Глава VI: Откровение

      Ах, вот ты где. Снова прячешься, на лбу капельки холодного пота. Руки покоятся на краях раковины, дышишь совсем спокойно. Из-за зеркала — твоё усталое лицо. Волнистые волосы, слегка размытый макияж. Пропустила капельку крови на левой щеке. Это мелочь по сравнению с твоей рубашкой, теперь запачканной кровью. Не смотри на меня так. В какой-то момент эти вещи становятся обыденностью, разве нет?               Дверь уборной щёлкает.               — Твою мать, что произошло? — молодая офицер останавливается в проходе.               — Я нашла подозреваемого. Он на крыше, — осушает руки бумажными салфетками.               — Какого хрена?               — Самоубийство. Не смогла предотвратить.               Они следуют в соседний кабинет. Одри даёт показания, после чего её отпускают к Микаэлю и остальным. По дороге ей встречается офицер с разбитой головой, тот, который разговаривал с Малеком в коридоре. Видимо, его и вырубил Фред, чтобы сбежать из кабинета. Каблуки неприятно стучат по кафелю участка. В комнате, которую она покинула несколько минут назад — Давид. Они пару секунд смотрят на друг друга. Его взгляд задерживается на каплях крови на её рубашке.               — Прежде чем ты что-то скажешь… — Одри замялась. Что ему сказать? Что она не виновата? Что ей не нужно его сочувствия? Выдохнула и закрыла за собой дверь.               — Я и не думал ничего говорить. Ты в порядке? — аккуратно подошел к ней, прямо как к загнанному зверю. Интересно, что будет теперь. Чужая смерть, собственная некомпетентность. Она была благодарна, что больше в кабинете никого не было. Одри кивнула. Хотелось снять с себя рубашку. Кровь на ней местами была всё ещё влажная.               — Где все?               — Микаэль, Сомнус и Малек на брифинге, Фурий и Фелония только вернулись от мэра. Должны подойти позже, — Давид снова осматривает ее рубашку, — Уже сказала кому-то?               — Да.              — Хорошо.              Взгляд падает на доску с уликами не стене, которую уже успел подготовить Давид. Дело передают в участок, так что смысла что-то скрывать больше нет. Постепенно сюда будут перевозить все вещдоки, которые астрейцы собирали на протяжение месяца. Они вдвоем впадают в знакомую рутину — разбирают папки, сверяют даты, пытаются систематизировать всю информацию от полиции в единое целое. Часы летят мимо, и Одри не понимает, сколько времени прошло по-настоящему. Ей нравится думать. Ничего не чувствовать. Они стоят напротив фотографий трёх жертв. Давид делает копии рун каждой из них, перерисовывает их на доску.               — Ладно. Твоё замечание о рунах заставило меня задуматься, — он отходит чуть дальше, вставая рядом с девушкой, — Первая — зверь, — он показывает мелом на угловатую руну, небрежно нацарапанную на трёх телах, — Вторая тоже схожа, но я не знаю, что это. Вероятно, это означает жертва? — он задумчиво смотрит на исполосованную кожу, — А вот третья руна — это порядковый номер. Смотри. Один, два, три. Получается, осталось ещё четыре, как ты и говорила. Главная задача — понять крайнюю дату.              — Давид, — Одри аккуратно зовёт его, — У меня ведь… тоже есть руны. С той ночи, — он непонимающе смотрит на неё. Одри начинает расстёгивать рубашку, приспускает её с плеч. Без неё дышится легче. Давид подходит ближе, встаёт совсем недалеко. Ещё чуть-чуть — и она почувствует его дыхание. На его лице нет ни единой эмоции. Девушка отстраненно ловит себя на мысли о том, как глупо выглядит кружевной черный бюстгальтер с её шрамами.               — Можно сделаю фото? — она хмурится и перекрещивает руки на груди, — Господи, Одри, не на память, — уголок его губ слегка приподнимается, — Это ты мне сама скинешь, когда пожелаешь. Для дела, — она кивает и слышит клик затвора. Они подходят ближе к доске, и Давид вешает фото её шрамов рядом с остальными, мелом перечерчивает руны ниже. Сквозняк из-за открытого окна заставляет покрыться оголенный живот мурашками, и Одри поворачивает голову, надеясь, что Давид не смотрит никуда ниже ключицы. Здесь все-таки прохладно. Хотя бы дождь перестал идти.              — Есть ещё на боку, но, по-моему, это просто увечья, — она показывает пальцем куда-то за лопатку, — Верно? Не совпадает с тем, что нам удалось расшифровать? — Давид придерживает её рубашку и осматривает спину.               — Нет. Важны только три на ключице. Давай посмотрим. Первая — зверь, как и у других. А вот вторая и третья отличаются.               — Это германо-скандинавские руны?               — Да, старший футарк. Первая, зверь — это Эльхаз. Вторая, жертва — Дагаз. Переход, жертва ради… нового начала, я думаю, — Давид переводит взгляд на её ключицу, — А вот насчёт этих двух я не уверен. Нужно немного больше...               — Я знаю, это безумие. Но что, если… — Одри поднимает на него взгляд, — Что, если мы позволим им… поймать меня? Снова? — Давид сразу же меняется в лице, — Это запасной вариант, на случай, если мы не придем быстро к разгадке…              — Одри, это абсолютно исключено, даже не думай предлагать что-то подобное.               — Если они не хотели убить меня, если я не жертва на самом деле, так мы можем выяснить, что они хотят, — она говорит настолько быстро, что он не может её перебить, — Ты сам понимаешь, нам нужна крайняя дата, и дело становится всё запутаннее, это убийство всё только усложнило, кто-то намеренно пытается нам помешать, — она тараторит, пытаясь убедить его, распаляясь всё сильнее из-за того, что он не готов даже выслушать её.               — Ты не будешь подставляться, — он слегка прикрикивает на неё, перебивая, — Здесь нечего обсуждать.               — Да послушай же! — она подходит к нему ближе и толкает в плечо, чтобы он полностью повернулся к ней, — Мы в мёртвой точке уже сколько дней? С тех пор, как они пытались убить меня? После этого все зацепки потерялись. Мы рискуем ещё как минимум четырьмя жизнями! Он сказал мне, — Давид хмурится, губы сжаты в тонкую полоску. Одри даже не собирается останавливаться, — Сказал мне тогда — семь жертв после умирающего дня. И вот уже сколько дней мы даже понятия не имеем, что это значит?!               — Мы разберемся. Как я и хотел сказать, нужно чуть больше времени, — он ещё повысил голос.               — Да нет у нас времени!               — Это не значит, что можно отправлять тебя на убой!              — Что-то раньше это вас не смущало! — она зло выплёвывает последнюю фразу ему в лицо, и он замолкает. Глаза Одри бегают по его лицу. Снова жалость. Видно по тому, как смотрит. Как падают уголки его губ. Хочется уйти. Она почти отворачивается, но чувствует его руку у себя на локте. Снова встречается с ним взглядом.              — Одри…               — Всё в порядке, — смотрит в пол, — Я погорячилась.               — Нет, ты…               — Я не считаю, что… мне не надо… — она не может подобрать правильные слова, — Я хочу… сама решать, и…               Вместо того, чтобы ответить что-то, она чувствует его ладони у себя на спине. Он обхватывает её и прижимает к себе. Одна рука случайно проскользнула под рубашку, такая горячая по сравнению с её кожей. Одри ошарашенно смотрит куда-то ему за спину.               — Я понимаю. Извини. Дай мне немного времени. А если не получится — мы придумаем что-то ещё. У нас был долгий вечер, — горячий шепот дыхания у неё над плечом.               Одри кивает и поднимает одну руку, опускает её ему на спину. Это же Давид. Эта ссора теперь кажется такой глупой. Интересно, это просто нервы сдают? Ее грудь прижата к его торсу. Он ведь тоже чувствует. Ощущается слишком интимно.               — Я что-то прерываю? — бархатный голос проникает прямо в неё, заставляя все внутренности покрыться ледяной коркой. Она тут же отстраняется от Давида и поворачивается к выходу. В проходе стоит Малек. Они встречаются глазами, а затем его взгляд опускается ниже. Его глаза тут же темнеют.               — Нет, — Одри хмурится и запахивает рубашку, застёгивая пуговицы. Окровавленная, она противно липнет к коже. Давид даже не побоялся испачкаться, когда обнимал её.              — Значит так, — вслед за Малеком входит Сомнус, сфокусированный на чём-то у себя в телефоне, — Мисс Аласье, я слышал, что произошло с подозреваемым. Так как он и так хотел совершить самоубийство, полагаю, полезно, что вы оказались там в момент самого действия. Показания у вас взяли, но я бы хотел поговорить с вами лично, — он поднял на неё взгляд и жестом пригласил в коридор. Девушка кивнула и пошла следом, стараясь не смотреть ни на Давида, ни на Малека.              Они отошли на несколько шагов от кабинета, прежде чем Сомнус остановился и повернулся к ней.               — Мистер Синнер теперь официально часть расследования, — Одри даже не успела раскрыть рот для того, чтобы озвучить свои возмущения, — Опережая ваши комментарии, могу заверить, что это указание Боннелла, — он понижает голос, — Тем не менее, наша договоренность всё ещё в силе. Я ожидаю, что вам есть, что сообщить мне. Это так?               Одри молча кивает.              — Хорошо. Малек, не позволите?               Дверь открывается, и профессор выходит в коридор, становясь рядом с Одри.               — А теперь поговорим о вашей попытке помешать самоубийству мистера Уильямса. Что пошло не так, Одри? — Сомнус скрещивает руки на груди и смотрит на девушку.               — Ему приказали убить себя, кто-то его шантажировал. Кто-то намеренно пытается помешать нам.               — Мистер Синнер, подтверждаете?               — Первое заявление — да, а вот второе оставлю без комментариев.              — Почему?               — Мы не знаем мотивов. Возможно, это подражатели.               Сомнус выдержал паузу, оценивая Малека. Тот молча смотрел на него.               — Принято. Одри, поговорим с вами позже, — агент кивнул ей, уходя обратно в кабинет. Девушка повернулась вслед за ним.              — Одри.              Она нахмурилась и подняла на него взгляд. Внутри все снова похолодело. Прежде чем она успела отреагировать — его пальцы над её рубашкой. Воспоминание о прошлом разе выбивает воздух из легких. Первая пуговица оказывается загнанной в петельку, вторая. Её широко распахнутые глаза. Он застёгивает все до последней, заканчивает начатое ею дело, поправляет воротник. Аккуратно, не касаясь кожи. Убирает руки и поворачивается, чтобы уйти, но она резко вскидывает ладонь, хватает его за запястье. Со всей силой, что в ней осталась.               — Ты угрожал мне в отеле. Сомневался в моих словах. Пытался забрать меня с места происшествия, не дожал подозреваемого, — говорит тихо и ещё сильнее сжимает его запястье, подпаленная злостью, — У нас была договоренность. Ты обещал мне Рут. Ты сдержишь обещание, — она подходит ближе, задирает подбородок, чтобы смотреть ему прямо в глаза, — Или пожалеешь, что подпустил меня слишком близко.               Одри резко бросает его запястье и отходит от него, её лицо искажено злостью. Малек потирает кожу под рукавом рубашки. Ухмыляется, голубые глаза прищурены.               — Я подпустил тебя близко? О, Одри. Разве не мои прикосновения вызывают в тебе столько эмоций, что ты не можешь даже стоять на ногах? Даже сейчас, — он осматривает её с ног до головы, — Ты вся дрожишь. Бедный разум, еле справляющийся со стрессом. Сначала покушение, потом шокирующие воспоминания о прошлом, теперь убийство прямо на твоих глазах. Но вовсе не нужно делать из меня злодея.               — Хватит это делать, — она предупредительно выставила указательный палец прямо перед собой, но он лишь продолжал ухмыляться, делая маленькие шаги по направлению к ней.               — Если ты хочешь моего внимания, тебе достаточно просто попросить. Необязательно привлекать его такими жестокими словами, — в тусклом холодном люминесцентном свете коридора он представлялся ей особенно угрожающим, — Или… действиями, — он выразительно посмотрел на её уже застегнутую рубашку. Одри вспыхнула.               — Не всё в этом мире крутится вокруг тебя, Малек. Не знаю, что ты успел себе выдумать, но все моменты нашей… близости, — последнее слово еле шепчет, — Были связаны с моими состояниями изменённого сознания. Проще говоря, я была не в себе, позволив им случиться, — чуть ли не выплевывает это ему в лицо, — И будь я проклята, если позволю подобному повториться снова, — лопатки встречаются с деревянной поверхностью позади. На неё вдруг холодной волной накатывает осознание: отступать больше некуда.               Он остановился в считанных сантиметрах от неё, молча смиряя взглядом. Куда-то пропала его ухмылка. Глаза темные. Одри нервно сглотнула.               — А сейчас?               Она не сразу понимает, что он что-то спросил.               — Что?               — Сейчас ты в себе?               Она выжидает несколько секунд, прежде чем еле-еле покачать головой из стороны в сторону. Словно приглашение. Её зелёные глаза широко распахнуты, зрачки расширены. Малек наклоняется, его губы — в паре сантиметров от мочки её уха. Пространство вокруг заполняют уд и бергамот.              — Одри, я никогда не видел никого сексуальнее, чем ты. Больше всего мне хочется завести тебя в соседний кабинет, усадить на стол и оттрахать до беспамятства. Я бы вбивался в тебя до тех пор, пока ты не охрипла от собственных стонов, и плевать, кто мог бы услышать. Я бы хотел, чтобы все они услышали, все узнали, что ты моя. Не было бы ни одного места на твоем прекрасном теле, которого бы не коснулись мои губы.               Малек отстраняется, его глаза абсолютно черные, взгляд блуждает по её лицу. Видит влажные приоткрытые губы, румянец на щеках, как грудь вздымается и опускается в такт тяжёлому дыханию. Ещё раз задерживается на её губах, прежде чем посмотреть в глаза.               — Милая Одри, так кто кого подпустил близко? — он склоняет голову влево. Безэмоционально, практически ни следа от желания и похоти, в которых он купался моментом ранее. Одри смотрит на него, подступает паника. Нет, так быть не может. Это не может быть только на её стороне.              В голову закрадывается мысль: он сам довел её до этого, медленно и уверенно выкраивал под ней дорожку из глубоких разговоров, прикосновений и взглядов. Одри поняла, что, должно быть, это она в его власти, а не наоборот. И от этого по-настоящему стало страшно. Она молча смотрит на него. Он видит проблески осознания в ней, и от этого в голубых глазах появляются искорки.               — Я же говорил тебе, помнишь? Я думаю, ты должна быть в ужасе.               Воспоминание. Его спальня, в тот день, когда всё началось. Её неверие в то, что он может причинить ей боль. Он взял её руку в свою и оставил поцелуй на костяшках. Так давно, словно целую вечность назад. Боится ли она сейчас? Да, судя по тому, как колотится сердце. Страшно от того, что это может происходить только с ней. Полное отключение от реальности, буря чувств. Абсолютная глупость. Вместо благоговения внутри снова теплится раздражение от того, что он играет с ней, словно с куклой. Это просто гормоны, ничего больше. С этим можно справиться по-всякому.               — Касательно Рут, — он убрал руки в карманы брюк, так просто меняя тему, — Я планировал отдать тебе письмо от неё после нашей последней сессии. Скоро оно будет у меня, а после — и у тебя. С ней всё в порядке. Я передам его тебе, когда увидимся в следующий раз. И ещё одно, — прежде чем уйти, он бросает на неё последний взгляд, — Мне жаль. Ты не должна была всего этого видеть.               Малек поворачивается и шагает к кабинету, в котором несколько минут назад скрылся Сомнус. Дверь за ним хлопает, и Одри остаётся одна в коридоре. Девушка выдыхает и откидывает голову назад, и та с хлопком ударяется о стену позади неё.        Они не увиделись завтра, и послезавтра, и в день после. Одри втянулась в привычную рутину «Астреи»: они с Давидом всё время проводили за материалами культа, соотносили улики с друг другом, пытались понять, что значат руны на её ключице. Казалось, что без помощи хоть кого-то из культистов у них нет никаких шансов приблизиться к разгадке. Навещая полицейский участок по вечерам, они возвращались домой поздно ночью. Иногда с ними уезжала Фелония. Микаэль всё чаще отсутствовал; с Сомнусом и Малеком он был как будто выше их мелких дел. Несколько дней так продолжалось, астрейский особняк будто застыл во времени в ожидании чего-то. В тот вечер Одри плотнее куталась в свой кардиган, стоя в саду и смотря на каменную статую. Плотный туман окутал все дорожки, и только шпили дома виднелись над кронами деревьев. Затем на кухне зажёгся свет. Никто не должен был вернуться в такое время. Стеклянная дверь легко отъехала в сторону, пропуская её внутрь. За барной стойкой сидел Рафаил.               Пришлось достать аптечку, чтобы помочь ему обработать ссадины на лице. Где-то позади гудел телевизор, крутя вечерние новости. Они не виделись с тех пор, как он нашел её в церкви. Промакивая раны проспиртованной ваткой, девушка вдруг поняла, как рада, что он наконец вернулся. С Рафаилом всегда было приятно молчать. Казалось, они понимают друг друга на каком-то абсолютно другом уровне, что им необязательно было что-то выражать словами, чтобы знать, о чём оба думают.               — Мы нашли несколько общин на севере, — он вдруг начинает говорить, пока Одри убирает с его лба слипшиеся локоны волос, — Наблюдали за ними всё это время. Они к чему-то готовятся, — следующее прикосновение ваты заставило его поморщиться и Одри подула на рану, — Но мы пока не поняли, к чему. Всё это время я был под командованием Фурия, и я не знаю… не знаю, насколько он действительно хочет спасти этих людей.               Девушка убирает руки и встречается с ним глазами.               — Судя по опросу, проведенному сегодня, рейтинги мэра Боннелла упали ещё на двадцать три процента после инцидента в отеле Sacra Terra, в то время как одобрение его прямого соперника, кандидата на пост мэра Джеймса Бойда и противника новой полицейской реформы, выросли на шестнадцать процентов, — телеведущие начали дискуссию о предполагаемой явке на следующие выборы, что должны были состояться через полтора месяца. Одри снова перевела взгляд на Рафаила.              — Я не знаю, какие цели преследуют Сомнус и Фурий. Но я знаю, что наша цель — помочь этим людям, — продолжил Рафаил, — Я чувствую себя таким потерянным, Одри. Я не знаю, что мне делать.               Она впервые видела его таким разбитым.               — Как ты это делаешь? Как остаёшься самой собой, даже после всего этого?               Слова сами просятся наружу: те же, что она говорила человеку на крыше не так давно.               — Ты просто… — пришлось прокашляться из-за того, что она давно не разговаривала, — Ты просто должен запихнуть всё куда подальше внутрь. И не открывать, — отдаленно подумала, что это, должно быть, плохой совет, — Ни в коем случае не открывать. И идти дальше.               Рафаил слегка посмеялся, что вызвало у Одри улыбку. Вот так просто.               Они потушили везде свет и поднялись наверх, разошлись по комнатам. «Астрея» погрузилась в сон. Мёртвую тишину вокруг нарушал только шорох её одеяла и завывание ветра снаружи. Что-то подсказывало, что сегодня она опять будет мучиться бессонницей. Всегда всё идет по одному сценарию: подвал, крики где-то снаружи, чавканье разделываемой плоти, мышцы, отрывающиеся от кости, рога, возвышающиеся над лесом. Одри открывает глаза, смотрит в потолок. Переворачивается на бок, пытается подумать о чём-то еще. Рут или университет. Нет. На другом боку так же неудобно. Дом её приёмной семьи, запах яблочного пирога по выходным. Переворачивается на спину, снова пытается закрыть глаза. Раздражённо выдыхает. По ту сторону век появляется привычная ухмылка, голубые глаза. Идеально уложенные чёрные волосы. Да, так обычно оно проходит. В такие ночи только он может успокоить. Или, скорее, идея о нём. Она упорно не хотела думать о нём в прошедшие несколько дней, но сейчас…               Сейчас он заправляет локон волос ей за ухо, обжигает дыханием шею. Шёпот мурашками разносится по телу. Я больше всего хочу затащить тебя в соседний кабинет и оттрахать до беспамятства. Буду вбиваться в тебя до тех пор, пока ты не охрипнешь от собственных стонов. Мужчина поворачивает ручку за её спиной, дверь открывается, она почти падает на пол, но он подхватывает её за талию, прижимает к себе. Какой же он красивый, как правильно ощущаются его руки на её талии, как хочется, чтобы так было всегда — чтобы он смотрел на неё так, как сейчас. Будто она самое дорогое. Будто он одержим ею. Она ловит себя на мысли, что они не в полицейском участке, но в университетской аудитории; и плевать, в принципе. Он подхватывает её за бедра, Одри обхватывает его ногами, чувствует его твердость под брюками. Не может сдержать стона. Он усаживает её на преподавательский стол.              Рука под одеялом сжимает грудь, вторая тянется ниже, поддевает хлопковое белье. Ты такая мокрая, и всё для меня. Только для меня? Кивает, прикусывает губу. Её — нет, его — пальцы начинают аккуратно поглаживать её, размазывают влагу, а когда кончик среднего заходит на самую чувствительную точку, она не может сдержать стон. Скажи. Скажи, что это всё только для меня. Это всё только для тебя. Он снимает с неё футболку, бросает куда-то в сторону. В его глазах не осталось ничего, кроме похоти. Моя девочка. Звенит пряжка ремня, брюки опускаются на пол. Он не торопится с тем, чтобы войти в неё — хватает её за лицо и целует. Со всей силы, врываясь в её рот, ощущая её своим языком. Моя прекрасная, светлая девочка. Горячий шёпот между поцелуями. Она совсем близко. Скажи мое имя.               — Малек, Малек, Малек, — она говорит это совсем тихо, но в их аудитории — чуть ли не кричит, — Пожалуйста…              Она чувствует его внутри, глаза закатываются. Ещё несколько толчков — и она точно умрет. Пальцы ускоряются, всего пара круговых движений, и она выгибается на кровати, не издавая ни звука. Удовольствие застает её врасплох, напрочь выбивает весь воздух из легких. На пару секунд она забывается, не в состоянии вспомнить даже собственное имя. Рот слегка приоткрыт, волнистые волосы разбросаны по подушке.               Одри открывает глаза, тяжело дышит. Откидывает одеяло. В комнате вдруг стало душно и жарко. Молча бредёт в ванную, умывается. В отражении — зелёные глаза, румянец. Она что, улыбается? Только поймав себя на этой мысли, рот сжимается в полоску. Идиотка. Хуже не придумаешь.               Снова падает на кровать, в этот раз в голове легче. Пусто. Справа от подушки загорается телефон. Сообщение от Малека Синнера. На часах два ночи. Одри садится на кровати, скрещивает ноги. Какого черта?               Малек Синнер [2:26]: Как ты себя чувствуешь?               По спине пробегает холодок, и она невольно оглядывается. Неужели...? Нет, это невозможно. Но он никогда раньше не писал ей в такое время. Что-то случилось? Или неужели пьян?               Одри Аласье [2:27]: Я в порядке. Почему?               Малек Синнер [2:27]: Мы давно не виделись. Захотелось удостовериться.               Малек Синнер [2:28]: С вашим делом проблем не оберёшься. Сомнус и Микаэль выбивают у мэра запрет на массовые мероприятия на ближайший месяц.               Одри Аласье [2:28]: Это как-то связано с работой Фурия?              Малек Синнер [2:28]: Возможно.               Одри Аласье [2:29]: Есть какая-то причина, из-за которой ты подумал, что писать мне в третий час ночи — хорошая идея?               Малек Синнер [2:29]: Я соскучился.               Малек Синнер [2:29]: Тяжело не видеть тебя так долго.               Одри прикусила губу. Он точно не в себе.               Малек Синнер [2:30]: Что ты делаешь сегодня в восемь?               Одри Аласье [2:30]: Еду в участок с ребятами              Малек Синнер [2:30]: Как насчет ужина? Я за тобой заеду.               Одри Аласье [2:31]: Ты думаешь, что после той сцены, что ты устроил в коридоре, я так просто соглашусь с тобой на ужин? И зачем мне это? Ты обезумел, Малек              Малек Синнер [2:31]: Я поддался эмоциям. Я не должен был так себя вести.               Одри Аласье [2:31]: Что ты имеешь в виду?              Малек Синнер [2:31]: Брось, Одри. Будто ты не понимаешь.               Малек Синнер [2:32]: Мне не нравится видеть, как ты снимаешь перед другими мужчинами рубашку.               Она почувствовала, как у неё покраснели уши. Одри отложила телефон и уставилась в потолок, пытаясь совладать с чувствами, вдруг переполнившими её. Так вот, что это был за взгляд. Неужели и Малек просто человек, способный на ревность, на импульсивность. Осознание, что она была тому причиной, что она способна так на него действовать, опьяняло. И тут же голос где-то с задворок разума: он манипулирует тобой так просто и явно, а ты и рада. Идёшь у него на поводу. Одри опустила глаза на экран телефона.               Малек Синнер [2:32]: Позволь мне искупить свою вину. Тем более мне есть, что тебе передать.               Он точно говорит про Рут. Эмоциональные качели. Теперь притягивает, а не отталкивает. Искусный манипулятор, знаток человеческого разума. Чего ещё от него ожидать. «Бабочки» у неё в животе — ничто иное, как реакция на стресс. Но это может быть хорошей идеей — встретиться и поговорить, расставить все точки над «i». Ему от неё нужны истории, ей — подруга. Они могут услужить друг другу, ничего больше. Пора всё это прекращать.               Одри Аласье [2:34]: Хорошо               Малек Синнер [2:35]: Я заеду за тобой в 21:00.               Малек Синнер [2:35]: Спокойной ночи, Одри.               Девушка блокирует телефон и убирает на прикроватную тумбу. За окном воет ветер, «Астрея» всё так же молчит.