повторится — ты будешь во главе, ты будешь вести нас. Потому что ты выживешь, ты поймешь, что ошибалась. Это будет тебе уроком, главным уроком в твоей жизни.               А теперь Одри закрывает глаза и уши. Отец взял в руки розги. Главное громче дышать, тогда крики не так слышно.              Вечно виноватая, вечно запертая — Одри спускали к ней каждый раз, когда ей хотели преподать урок. В назидание, в наказание. Напоминание о том, что будет, если Одри будет вести себя хуже. Что она сделала такого, за что её заперли, за что истязали? Не имело значения. Когда Одри выпускали, она бросала её в темноте подвала каждый раз — понимала, что ничего сделать не сможет. Либо она, либо Одри. У Одри была цель, она должна была помочь людям, хотя бы попытаться остановить отца. У девочки в цепях не было ничего. Жалкая и бесполезная, она только и могла, что выть в углу. Это было жестоко, но это было правдой.               Он хватает ее за руки, заставляет посмотреть на него. Безумное выражение лица, одержимость в его взгляде. Когда все начнется вновь, ты поймешь. Семь жертв после умирающего дня. И я хочу, чтобы ты была там. В главную ночь. Я буду рядом, и мы встретимся. Ничего не бойся. Дверь закрывается за ним. Одри вжимается в сырые бетонные стены, боясь подойти к девочке. Ненависть и страх. Слышит легкое клацанье цепей, рыдания в углу. Лампа накаливания еле-еле освещает ту часть комнаты.               — Что ты видишь, Одри?               Спутанные волосы и грязные руки, сбитые коленки и рваная футболка. Она тихо скулит, корчась на полу. Ярко-красные потертости на её запястьях. Я ненавижу тебя, ненавижу. Шепот настолько тихий, что ей приходится подойти совсем близко. Я ненавижу тебя больше всех на свете. Желание отвернуться, забиться в угол, главное — не видеть её.               — Кто это?               Она садится перед девочкой на колени. Её лицо скрыто волосами, она слегка всхлипывает, лёжа в позе эмбриона. Сколько раз они здесь встречались, сколько раз она умоляла её остаться. Пожалуйста, не уходи. Вернись. Я не могу больше быть здесь. Сколько раз Одри покидала её, ни разу не пыталась вытащить её из этой сырой и промозглой комнаты. Теперь они заперты здесь навсегда. Одри думает, что не увидит больше ни отца, ни мать. Остались только они вдвоём.               — Посмотри на неё.              Одри не понимает, зачем голос так обращает на неё внимание. В сознании колотится воспоминание — дверь выбивает полиция, выводит её из комнаты. Девочка в цепях остаётся позади, больше она никогда её не увидит. Так и должно быть. Они не должны взаимодействовать, Одри не должна на неё смотреть. Злая и осунувшаяся, несчастная и жалкая, она всегда пугала её. Тонкая рука тянется к спутанным волосам, заправляет их за ухо. На Одри устремляется взгляд зеленых глаз. Мерзкая искривленная улыбка, капли пота на висках.               Она застыла, смотря на Одри не моргая. Улыбаясь своей отвратительной улыбкой, показывая клыки. Её рука резко поднимается, и Одри отшатывается в сторону, падая на пол. Девочка хватает ворот своей футболки и тянет его в сторону, ткань трещит и рвется. Одри смотрит на полосы над её ключицей. Шрамы, уходящие за спину. Розовые, совсем свежие. Её охватывает ужас. Девочка гортанно смеётся, смотря на Одри.               Браво, сестричка, наконец-то! Истеричные всхлипы вперемешку с безумным смехом застилают комнату. Одри не может контролировать своё дыхание, не может сдержать панику, волной поднимающуюся изнутри. Девочка медленно ползёт к ней, пока Одри перебирается назад, пока её спина не встречается с холодной стеной подвала. Девочка совсем близко.               Одри смотрит на свои руки, на запястья с красными полосами. Слезы застилают глаза. Пытается проморгаться, и когда её веки поднимаются, она оказывается закованной в цепи. Розги, которые отец оставил лежать рядом. Жар от ударов на спине, кончик зашёл на ребра. Одри истошно вопит.               — Что ты сделал? — она тяжело дышит, сидя на месте, — Что это было? Зачем ты это сделал?               — О, Одри. Я бы тебе рассказал. Но ты и так всё знаешь, верно?               Находиться здесь становится невыносимым, Одри вскакивает с места и несётся в ванную, тяжело дыша. Включает свет, опирается на раковину, смотрит в зеркало. На неё в ответ смотрит пара зеленых глаз. Чувство такое, будто её сейчас вывернет. Медленные шаги за ней. Он встаёт позади, облокотившись о дверной проем. Одри набирает холодную воду в ладони, умывается, чтобы прийти в чувство. Это просто наваждение, ничего больше. Она не могла быть той девочкой. Запертой в подвале, истязаемой отцом. Её крики она слышала по ночам, лёжа в кровати в своей комнате. К горлу снова подкатывает рвотный позыв.               Малек молча стоит рядом. Она тяжело и быстро дышит. Прекрати. Ты же знаешь, что это правда. Заткнись. Я не заберу твою боль.               Этот голос, обвиняющий, ироничный, безразличный. Всегда с ней, вечный спутник. Часть её. Её шрамы, её боль. Так много времени провели вместе в сырой темноте подвала. Одри, хватит. Нет, не хватит. Я — не ты. Девушка рассерженно выдыхает, хватается за пуговицы, дрожащими руками открывая их, одну за другой. Под рубашкой виднеется белые лямки бюстгальтера, разрезы, оставленные культистами. И мелкие полосы, уходящие за спину. От совсем тонких до широких. На рёбрах. Некоторые совсем выцвели, белые линии, рассекающие ее бледную кожу.               Одри опёрлась на раковину. Не сейчас, не здесь, не так. Молчать. Раскол её личности, мерзкое осознание. Девочка в подвале, виноватая в гибели десятков людей. Девочка снаружи, её вера в хорошее, её желание остановить отца, помочь всем тем людям, которые пали от его руки. Сколько лет она провела, убеждая себя в том, что всё произошедшее было не её виной. Сколько лет она провела, изгоняя ту, другую, из памяти.              Она устремляет взгляд куда-то в потолок, чтобы не дать слезам выскользнуть из уголков глаз. В ушах стоит гул. Её изуродованное тело, гадкие проступки. Смерть мамы, смерть всех близких людей, потому что она каждый раз мешала отцу, каждый раз противилась ему. Безобразное, абсолютное зло. Её прямое соучастие. И как ей теперь жить в этом теле, как притворяться, что она может сделать что-то хорошее. Никогда не получалось. Кто примет ее такую — искалеченную и обезображенную?               Она чувствует его присутствие. Стоит прямо за спиной. Не сейчас, не при нём. Она подумает обо всём после. Плевать. С ней или не с ней, была вторая девочка или нет — какая разница?              И вдруг — щёлк. Где-то внутри, как будто что-то умерло. Пропало так резко, как и началось. Одри смотрит на себя в зеркало, поправляет размазанную тушь. Обращает внимание на мужчину позади, на то, как его внимательные глаза следят за её движениями.              Она поворачивается, чтобы выйти из комнаты, но он не даёт. Даже не двигается с места. Одри не понимает его взгляда. Он хмурится, руки перекрещены на груди.              — Всё в порядке?              Одри опешила.              — Да, — почему что-то вообще может быть не в порядке?              Малек склоняет голову влево, пристально смотрит на неё. Мгновение, второе, ещё одно. Отталкивается от дверного проёма и подходит к ней. Берёт пуговицу, продевает её в петельку. Потом ещё одну. И последнюю. Одри не понимает, что сейчас происходит, вокруг — будто сонное марево. В голове абсолютно пусто. Её глаза бегают по его лицу. Голубых радужек почти не видно за зрачками, закрученные кончики ресниц. Он так близко. Почему он так близко?       Как только он опускает руки и начинает отходить от неё, Одри вдруг сама останавливает его. Абсолютно неосознанно, будто инстинктивно. Они оба смотрят вниз — туда, где её ладонь обхватила его запястье. Малек переводит на неё взгляд, он снова нечитаем. Надо бы что-то сказать.              — Я… — слова застряли в горле. Он не улыбается, не ухмыляется, просто смотрит на неё очень пристально, будто проникновенно, и этот момент ощущается таким важным, напряжённым, что она просто не сдерживается.              Подаётся вперед, приподнимается на пальцах ног. Её губы касаются уголка его рта. Благодарность, отчаяние, что угодно, плевать. Ещё секунда, и она отстранилась. Тут же отпустила его руку. Малек хмурится, по-настоящему хмурится, будто она провинилась, сделала что-то непоправимо ужасное. Тяжело дышит, и ей вдруг кажется, что он вот-вот оттолкнет её, заставив врезаться в раковину позади. Или накричит. Любой из вариантов будет прекрасен. Если он уничтожит её прямо сейчас, сотрёт с лица земли, она будет только рада. Она примет всё.              Вместо всех вариантов развития событий, которые она себе нарисовала, он наклоняется к ней. Берет её лицо в свои руки, какие горячие у него ладони, Одри смотрит на него с широко распахнутыми глазами. Он всё ещё хмурится, смотрит на неё так пристально, что она готова сгореть под этим взглядом. Он так близко, их носы практически соприкасаются. Секунда, вторая, он всё смотрит на неё, и Одри снова берёт его за запястья обоими руками, чтобы оттолкнуть, чтобы сделать хоть что-то, но потом видит, как его веки опускаются, и чувствует, как он накрывает её губы своими. Она замерла, не в силах даже пошевелиться. А потом осторожно выдохнула, и его рот приоткрылся, горячий язык скользнул по нижней губе. Господи, что же это.              Стук каблуков, оба застывают на месте. Кто-то остановился в кабинете, снаружи. Малек отстраняется от девушки. Секунду назад его язык на её губе. Похожа на загнанную в ловушку лань. Тогда она видит, этот его взгляд. Что-то внутри будто теплеет и растекается, словно умирает или рождается. Что это за чувство, хорошее оно или опасное. Оно связано с ним, с этим его взглядом, с тем, как ощущались его губы на её губах. В этот момент Одри кажется, что между ними проскальзывает понимание, что она видит его, а он её. Через мгновение он меняется в лице, привычно ухмыляется, и Одри понимает, что всё кончено. Становится страшно.               — Мистер Малек?               — Да, Зои? — он убирает руки в карманы брюк, отходит еще на шаг, пока она всё так же стоит у раковины, испуганная, дрожащая.              — К вам мистер Бойд. Он ждет в холле уже пятнадцать минут.               — Хорошо, Зои. Я сейчас подойду.               Снова каблуки, удаляющиеся шаги. Даже его ухмылка теперь не кажется настоящей. Одри думает о его внезапной готовности помочь ей, о лавандовом чае, их совместном ужине, как бы ни была привлекательна идея иметь тебя в свой постели, они заплатят за то, что произошло с тобой, тебя подвезти домой.              — Ты должен связать меня с Рут, — его рука застывает на ручке двери. Он смотрит на неё и улыбается.               — Одри, — кивает на прощание.       — Малек.               Щелчок двери. Она остается одна, пытается пригладить волосы. В тишине комнаты она одна с этим чувством. Оно клубится в углах, нарастает с каждой секундой, темнота заполняет все вокруг, до тех пор, пока в отражении не остается только она. Страх. Заставляет сердце биться быстрее. На висках собираются влажные капли.               Вымокла насквозь спустя десять минут после выхода из его офиса, в сумерках искать неоновую вывеску аптеки. Рецепт в кошельке, знала, что пригодится. Хаос её головы, вереница ужаса, одна мысль хуже другой. Разум цепляется за всех людей в её жизни, подбрасывает их образы, от плохих до ужасных, все ненавидят её, никого рядом. Легкое пренебрежение Малека, как он посмел. Знает всё, как быть теперь рядом с ним. Вранье Давида, её разочарование, но хуже всего — его разочарование, что теперь делать. Родители мертвы. Микаэль будет доволен, всего лишь игрушка в его руках. Закрытая Фелония, молчаливый Рафаил, угрюмый Кассиэль. Слишком мало их знает, слишком всё равно им всем. Одри думает о Рут, о её улыбке, о том, как хорошо им было когда-то.               Рут, поймешь ты или нет, я правда чувствую себя полным ничтожеством, в том смысле, что моя жизнь действительно ничего из себя не представляет, и мало людей волнует, что в ней происходит. Так сложно видеть смысл иногда, когда понимаешь, что абсолютно беспомощен и сломан, что никакие твои желания и устремления никогда ни к чему не проводили и не приведут.               Добрый вечер. Чем могу помочь? Звонкий голос, приветливое лицо. Еле-еле доходит до прилавка. Достаёт из кошелька мятый рецепт, протягивает через окошко. Хоть бы не начала вчитываться. Мельком смотрит на бумагу, да, конечно, сейчас принесу. Видимо, вид у Одри действительно жалкий. Восемьдесят долларов. Картой. Улыбка выводит из себя. У вас сегодня праздник? Да, мне исполняется двадцать четыре. Протягивает глянцевую пачку. Она приятно холодная в руке. Хорошего вечера.               Мне тоже когда-то было двадцать четыре, даже меньше, хотя сейчас это сложно представить. Жизнь, вся её невыносимая боль и несправедливость, была счастливая тогда — моя жизнь. Жестокая шутка, ты согласишься. В любом случае, ты молодая. Живи, наслаждайся каждой секундой. Делай всё, что захочешь. А на свой двадцать пятый день рождения, если хочешь моего совета, спрыгни с грёбаного моста. Спасибо.              Фонарь мигает, еле-еле освещая округу. Разрывает пачку, три таблетки, не запивая. Садится на лавку у реки, дождь льет стеной. Позже можно ещё две. Одри знает, какой от них эффект. Она снова думает о Рут. Понимание находит её вместе с блаженным чувством умиротворения. Мысли затихают, в пальцах легкое покалывание. Она может спасти Рут. Да, это было бы приятно. Несмотря на то, что она чуть не убила её. Несмотря на всё.              Даже под лекарствами, Одри чувствует это: белый свет своей праведности.