Часть IV: Вавилон

      — Что случилось? — Давид спрашивает так тихо, так бесцеремонно, что с трудом узнается в этом голосе его собственный.              Глаза Одри почти отчаянно ищут его лицо, явно шокированная вопросом, она сжимает их, словно от боли.               — Мне очень жаль, — задыхаясь, произносит она, — Я даже не знаю, с чего начать отвечать на этот вопрос.              Он сжимает руль, смотря куда-то под ноги. По стёклам машины барабанит дождь. Она насквозь вымокла. Видно, что ему хочется прикоснуться к ней, дотронуться, успокоить, но вместо этого он просто снимает свой пиджак и передаёт ей. Заводит машину, открывает навигатор. Она слегка подрагивает от холода. Первые несколько минут они проводят в абсолютной тишине.               В голове перемешались страх и злость, усталость, и что-то ещё. Горькое и липкое. Одри чувствует это, оно перекатывается у неё на языке. Вина. Ей стыдно за то, что она сделала. Чёрные волосы, голубые глаза, чужие губы на её губах. Это так глупо — думать именно об этом после всего, что произошло, после недели, пока они не виделись. Они с Давидом никто друг другу. И всё равно она чувствует себя так, будто убила что-то между ними, растоптала полностью. Хочется объясниться, сказать хоть что-то, чтобы разбить это молчание, но она даже понятия не имела, как подступиться к разговору.               — Мы знали, что ты причастна к культу. Поэтому тебя пригласили в «Астрею», — он начинает первым, и Одри молча благодарит его за это, готовая ко всему, что он скажет, — Конечно, это было незаконно. Но мэр дал разрешение лично Микаэлю. Микаэлю и его отделу, — он не отрывается от дороги, включает кондиционер на обогрев. Одри молчит.               — Я помню, как в отделение принесли твои документы. Программа защиты свидетелей, психиатр в «Гудламе», нападение. Микаэль связал всё между собой почти сразу. Тогда «агентство» уже работало. Прикрытие на несколько месяцев — так мы выходили на людей, связанных с культом. Ты должна была стать второй жертвой, — он поворачивается и смотрит на неё, — А потом четвертой. Я не знал, Одри. А когда узнал, было уже поздно.               — И вы с Рафаилом вытащили меня оттуда? — тихо продолжила она.               — Да.               Одри вспомнила себя, всего несколько недель назад — глупая и наивная, только лишившаяся лицензии. Ей казалось, что ей удалось обхитрить всех, нужно было всего лишь побыть пару недель на новой работе, пока она не найдет способ восстановить документы. Каким бессмысленным всё успело стать. Вопреки всему, она не чувствует злости на них.               — Я не думала, что связана с культом, но я многое вспомнила за эту неделю, — девочка в подвале, обезображенный безумием мужчина над ней, — Семь жертв после умирающего дня, так мне говорил отец. Он сказал, что всё повторится вновь. Я не знаю, что это значит, но теперь я понимаю, что он уже пытался провести ритуал. Давным-давно, в моём детстве.               — Одри, это многое меняет. Нужно рассказать всё Микаэлю, — Давид повернулся к ней. Было в его взгляде что-то ещё, сожаление или отчаяние, сложно было сказать, да и уже совсем неважно.              Спустя полчаса они подъехали к «Астрее». Одри опустила откидное зеркало над сиденьем, поймала своё отражение. Тёмные круги под глазами, мокрые волосы, бледные губы. Она отметила, что её внутренний голос теперь молчал — никаких едких комментариев и усмешек. Теперь в целом внутри стало пусто. Ни страха, ни печали. Давид сидел на месте не двигаясь, голова его была опущена.               — Одри, — повернулся к ней и сжал её запястье, и она слегка дернулась от резкого контакта, но руку одергивать не стала, — Есть ещё кое-что. Если ты хочешь, мы можем уехать, — она никогда не видела его таким серьезным. Каштановые кудри влажные из-за дождя, брови нахмурены.               — Зачем? — он опешил, ожидал какую угодно реакцию, но не этот вопрос.              — Ты не должна через всё это проходить. Мы можем уехать. Просто бросить всё, взять билеты на следующий же самолет куда-нибудь далеко. Хочешь, полетим на Ибицу? Или на Сицилию. Я буду носить гавайские рубашки и каждый день выглядеть глупо, а ты будешь смеяться в летних платьях в цветочек, — он улыбнулся, пытаясь вызвать у неё улыбку. Одри чувствовала это в его голосе — желание прощупать её, посмотреть, как она, изменилось ли в ней что-то, изменилось ли что-то между ними, — Мы будем ходить на званые ужины и станем меценатами, позволив какому-нибудь художнику рисовать твои портреты.              То, что он придумал, было таким абсурдным, таким невообразимым в их ситуации. Одри чувствовала его руку у себя на запястье, такую тёплую и приятную.               — Как Каренина и Вронский?               — Я не знаю. Как у них всё закончилось?               — Каренина бросилась под поезд, а Вронский уехал умирать на войну.               Давид опешил, нахмурившись, и это наконец заставило Одри посмеяться. Он просиял, наконец увидев её улыбку.               — Нет, малышка, не как они. Мы не умерли бы. У нас бы с тобой всё было хорошо.               — Всё в порядке, Давид, — Одри накрыла его руку своей, — Правда. И со мной всё в порядке. Надо закончить начатое, верно? — сколько верёвочке не виться. Всё ужасное и непоправимое, весь кошмар, через который она прошла, всё, что она совершила и чего не сделала. Зуд заживающих порезов на груди, смех Рут, легкий наклон головы Малека, его оценивающий взгляд. Одри моргнула, снова сфокусировалась на Давиде.              — Ладно. Но обещай мне подумать, хорошо? О нас и о каком-нибудь тёплом местечке где-нибудь далеко. Потом.               — Хорошо.               Он отпустил её запястье. Стало легче. Они вместе вбежали по ступенькам особняка под навес, отряхиваясь от дождя. Прямо у двери стоял Кассиэль, почти на том же месте, где Одри видела его в последний раз, как будто он простоял здесь целую неделю. Они молчали, глядя друг на друга, а потом Кассиэль подошёл к ней и обнял — так непривычно, так нехарактерно ему. Одри пару секунд не двигалась, не зная, как реагировать на такое, а потом обняла его в ответ, руками оплетая торс.               — Прости нас, Одри. Я очень рад, что ты вернулась. Хорошо, что ты позвонила Давиду, — прошептал он ей куда-то в макушку, — Без тебя мы тут не справимся.              Именно эти его слова заставили Одри сильнее сжать руки у него на торсе, придали ей ощущение того, что она не зря вернулась, что она может быть ещё полезна, что у неё получится хоть что-то сделать, пока она всё ещё жива.               Они отстранились друг от друга. Девушка не чувствовала необходимости что-то отвечать, поэтому просто кивнула ему в ответ.               — Ну все, хватит миловаться. Наша девочка вернулась, мы все счастливы. Пойдёмте уже внутрь. Есть новости, — Давид открыл грузные двери «Астреи», — Прости, малышка, не удалось всё это отложить, — прошептал ей практически на ухо.               Они прошли внутрь дома, по коридору прямо к залу, в котором их уже ждал Микаэль. Белоснежные волосы убраны в пучок, рубашка заправлена в официальные брюки. На улице уже вечер, а он всё работает. Какой сейчас день?               — Одри, я рад, что вы снова с нами. Я думаю, вы уже в курсе всего, о чем мы не сказали вам ранее, — мягко сказано, — Но есть ещё кое-что. К нам прибыли агенты Сомнус и Фурий, — Микаэль отворил двери и пропустил её вперед. Одри понравилось, что он не стал с ней жалеться, — Теперь они будут руководить делом.               — Вот и ваша девчонка, — проговорил тот, что повыше и упитаннее, — Я всё ещё в шоке с Боннелла. Что за вседозволенность — брать гражданскую в поле, да ещё и надеяться, что ему всё с рук сойдет? — мужчина посмеялся, — Удивительно, что всё ещё жива. Но видок, конечно, не очень. Скажи, Сомнус? — он расслабленно сидел на диване, рассматривая девушку с головы до ног и держа в руке стакан с виски. Одри никак не отреагировала на его слова.               — Мисс Аласье. Приятно с вами познакомиться. Меня зовут Сомнус Бриджес, а моего коллегу — Фурий, — мужчина с седыми волосами, совсем не такими белоснежными, как у Микаэля, подошел к Одри и протянул ей морщинистую руку. Она понятия не имела, что они могут от неё хотеть. Сон в своей комнате, на который она надеялась, когда звонила Давиду час назад, теперь казался далёкой мечтой.               Рука Сомнуса — холодная и твёрдая. Он крепко сжал её ладонь, держа её дольше, чем того требуют правила этикета. Выжидающе смотрел на неё, но Одри молчала.               — Мы имели честь ознакомиться с вашей биографией. Весьма впечатляюще, — он отпустил её руку, но с места не двинулся, стоял прямо напротив, возвышаясь над ней, — Единственная выжившая тоталитарной секты, сорок два погибших семнадцать лет назад. В том числе ваши мать и отец, — Сомнус соединил ладони перед собой, — Новая семья, престижный университет Портленда, психиатрическая клиника «Гудлам». К нашему всеобщему счастью, вы уже работали с правоохранительными органами. Успешно оказывали помощь следствию, привлекались к работе в качестве кризисного переговорщика. А потом случилось неудачное покушение Артура Кладиса на вас, — Сомнус начал обходить её по кругу, явно пытаясь смутить или вывести из себя, — Потеря лицензии, и вот вы здесь. Наш общий друг помог вам вернуть документы. И заодно выяснить, что Кладис причастен к культу, на который мы все вместе ведем охоту. Фурий, я ничего не упустил?               — Нет, с твоей стороны всё, Сомнус. А вот девчонка нам не договаривает, — прыснул Фурий. Одри услышала, как где-то позади раздраженно выдохнул Давид.               Одри всё ещё не проронила ни слова, безэмоционально глядя на возвышающегося над ней Сомнуса. Интересно, какой она выглядит? Сильной и непоколебимой, слабой и самонадеянной? Кажется, таблетки переставали действовать.               — Коллеги, если позволите. Мы это уже обсуждали. У мисс Аласье нет причин что-либо скрывать от нас. Здесь мы — те, кто скрывал правду от неё, — в диалог вступил Микаэль, становясь рядом с Одри. Фурий засмеялся.              — Да-да, Микаэль, я не про это. Я про её связь с нашим общим другом, психиатром. Клянусь, я здесь меньше недели, а он уже успел меня достать, — Фурий сделал глоток из своего стакана.              Одри оцепенела, выдерживая взгляд Сомнуса. Отвернуться или отвести глаза сейчас — непозволительно. Неужели они знают? И что же они знают? Что она ходила к нему всю эту неделю? А вдруг они знают, что произошло этим вечером? Чёрт, им какое дело. Плевать. О чём вообще речь? Хочется спать. В голове как-то тихо.               — Он был её профессором в университете, — Фурий кивает в сторону Микаэля.               — Мисс Аласье, когда вы в последний раз разговаривали с мистером Синнером? — Сомнус смотрел ей прямо в глаза.               — Сегодня вечером.               — Между вами личные отношения или исключительно деловое взаимодействие?              Он выглядит очень ухоженным и аккуратным, несмотря на возраст. Одри отдалённо задумывается о том, сколько ему лет, что он повидал. Он может быть из какой угодно эпохи, из любой страны. Девушка слегка хмурится: её собеседник задал вопрос. Интересно. Хочет знать, имеет ли Малек на неё влияние и если да, то какое. Он имеет отношение к делу? Как Малек может быть связан с культом? Это и есть их предположение? Смешно. Он просто человек, который много кого знает. Ничего больше.               — Я на допросе?               — Нет, мы ведь просто хотим узнать вас лучше.               — Мы с мистером Синнером знакомы плохо.               — И по какому же поводу вы тогда взаимодействуете?               — Мне нужна была помощь. После покушения, — говорить об этом при всех было неловко. Сомнус вопросительно поднял брови, и Одри пришлось продолжить, — Психологическая.               Он ещё пару секунд постоял над ней, ничего не произнося.               — Ну что ж, — Сомнус расцепил ладони и улыбнулся, наконец отходя от неё, — Всё ясно. Рады знакомству, мисс Аласье. Надеюсь, вы пришли в себя за эту неделю. Что касается вашей причастности к делу — мы с вами будем работать до разрешения ситуации с культом. Подробнее, как вам уже скорее всего говорил Микаэль, вы можете ознакомиться со всем в ваших документах о приёме на работу. К сожалению, пока вам от нас не избавиться, — он слегка посмеялся.              — Я думаю, все свободны? — улыбнулся, оглядев всех присутствующих. Давид, Микаэль и Кассиэль повернулись к выходу. Одри собралась идти за ними.              — Ах, мисс Аласье, Одри, если позволите. Один момент, — он жестом пригласил её подойти поближе, и девушка сделала пару шагов навстречу, — Теперь обо всех ваших взаимодействиях с Синнером сообщайте лично мне. Я верю, что мы с вами преследуем общие цели, — его голос стал на порядок ниже, так, чтобы астрейцы у двери ничего не услышали, — Верно? Может, у вас уже есть, что мне сообщить?              Одри слегка нахмурилась, но кивнула. Что за спектакль. Ох, Одри, вы, конечно, не профессиональный агент, но вполне возможно одна из самых важных наших зацепок. Докладывайте мне.               — Я видела у Ма… мистера Синнера мэра несколько дней назад. Он был чем-то недоволен, когда выходил из кабинета. И ещё кое-кого… кажется, его фамилия — Бойд. Мне показалось это важным.              — Ясно. Спасибо, Одри. Вот и славно, мы с вами сработаемся.               Когда дверь за ними наконец захлопнулась, она готова была лечь прямо на полу в коридоре. Тишина в голове медленно превращалась в гул, белый шум.               — Одри, зайдите ко мне завтра утром, как выспитесь, — Микаэль кивнул ей, направляясь в свой кабинет. Что-то пробормотала в ответ, опираясь на каменную стену. Холод приятно обжигал затылок. Следом за начальником ушёл Кассиэль.               — Крошка, ты как? — Давид убрал пару влажных прядей с её лица, прикоснулся ко лбу, — Жара вроде нет. Пойдём, тебе нужно согреться.               Он повел её по лестнице, поддерживая за руку. Его пиджак всё ещё на ней, на город уже опустился вечер, под ногами ничего не видно. От Давида приятно пахнет — чем-то цитрусовым, кажется. Не так, как от Малека. У него запах терпкий, озоновый. Точно, вот оно как. Дождь, дерево. Сезон ливней, его время.               — Хочешь, наберу тебе ванну? — голос пробивается сквозь громкие мысли.               — Да, спасибо.               Одри опустила голову на бортик. Это хорошая ванна, скульптурная и отдельно стоящая — такие были популярны на восточном побережье ещё в прошлом веке. Белый глянец, литьевой камень. Если бы не «Астрея», вряд ли бы Одри попользовалась такой. Она опустилась под воду почти полностью, всё тело оказалось погребено под белой пеной. Шорохи снаружи. Давид опустился на пол с той стороны двери, оперевшись на неё.               — Как вода? — приглушенный голос с той стороны.               — Самое то.               Интересно, что она сейчас должна чувствовать? Теперь все ужасы отца перед ней как на ладони. Собственные грехи — около сорока погибших, в том числе и мать. Никакой маленькой девочки, на которую можно всё скинуть. Пусть она вечно мучится своей виной. Никакой маленькой девочки, ведь эта маленькая девочка — сама Одри. Кончики пальцев покалывало из-за резкой смены температуры, жара проникала внутрь прямо до костей. Странно. Кажется, Одри не чувствует ничего. Интересно, это плохо? Что бы сказал на это Малек.              — Одри, — Давид зовет её, и ей приходится слегка приподняться, чтобы слышать его лучше.              — Хм?               — Ты точно в порядке?               Одри застывает. События последних дней переливаются в ней, перетекают одно в другое, сплавляются в единое целое, отвратительная амальгамация, но ничего с этим не поделаешь, не вырвешь же из груди собственного сердца — поэтому только и остаётся, что сидеть здесь, дышать, считать собственные вдохи-выдохи. Она жива, пока что, все ещё.               — Да.               Давид молчит. Она слышит легкий шорох его одежды, всплески воды из-за своих движений. Одри задерживает дыхание и погружается под воду.               Серое утро, но хотя бы без дождя сегодня. Микаэль медленно и методично записывал всё сказанное ею. Видения, чудище в лесу. Аллегория на зверя, верно? Ваш отец пугал им вас? Скорее старался вызвать трепет, как перед чем-то божественным. Вы видели его? Только очертания, но больше ощущала. Как что-то невообразимо ужасное. Отец говорил, он должен был прийти в наш мир, перестроить его. В последнюю ночь меня наказали. За нарушение общественных гейсов — это такие кельтские табу. Он запер меня в подвале и постоянно повторял что-то про ритуал. Что он вновь повторится, нужны только семь жертв после умирающего дня. И что это значит, вы понимаете? Понятия не имею.               Разговаривать с Микаэлем было всегда приятно. Он не переходил черту, был строг и внимателен. Она всегда чувствовала себя в безопасности, когда он был рядом. Особенно когда они ездили «по делам агентства». Одри в качестве психолога и профайлера, Давид как детектив. Кассиэль — телохранитель, Рафаил — аналитик. И Фелония — информатор, предполагаемый контакт в полиции. Единственная не врала Одри. Недоговаривала, но не врала. У каждого в большом особняке своя большая роль.               Микаэль никогда не показывал эмоций, даже когда они имели дело с безумцами. Самое главное, — он всегда относился к Одри, как к равной. Сейчас понятно, почему. С самого начала она была важна для его сценария. Спугнуть ни в коем случае нельзя. Она отрешенно думает о том, насколько запланированным было покушение на неё. Они, скорее всего, и представить не могли, что её лучшая подруга будет связана с культом. Интересно, он её уже видел? Допрашивал? Поможет ли ей Микаэль, если Малек не сдержит свое слово? Рут за городом. Что всё это вообще значит.              — Спасибо. Посмотрим, насколько всё это окажется полезным, — она достала из себя всё, что только возможно, вскрыла своё прошлое прямо перед ним. И этого все равно может быть недостаточно.              — Одри, я должен перед вами объясниться. То, что произошло с вами в общине Маунт-Худа…              — Не стоит, Микаэль, — девушка перебила его, нервно поправляя подол юбки, кладя ногу на ногу. Надо же, ей воспользовались. Ничего. Всё происходит так, как должно быть. У каждого есть своя роль, — Лучше скажите… после того, что произошло, что случилось с моей подругой? Рут Картер, — Микаэль непонимающе смотрел на неё, — Девушка, которая позвала меня туда. Рыжеволосая, высокая.               — Среди погибших и… задержанных, — медленно начал мужчина, — Не было Рут Картер, насколько мне известно.               — Погибших и задержанных? Что именно произошло, когда Давид и Рафаил нашли меня? — Одри чувствовала, как волнение подкатывает к горлу.               — Когда культисты поняли, что их обнаружили, в церкви началась резня. Удалось взять живыми два человека, но с ними не получается выйти на контакт.               — А Филипп Мор? — предчувствие чего-то нехорошего.               — Ему и нескольким культистам удалось сбежать. Возможно, ваша подруга тоже была среди них. Я проверю.               Одри кивнула и встала со стула, направившись к двери. Поправила ворот рубашки — дышать почему-то было тяжело. Мысли не укладывались в голове. Следующие шаги нужно было планировать аккуратно. Теперь понятно, что Рут не просто под следствием. Она сбежала, а Малек покрывает её? Это ничего не меняет. Одри всё ещё может её спасти. Ей, должно быть, невыносимо. Чувство вины и всё остальное. Да, скорее всего. Только что теперь делать?               — Одри… — Микаэль встал из-за стола и обошел его, — Сегодня состоится гала-вечер в отеле Sacra Terra. Пригород Портленда затопило, и мэр объявил о благотворительном вечере, сборе средств пострадавшим. Сомнус и Фурий хотят присмотреться к окружению Боннелла. Я, Давид и Фелония будем сопровождать их. Я думаю, вам не помешало бы пойти с нами.               Одри чуть не рассмеялась ему в лицо. Она не помнила, когда в последний раз красилась — не говоря уже о том, чтобы надеть вечернее платье. Заявиться на светский раут в её состоянии было бы настоящим бредом. Или это очередной план, ей нужно побыть приманкой?               — Зачем?               — Я думаю, вам не помешало бы развеяться. Это будет спокойный вечер. Фелония будет не занята.               — Я подумаю, — Одри повернула ручку и вышла из кабинета.               Прямо напротив стоял Давид с… платьями, перекинутыми через левую руку. Одри сделала страдальческое лицо.               — Всё, как ты любишь, крошка. Закрытые декольте и плечи. Хотя бы примерь.               Одри вгляделась в зеркало напротив — на неё в приглушенном свете зала смотрела девушка с заколотыми волосами, пара волнистых прядей свободно обрамляет лицо. Тёмно-бордовые губы ярко выделяются на бледной коже. Она выглядела особо элегантно в черном платье в пол. Приталенный верх, рукава объемные и полупрозрачные, манжеты на запястьях. Юбка многослойная и воздушная. Кажется, креп-шелк или сатинированная подкладка. Давид превзошёл себя. Даже не скажешь, что под воротником скрывается россыпь уродливых порезов, которым только предстоит полностью зажить. У неё в руке бокал шампанского. Позади о чём-то разговаривают Давид и Фелония.               Они выглядят так, будто сошли с обложки журнала. Верхние пуговицы рубашки Давида расстегнуты, он улыбается, разговаривая с Фелонией. Каштановые кудрявые волосы, голубые глаза. Высокий и статный. Мечта любой девчонки. Фелония одета в красное платье, заканчивающееся чуть выше колена. Её глаза как всегда подведены, чёрные волосы завиты. Можно только позавидовать её уверенности, позавидовать тому, как она относится ко всем вокруг, словно её не волнует абсолютно ничего, будто ей всё понятно об этой жизни. Одри пару раз моргает, делает глоток, к ней подходит Давид и слегка приобнимает, совсем невесомо и ненавязчиво — будто всё еще пытается прощупать её границы.               — Что за красотка. Можно познакомиться? — его глаза бегают по её отражению, скользят по прическе, платью, он улыбается ей, и Одри чувствует тепло. Должно быть, шампанское. Она чувствует себя очень расслабленно здесь — среди сотен людей. Мысли смешиваются с тихим ансамблем оркестра. Одри отрешённо думает, что с ней всё нормально. Вероятно, диссоциация? Какое это имеет значение.               — Я не знакомлюсь, — она поворачивается к нему и улыбается.               — Ох, и кто же счастливчик?        — Вот этот бокал шампанского. Мы планируем не расставаться с ним весь вечер, — Одри слегка развела руками.               — Мне нужно отойти по делам, но когда я вернусь — бокалу не поздоровиться, — он оставил легкий поцелуй у неё на виске и растворился в толпе.               Одри смотрела ему в след и только спустя пару секунд поняла, что всё ещё улыбается. Отошла к банкетным столикам. Канапе с прошутто и дыней, паштет из утки с инжиром, кростини, тартинки, фрукты со всего света — глаза разбегались, но есть абсолютно не хотелось. Сбоку пристроилась Фелония, выхватившая ещё два бокала шампанского у мимо проходящего официанта.               — Ну, и как ты это делаешь? — она залпом выпила один. Взгляд лисы. Веки опущены, смотрит как будто свысока, хотя ниже Одри даже на каблуках. Значит, она одна осталась в участке. Неужели заместитель Микаэля?               — Ты о чём?               — Не прикидывайся. Ксанакс, прозак, золофт? Без обид, но выглядишь под кайфом.              Одри прыснула, отпивая шампанское. Этим вечером оно пьётся прямо как вода.              — Я ничего не принимаю. Только болеутоляющие.               — О-о. Я поняла. Дай мне ещё шанс. Оксикодон, трамадол? — Одри приподняла брови, — Бупренорфин? — Фелония сделала последнюю попытку, но девушка ответила ей покачиванием головы, — Ладно, сдаюсь.              Какое-то время они простояли в тишине, наблюдая за залом — влиятельные бизнесмены, политики, конгрессмены и филантропы, одетые во всё самое лучшее, некоторые заняты беседой, другие держатся за руки, пока танец вовлекает их в круг. Музыка и тихий перешёпот разливаются под жёлтым светом хрустальной люстры. Огромный зал в стиле ар-деко. Одри вспомнила про старый сериал про Берлин начала прошлого века, который она давным-давно смотрела. В другой жизни, кажется.              — А ты ничего, — их молчание прерывает Фелония. Каким-то образом у неё в руках оказалась еще пара бокалов. Один она передаёт Одри.               — Ты тоже.               Их бокалы издают звон, соприкасаясь. Одри снова делает глоток. Собственное тело стало легче, а огни большого зала ярче.               — Посмотри на них всех. У Микаэля в отделе грязь на каждого. Вот тот, — Фелония придвигается ближе, их бедра практически касаются друг друга. Она показывает пальцем на упитанного мужчину в белом фраке, — Имел молоденькую журналистку за спиной у жены, — в перерывах между речью она делает глотки из бокала, теперь показывая на другого мужчину, старого и аристократично выглядящего, — А этот пролоббировал ИИ-стартап, который позже оказался вне закона, — она поворачивает голову к пожилому мужчине в костюме и посмеивается, — Этот слишком любит своих маленьких приёмных детей.               Так продолжается ещё пару минут, пока Фелония не допивает очередной бокал. Интересно, какой это у неё по счету? Одри чувствует себя нетрезво, но ей это даже нравится. Ехидные комментарии Фелонии заставляют её посмеиваться.               — Прошу прощения, — черноволосая девушка берёт ещё два бокала с подноса проходящего мимо официанта. Тот смотрит на неё, приподняв одну бровь. Она жестом прогоняет его, — Пошли они все нахер, вот что я скажу.               — Я смотрю, ты не фанатка своей работы.               — А ты, хочешь сказать, фанатка своей?              — Мне нравилось то, что я делала. И сейчас нравится.              — Почему? — Фелония спрашивает её так удивленно, что девушке и самой начинает казаться, что это что-то невероятное — любить свою работу.              — Я… — она замялась, — Мне просто нравится помогать людям. Помогать им выпутываться из собственной головы, справляться с проблемами. Делать их жизнь лучше. Так я чувствую, что я что-то значу.              Фелония молчала, а потом кивнула и допила очередной бокал. Одри вдруг поняла, как мало она её знает. Возможно, будь у них больше времени, они могли бы даже стать подругами.               — Ох, погоди. Вот этот, слева, что идёт по направлению к нам — тот ещё урод. Мы вместе работали по делу о картельном сговоре поставщиков пиломатериалов. Денег охренеть сколько, а мозгов ноль, — Фелония всё ещё опиралась на стол, но вдруг резко выпрямилась, — Твою мать, он что, сюда идёт? — еле-еле прошептала она, когда поняла, что до них осталась пара метров. Одри перевела взгляд на объект её внимания. Глаза против воли расширились и ей пришлось обернуться, притворившись, что её резко заинтересовали закуски на столике.              — Сука, — выдох, господи, хоть бы не заметил.               — Мистер Маклейн, — справа поприветствовала незнакомца Фелония.               — Фелония, как я рад вас видеть, что за услада для глаз в этом балагане, — мужчина рассыпался в комплиментах. Они обменялись рукопожатием. Одри сделала глоток шампанского, планируя свой побег.               — Это мистер Синнер, вы скорее всего о нём слышали. Один из соучредителей этого замечательного отеля, можете себе представить? — мужчина посмеялся, Малек протянул руку Фелонии. Совсем близко — в паре сантиметров от неё. Дорогие часы, его запонки. Теперь она может рассмотреть, что они сделаны из белого золота. Одри готова была провалиться под землю. Или сгореть прямо сейчас.               — Мистер Синнер, действительно наслышана, — мимолётное рукопожатие, тон её голоса даёт понять, что ей абсолютно плевать на этот обмен любезностями.               — Фелония, а кто ваша неотразимая спутница? — Одри готова была кинуться на незнакомого мужчину и расцарапать ему лицо. Или разбить бокал о его блестящий лоб. Она с улыбкой повернулась к подошедшей к столу паре.               — Одри Аласье, приятно познакомиться, — она протянула Маклейну руку, — Мы с Фелонией работали вместе. Давно, — слегка влажная ладонь. Одри чувствует, что он смотрит на неё. Может представить его ухмылку. До неё доносится запах его парфюма. Голова слабо кружится.               — Какой сюрприз! Невероятно, — мужчина тут же поворачивается к её спутнице, — Есть одно дело, Фелония. Если позволите, на пару минут. Касательно того недоразумения, подскажите, успел ли… — он уводит Фелонию в сторону, понижает тон так, что становится совсем не слышно, о чём они говорят. Одри пару секунд смотрит им в след, а затем делает глоток из своего бокала. Стоит на месте, отказываясь смотреть на Малека.              — Я не ожидал, что встречу тебя здесь, — бархатный голос, снова внутрь неё, расслабленный и уверенный, как в ту ночь, когда всё это между ними началось. «Это»?               — Аналогично, — Одри смотрит куда-то в толпу, выискивая хоть одно знакомое лицо. Давида или Микаэля. В дальнем углу зала она подмечает Сомнуса и Фурия, которые ведут беседу с мэром Боннеллом. Она не была готова встретиться с Малеком — не сейчас, не после вчерашнего, не когда она не знает, что ей делать по поводу Рут. Почему она так раздражена?              — Как ты себя чувствуешь?               Одри наконец встречается взглядом с Малеком. Идеальная укладка, высокие скулы, глаза с легким прищуром. Становится жарко. Если есть румянец на лице, то пусть он спишет это на алкоголь, пожалуйста. Вдруг на неё находит осознание. Да, вот оно. Это она первая потянулась к нему вчера. В самом уязвимом своём состоянии. А он воспользовался. Теперь ясно, что это за чувство. Злость. На себя или на него?               — Я в порядке, — фраза, как мантра. Она смотрит в его голубые глаза. Прядь чёрных волос падает на лоб, даже она кажется Одри прекрасной, идеальной, всё в нём выглядит так, как и должно. Малек улыбается.               — Я рад, — становится рядом с ней и осматривает закуски на столе, — Кто ваш новый друг? Тот, седой в плаще?               Одри молчит, отвернув от него голову.               — Мы договорились не врать друг другу, но это не значит, что я должна тебе отвечать.              — Да, это верно, — он взял шпажки с виноградом и слегка наклонился, смотря вместе с ней в сторону Сомнуса и Фурия, — Давай начнём с начала. Дураку ясно, что ваша весёлая компания — никакое не частное агентство. Ты видела их в ту ночь, когда на тебя было совершено покушение. Значит, полиция. На счету у культа три трупа за последние недели, Боннелл в бешенстве. Теперь приезжают эти двое и ошиваются рядом с Микаэлем. Неужто федералы?               Одри хмурится, резко поворачивает голову и тут же понимает, насколько близко было его лицо.               — Точно. Интересно, — он снова выпрямляется, — И как прошло ваше знакомство? — теперь скрывать что-то не было смысла.               — Нормально. Они очень интересовались тобой.               — И что же ты успела им напеть, птичка? — кладет одну виноградинку себе в рот и Одри следит за этим движением, но потом снова встречается с ним глазами.               — Рассказала им все твои грязные секреты, — в крови перемешались алкоголь и раздражение. Малек оказался ближе — настолько, насколько позволял этикет светского мероприятия. Она запрокинула голову, чтобы держать зрительный контакт.               — Одри, ты, наверное, думаешь, что раз спала в моей постели, проводила со мной все эти вечера, теперь со мной можно так вальяжно себя вести. Позволь мне тебе напомнить, что это не так. Я не только знаю о тебе всё, у меня так же есть то, чего нет у тебя. Твоя дорогая подруга. Поэтому, ещё раз. Не врать. Что и кому ты успела или не успела сказать?               Она впервые слышит этот тон по отношению к себе в его голосе.               — Я сказала им, что ты принимаешь у себя Бойда. И Боннелла.              — И всё?              — Да.               — Ясно. Впредь не надо болтать у меня за спиной, ладно, Одри? — тихо и спокойно, не отрываясь от её глаз.               Она молча уставилась на него, так и застыла с приоткрытым ртом, не в состоянии понять, как ей реагировать не его слова. Явная угроза, демонстрация авторитета, и что, чёрт возьми, она вообще может такого знать?       — Ладно.               Что она ещё может ему ответить?               — Хорошая девочка, — он говорит ещё тише, и внутри всё сжимается, — Одри, мне очень нравится, когда ты меня слушаешь, — он смотрит на её воротник, на воздушные рукава её платья.              — Я всё думал… и понял, что наконец могу кое-что у тебя спросить. Особенно после вчерашнего. Позволишь? — девушка вспыхнула, сжала губы, но всё равно кивнула, — Скажи, ты часто думала обо мне по ночам? За эту неделю.               Шампанское ударило в голову, приходилось сильнее опираться на стол, чтобы ноги не подкашивались.               — Малек.              Он прикоснулся костяшками к её предплечью, чуть выше локтя. Так, будто хочет только ощутить ткань, ничего больше.               — Пожалуйста, Одри. Я бы хотел знать.              Пожалуйста. Он сказал пожалуйста. И смотрит на неё так, словно снова готов наклониться к ней, взять лицо в свои руки, прямо как вчера, и от этого внутри будто взрываются фейерверки. Она смотрит на него широко распахнутыми глазами, буквально чувствует, как горят щёки.       — И о чём ты думала, Одри?               Дышать приходилось быстрее, как будто вся жизнь зависела от маленьких сокращений её легких, остановись она хоть на секунду в тот момент — и всё пропало. Слегка опущенные веки, закругленные ресницы. Увеличенные зрачки, снова. Белоснежная рубашка и галстук. Интересно, он тоже это чувствует? Неспособность уйти сейчас, как будто они застряли в паутине, которую невозможно разорвать самостоятельно.               — Что ты меня хочешь. И не по-обычному, не просто физически. А очень, очень сильно.               — Хм-м, — слегка протягивает он, — И как это проявляется? — призрак поглаживаний на коже. Незаконченный бокал в её руке.               — Ты не можешь не касаться меня, — его рука застыла, — Не можешь оставаться в стороне. Не можешь выбросить меня из головы, — продолжала Одри, — А когда мы вдвоем, ты не можешь сдержаться.               — Сдержаться от чего?               — Чтобы не раздеть меня, — на выдохе говорит она, будто это секрет, предназначенный только для них двоих.               Теперь она снова видит это, кажется. Что-то внутри, теплеет и растекается. Именно в этом его состоянии, причиной которого она была сознательно, она находила его как никогда красивым. Одри слегка приоткрывает губы, смачивает их языком. Деликатное движение, практически незаметное. Но его взгляд всё равно опускается на её темно-бордовые губы. Её гладкие волосы, бледное лицо. Под тоном можно заметить гематомы — если очень хорошо приглядеться.               — Я же сказала, Малек. Ничего не выйдет, — она сбрасывает с них двоих наваждение, делает глоток шампанского, оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто за ними не наблюдает. Фелония по-прежнему беседует с Маклейном в стороне.               — Почему же? — они всё ещё стояли близко, но его ухмылка уже была тут как тут.               Было много ответов на этот его вопрос. Девушка решила выбрать тот, который занимал её ещё с бакалавриата.               — Я знаю, что ты спишь с Рут ещё с университета.               Малек смеется и наконец отходит, забирая со стола новую шпажку с виноградом.               — Кто тебе это сказал? Она?               — Это неправда?               — Нет. Трахать студенток — ниже моего достоинства. Хотя, если так подумать, была одна, от которой я бы не отказался.              Снова это чувство внизу живота, раскаленное лезвие, тепло растекается там, где-то внизу.               — Малек, — укорительно.               — Так что, это для тебя что-то меняет?               — Нет, — Одри ищет глазами Давида, — Это нездорово. Всё это, — допивает шампанское и ставит бокал на стол. Когда уже вернется Фелония?               — Именно поэтому это так приятно, моя милая Одри, — она бросает на него недовольный взгляд. Он протягивает ей руку, примирительно и уговаривающе одновременно, — Потанцуем?               Как по команде, в зале зазвучали вступительные ноты медленного вальса, и толпа с восторгом зашумела, кланяясь и меняя партнеров для нового танца. Одри уставилась на протянутую ей ладонь, думая о перепадах его настроения, о перевоплощениях их разговора. Ощущая вкус сладковатой свежей влаги во рту, она переживает момент беспокойства, когда кажется, что вся её жизнь, вся вереница случайностей и закономерностей всё-таки зачем-то привела её к нему, к его протянутой ладони, смертельной и непоколебимой уверенности в собственной правоте. Как они не оказались в этом беспорядке раньше, лет пять назад. Смотрел бы он на неё так же.               — Я плохо танцую.              — Ничего, ты же со мной.               Ею движет не совесть, не рациональность, а собственный эгоизм, причём самая худшая, самая вульгарная форма эгоизма — желание. Постыдная вещь, сексуальный мотив. В женщине — особенно.              Она протягивает ему свою ладонь.               Малек увлекает её прямо в середину толпы, прижимая к себе в лёгком ритме. Приглушённого света хрустальной люстры достаточно, чтобы различать формы и цвета, но и тени достаточно, чтобы всё вокруг было как в тумане. Голова кружится, когда они заходятся в танце. Она отчетливо ощущает его тепло под её руками, аромат его парфюма и ягоды в его дыхании. Она всё ещё старается держать дистанцию, смотрит по сторонам в поисках знакомых лиц, только бы не потеряться в его взгляде, иначе её сердце не выдержит.               — Одри, — Малек говорит куда-то ей в висок, дыхание щекочет кожу.               — Что?               Он раздраженно выдыхает, а рука, до этого невинно лежавшая на её талии, обхватывает её и притягивает ближе. Она внезапно оказывается в нескольких сантиметрах от его лица, их носы едва касаются друг друга. Одри сглатывает, её руки крепко сжимают его плечи.              — Не отвлекайся. Смотри только на меня, Одри.               Следующее глиссандо сопровождается кружением, и Малек раскручивает её по изящной дуге, чтобы затем вернуть обратно в круг своих объятий. На этот раз у неё не получается смотреть куда-либо, кроме него. В тусклом освещении нетрудно позволить фону исчезнуть, перестать видеть всех вокруг, сосредоточиться на нём, только на нём. С тех пор, как они начали танцевать, он ни разу не отвёл от неё взгляд.              — Одри.               Черные глаза, в которых не осталось и следа радужки.              — Малек.               Он наклоняет лицо вниз, и они соединяются в серии мягких, несмелых прикосновений, лоб, нос, пауза, когда он вдыхает её, шампанское и её духи, когда он выдыхает. Она неотрывно смотрит ему в глаза, а потом гул в ушах вдруг уступает место чему-то ещё — крикам. Музыка уже не играет, вокруг суетится толпа, люди снуют в хаотичном направлении. Одри отстраняется, оторопело оглядываясь по сторонам. Он всё ещё держит её за талию.               — Малек? — она растерянно смотрит на него. Он не выглядит удивленным.               — Не переживай.               В плечо врезается женщина, и Малеку приходится поддержать Одри, чтобы та не потеряла равновесие. Они всё ещё где-то в центре зала. Она растерянно осматривается, пытаясь найти глазами хоть одно знакомое лицо. Девушка выпутывается из объятий, останавливает случайного мужчину, несущегося к выходу. Вы что, не слышали. Произошло убийство. Внутри всё похолодело. Одри в ужасе поворачивается к Малеку. Тот бесстрастно смотрит на неё.               Они вместе идут за толпой, проходят в коридор, к выходу из отеля. Там, прямо под высоким потолком, на верёвках натянута обнажённая женщина — живот вспорот, внутренности свисают практически до пола. На её голову водружены оленьи рога. Под телом, на плитке, что-то написано. «Зверю».               Одри становится плохо. Малек резко поворачивает её к себе, прижимает её голову к своей груди, выводит наружу. Перед отелем уже собрались полицейские машины и журналисты. Мысль спокойно поднимается на поверхность сознания: сколько уже можно, лучше бы я умерла тогда, в том подвале. Всего лишь идея. Это не значит, что она действительно этого хочет. Просто думает, или даже не думает, а слушает слова в собственной голове, как делала всю жизнь до того, как внутри стало тихо.              Лица и образы несутся мимо неё, не останавливаясь, в мокром хаосе ночи.