Глава 5. Пепел и жар

      Летнее солнце растекалось по пыльной деревянной веранде, по мозаичному полу в зале заседаний «Союза украинок», оставляя блики на кружевных скатертях и полированных подлокотниках стульев. Пахло липой и бумагой. За высоким, немного покосившимся окном улица гудела повозками и голосами. В комнате было душно, шелестели юбки, в шёлковом полусвете сидели женщины — от совсем юных до дам в строгих шляпках.       Милена Рудницкая — высокая, сдержанная, в белом пиджаке и черной блузе — держала в руках листы. Говорила, как всегда, ровно, веско:       — …пан маршалек підтримав поправку щодо субсидій для українських гімназій, але, як ви знаєте, потреби наших дітей набагато ширші. Саме тому ми маємо працювати в рамках закону, щоб будувати наше завтра разом.       Рика сидела в третьем ряду, склонив голову. На ней было льняное платье серого цвета и голубой платок, сползший с плеч. Всё слушала, но слова Милены не ложились в сознание. Перед глазами всплывали обрывки рассказов Рышека — обыски, избиения, сёла, где выламывали двери и забирали мужиков прямо с поля, дома, что сжигались, и деревенские девчата, что молчали, глядя в землю.       Милена, меж тем, продолжала:       — …тож, коли ми беремо участь у сеймі, ми не легітимізуємо польську владу, а демонструємо, що українки вміють мислити стратегічно. Ми маємо лишатися вірними парламентаризму.       Рика медленно подняла руку. Рядом кто-то шепнул: «Що вона знову?..» Но Милена кивнула:       — Панно Рико, будь ласка.       Встала. Сердце стучало в горле.       — То ви вважаєте, — проговорила, глядя на Милену. — Що коли українських селян кидають у в’язниці без суду, коли польська поліція нищить наші хати, то є стратегічно правильно — йти на вибори під їхнім контролем?       Зал застыл.       — Ми маємо мати представництво… — попыталась начать Милена, но Рика перебила:       — Представництво в колоніальній адміністрації?! Це не стратегія. Це — зрада.       Замолчала. Несколько женщин в зале отвернулись. Старушка в платке переглянулась с соседкой.       Милена отложила бумаги и тихо сказала:       — Панно Рико, я вас прошу. Ви маєте право на думку, але не на звинувачення. Якщо ви не поділяєте наш шлях, можливо, вам варто переглянути свою участь у Союзі.       Рика вскинула подбородок.       — Дякую. Я вже переглянула.       Развернулась, прошла мимо молчащих женщин, чувствуя, как под платьем дрожат колени. Дверь хлопнула за ней — не сильно, но резко. На улице пахло пылью и дымом. Кто-то смеялся за углом. Рика постояла, прислонившись к облупленной стене, прикрыв глаза. Потом пошла вниз по улице, не оборачиваясь.       У неё тряслись руки, а шаг был ровным. И в груди пылал жар.       Парк имени Яна Килинского, что тянулся вдоль плакучими ивами, тихо дышал летней духотой, щедро рассыпанной подстриженной травой, клёнами, каштанами и густыми кустами бузины, где птицы до позднего вечера не унимались и звенели струнами. Над старой скамьёй, что стояла под изогнутым черёмуховым навесом, гудела пчела. Мимо шёл какой-то студент в картузе, оглянулся на Рику, но тут же отвернулся — она не замечала ни его, ни пчелу, ни даже запах липы, разлитый в воздухе.       Рика шла — и не чувствовала, как земля под ногами дрожала от собственного гнева. Лицо горело, пальцы на руках были сжаты в кулаки, а туфли натёрли щиколотки до крови — но всё это будто бы принадлежало другой девчине. Не той, что с каменным лицом вышла из зала «Союза украинок», не той, что перечила Милене.       Рышек уже ждал у скамейки, прислонившись к ограде, из которой росли колючие розы — маленькие, густо-красные, ссохшиеся капли крови. Сразу понял: что-то случилось.       — Ну, здравствуй, Рика, — сказал, улыбаясь одними глазами. — Ты точно с похорон пришла.       Рика не отвечала. Приблизилась, села на скамью, положила сумочку. Рышек примостился рядом.       — УНДО, — начала глухо. — Это же… это же, чёрт побери, предатели. Говорили о народе, а сами остались за польский сейм. Они ведь знали, знали, что начнётся. А теперь девочки сидят, слушают, как Милена рассуждает о парламентских механизмах. Механизмы! Когда у баб на селе головы в бинтах!       Рышек хмыкнул.       — Да, у вас там в зале, наверное, всё в розовых обоях и без запаха навоза.       Рика вскинула на него глаза. Не издевался — просто был сам собой. Весёлый, с чертовщинкой, непредсказуемый, а честный. Не как те, кто прикрывался партией, лентами, грамотами.       — Милена попросила меня уйти. Вежливо, но твёрдо.       — Ну, — Рышек поднялся, подал Рике руку. — Теперь ты официально изгнанница. Поздравляю.       Перед ними простиралась лужа, отражавшая клёны, небо и обрывок афиши на столбе. Рика взяла Рышека за руку, держал крепко.       — Ты, между прочим, страшный нахал, — пробормотала и шагнула вперёд.       Пальцы скользнули по его запястью. Остановилась, потянулась и поцеловала Рышека в щёку. Лёгко, как бы незначительно. А по коже пробежала дрожь — такая же, как в зале, когда встала и заговорила.       — Спасибо, — сказала.       Рышек усмехнулся:       — Это было сейчас — за что? За лужу, или за то, что ты наконец плюнула в лицо этим буржуазным барышням?       — За то, что ты — настоящий.       — Да не преувеличивай. Настоящие обычно умирают первыми. Но пока я жив — пошли лучше пить грушёвый компот. Или, если уж ты такая революционерка, — пшеничное пиво, у нас на Лычаковской такое недавно привезли.       Рика не ответила, однако в глазах её — впервые за вечер — мелькнул огонёк. Двинулись в путь, между кустов, мимо лип и черёмух, где воздух звенел, как перед грозой. Рика не знала, будет ли гроза, а шагала рядом с Рышеком — и в первый раз за долгое время было не страшно.       Рышек обнял её за талию, прижал к себе, горячо зашептал что-то на ухо, и губы его скользнули к её щеке, к виску, вниз. Рика, ощутив на себе взгляд прохожего с газетой в руке, отстранилась:       — Не надо… тут, — выдохнула, убирая прядь с глаз.       Рышек хмыкнул, не обиделся и, обхватив её за плечи, мягко направил в сторону Лычаковской, к своей комнате под самой крышей, где под черепичным скатом мансарды жила его нищая свобода.       Там, в деревянной комнатке с покосившимся комодом, керосиновой лампой и стопками изрезанных газет, несло бумагой, пылью и немного — поджаренным луком от соседки. В окошке, прорезавшем скошенную крышу, виднелись львовские крыши и несколько дрожащих звёзд.       Рика подошла к окну, прижалась лбом к стеклу и молчала. Сзади слышалось, как Рышек неловко отодвигает стопку книг, что служила подставкой для чайника, потом подошёл ближе, и рука чуть коснулась её локтя.       — Не холодно?       — Нет. Красиво, — ответила Рика, не оборачиваясь. — У тебя тут звёзды ближе, чем у меня.       Затем медленно прошла вдоль полок, касаясь пальцами переплётов. Теснились тома с облезлыми корешками: Ленин, Каутский, Роза Люксембург, криво подшитые журналы, из которых торчали закладки, обрывки газет, обёртки от карамели. Рика взяла тонкую книжицу и, хитро прищурившись, прочла вслух:       — «Происхождение семьи, частной собственности и государства»… Ну ты и романтик.       — А ты думала, тут будет Верлен? — усмехнулся Рышек, подходя ближе. — У меня только Маркс, Энгельс, и — ты.       — А-а, так я у тебя между Каутским и Бухариным лежу? — фыркнула.       — Нет. Совсем нет, — сказал Рышек и, не дожидаясь ответа, взял за руку.       Потянул её вниз, и Рика не сопротивлялась. Матрас, накинутый прямо на деревянный пол, был чуть вогнут посередине. Рика улеглась на спину, глядя на скос крыши. Лампа отбрасывала на потолок жёлтые рваные тени.       Рышек лёг рядом, привалился локтем, глазел на Рику и вдруг, не спрашивая, припал губами к её рту. Поцелуй был горячий, нетерпеливый. Рика не отвела лица, ответила, прижалась к нему всем телом, ощущая его плечо, колено, торопливый вдох рядом. Поцеловала в висок, в нос, в шею, в ямочку под подбородком.       Рышек дотронулся до её груди, медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Его рука скользила по тонкой ткани платья, нащупывая тёплое, живое, податливое. Рика выгнулась, вздохнула, впилась в его плечо, и глаза у Рышека стали тёмными, почти чёрными.       Львов шумел за окном: гремел трамвай, кто-то пел фальшиво подвыпившим баритоном, но они лежали, забыв обо всём, в своём мансардном раю, среди книг, пыли и старых простыней, которые пахли солнцем и типографской краской.       Пока Рышек короткими ногтями подцеплял тонкие шнурочки корсажа, Рика, запрокинув голову, шептала:       — Подожди-ка… А у тебя есть?..       — Конечно, — засуетился Рышек, сам снявший рубашку и теперь, болезненно-белый, изучающе обыскивающий комод.       Довольно сильно выпирали его рёбра, на боку расцветал багряным свежий синяк, но Рышек, несколько смутившись, оправдывался, что налетел на стол с недосыпа.       Когда же оттягивал губами её сосцы, Рика приказывала немного прикусывать, уверяла, что ей больно не будет, направляла его правые пальцы, чтоб соскользнули с живота и ласкали, покуда можно. Сокращались узкие бёдра, Рышек вскоре выпалил, что больше не выдержит, и погрузился во взмокшую Рику, сразу же ретиво целуя её в губы.       Рышек оказался весьма и весьма способен, полуприкусывал подбородок и шею, льнул к груди, пока тело Рики, нагое и бесстыдное, изнемогало под ним на голом прохладном матрасе.       — Славный… Славный… — повторяла, целуя его в волосы.       В черновой тишине мансарды, нарушаемой лишь отдалённым скрипом старых досок и гулким дыханием под крышей, Рышек и Рика лежали, прижавшись друг к другу. Сквозь приоткрытое окно доносился запах мокрых черепиц и липового цвета. За чердачным стеклом — безмолвный космос, в котором догорали звёзды.       Рика лежала, закинув руку на грудь Рышека, ощущая, как под нею мерно поднимается и опускается его грудная клетка. А пальцы вдруг, не меняя ленивой позы, начали, словно крошечные человечки, шагать по её плечу. Один, два, три… Рика перехватила их и нежно поцеловала.       — Завтра у меня задание, — вдруг сказал Рышек, не размыкая глаз.       — Что за задание? — Рика поднялась на локте, глядя на него сверху вниз, с насмешливой заботой.       — Буду цветочным кавалером, — объяснил с притворной торжественностью. — В гримёрку кабаре «Альказар» я должен прийти с букетом, к конферансье. Ну, вроде бы как влюблённый. А он мне за это передаст то, что нужно.       Рика приподняла бровь:       — К конферансье? К тому круглому с усами, что пел куплеты о парижских вдовах?       — Именно к нему, — усмехнулся Рышек. — Наши люди всюду, даже под гримом.       — Тебе влюблённого играть — не поверю, — заметила Рика. — А вот я бы могла. В меня б поверили. Платье надену, розу возьму, глазками стрельну.       — И он тебе всё выложит? — Рышек улыбнулся. — Нет, не пущу. Гжесь ещё в тебя втрескается и начнёт писать стихи. А я заревную.       — Ох, ревнивец, — прошептала Рика, наклоняясь к его лицу. Успел перехватить её губы в мягком поцелуе.       — Ладно-ладно, шучу, идея неплохая, — сказал, когда они отстранились. — Девушке с цветами поверят больше. Только будь осторожна. Там много глаз и ушей. Особенно за кулисами.       — Я умею молчать и хорошо выглядеть при этом, — фыркнула Рика, опустилась обратно рядом, пряча лицо в его плече.       На секунду всё стало таким, как всегда мечтала: мягким, хрупким, тёплым, почти домашним. Под крышей, где никто не спрашивает, кто ты и за кого борешься, где вместо лозунгов — тишина, дыхание, прикосновения и скупые, полушутливые слова.

***

      Вышли на улицу уже в сумерках, и город казался прохладным, несмотря на летний вечер. Рышек был в белой рубашке, немного застиранной, но чистой, с закатанными рукавами, в жилете без пуговиц. Волосы чуть тронуты бриолином. Рика — в тёмно-синем платье с ультрамариновыми узорами и широким воротником, старенькое, но аккуратно подшитое. Волосы убраны, губы чуть тронуты помадой, глаза подведены — ловила в витринах своё отражение и старалась не улыбаться.       На углу уже тянулся огонёк от ламп кабаре. Название на табличке — «Альказар» — будто дразнило. Внутри было душно, курили, над сценой — лиловый бархат и лампы с розовыми абажурами.       Рышек купил им по бокалу дешёвого винца. Сели за маленький круглый столик у сцены. Представление уже шло — артистка в чёрном корсете мурлыкала французскую песенку, тени от её перьев плясали по потолку.       Потом вышел он — конферансье. Полноватый, с заглаженными назад волосами и усиками, в смокинге с нарочито примятым воротником. Его сопровождали две танцовщицы в блестящих трусиках и перьях. Вышел, покачивая бёдрами, хлопнул в ладоши и запел, слегка сипло:       — «Niech dziewczęta będą grzeczne, Ale wolą tych niegrzecznych, Bo gdy chłopak grzeczny jest, To po nocy żadna łez!»       Зал захохотал. Конферансье пустился в пляс, держа одну из девушек под руку. Та укусила его за ухо — играючи.       Рика потягивала вино, склонившись к Рышеку:       — Он точно социалист? Что-то не видно, чтобы бедствовал ради идеи.       Рышек хмыкнул, глядя на сцену:       — Он старый, но верный. Прошёл через Берестейскую тюрьму, в двадцать первом листовки печатал прямо у себя на кухне. А теперь — удобное прикрытие. Ты бы видела, как он умело передаёт записки, прямо во время куплетов.       — Ага, под фривольные песенки, — Рика улыбнулась. — Ну ладно. Тогда пусть поёт.       Рассмеялись. Музыка гремела, на сцену выходили следующие танцовщицы. А Рика чувствовала, как под платьем колотится сердце — совсем не от вина. Её роль только начиналась.       После концерта Рышек подал Рике букет красных роз, обмотанный лентой, в глубине стеблей спрятана была сложенная вчетверо записка. Подмигнул, поправил воротник рубашки и шепнул:       — Давай, смелее. Он поверит.       — Нет, ну ты уверен, что этот… артист — надёжен? — Рика взяла цветы, поднесла их к лицу, вдохнула терпкий запах и усмехнулась. — Не похож ведь он на революционера.       — Похож, не похож… Главное, чтоб помогал. И молчал, как рыба. Гжесь — свой человек.       Стояли в боковом проходе между кордоном кресел и вонючим, задрапированным штофом коридором. Рика поправила платье, убедилась, что сумочка висит крепко, и шагнула вглубь.       У гримёрки толпились девицы — одна в перьях, другая в манто, третья в перчатках по локоть, все с ямочками на щеках и при чёрных мушках. Курили, пересмеивались:       — Он выйдет — только ради меня, милочка.       — Сними свою кофту, покажи плечико — тогда, может…       Рика подошла близко, встала ровно, подняла розы над головами.       — Уступите дорогу, панночки. Тут серьёзное дело.       — Ах, гляди-ка! — одна из них фыркнула. — Тоже влюбилась? Поздно, пташка, он сегодня наш!       Но дверь скрипнула. В проёме возник сам Гжесь — в халате поверх сцепленного корсета, щёки его блестели, глаза щурились с ленивым интересом.       — Панна… Что за зрелище? Что за… страсть? Для меня? — он вытянул шею, увидел красные розы и разом стал серьёзен. — Прошу.       Под взглядами разочарованных девиц Рика вошла. В гримёрке пахло гримом, пудрой и чем-то икорным. Гжесь снял халат, накинул шёлковый шарф, посмотрел на неё.       — От Рышека? — спокойно.       — Да. Он велел передать.       Гжесь приподнял одну из роз, отогнул ленту, нашёл записку. Молча прочёл. Потом взглянул на Рику иначе — с теплотой, чуть с грустью.       — Он очень храбрый. И вы тоже храбрая, панна, — вытащил из ящика упаковку с театральными билетами, под ней был свёрток из газеты, перевязанный верёвочкой. — Это для наших товарищей рабочих.       Рика кивнула. Забрала прокламации, аккуратно уложила в сумочку. Гжесь подошёл ближе, понюхал розы, погладил одну по бутону и тихо сказал:       — Только вы это… не завяньте раньше времени.       Рика ничего не ответила. Только вышла — прямо, быстро, по сценическому коридору, где цвели вино, духи и летучий шёпот кулис.       Снаружи уже ждал Рышек, нервно теребя пуговицу на манжете. На крыльце кабаре было ещё людно. Кто-то курил прямо под фонарём, у бархатных дверей курлычаще болтали модно одетые девицы. Рика машинально достала папиросы, уже подумывая, не закурить ли тоже, как следует, с затяжкой.       — Не начинай, — Рышек скривился, выглядывая из-за её плеча. — Я же говорил, не выношу этого вонища.       — Я же не у тебя под носом, а у порога кабаре, — хмыкнула Рика, но папиросу зажигать не стала.       — В следующий раз отдам тебе вместо цветов мыло, — пробурчал, оглядываясь. — Слушай, не нравится мне тут один тип…       Он повёл головой. У калитки, упрямо, как прохожий без цели, стоял мужчина в сером плаще. Шляпа надвинута, руки в карманах, а взгляд не отводит.       — Что? — Рика инстинктивно шагнула ближе к Рышеку.       — Штатовий, жандарм. Быстро, за мной, — схватил её за руку, повёл вдоль улицы, потом резко свернул в переулок, туда, где за чёрной кованой оградой высился готический костёл с пустыми провалами окон.       — Куда ты меня тащишь?       — Есть один ход… — Рышек тяжело дышал. — Старые подземелья, ещё от доминиканцев.       Они юркнули через прутья. За грудой кирпича в стене зиял проём, где раньше был проход в крипту. Влажный воздух дохнул плесенью.       — Тут спрячемся, что ль? — прошептала Рика.       — Да. Прокламации дай мне. Быстро.       — Я могу остаться!       — Нет. Уходи. Обойдёшь костёл с севера, через двор, — Рышек уже вытаскивал цветной свёрток из её сумочки, проверяя, всё ли внутри.       Рика помедлила, сжала его руку, провела пальцами по ладони — на прощание. И побежала, не оборачиваясь.       Но, едва завернув за угол, остановилась. Тень метнулась — тот самый в сером. Он шёл следом за Рышеком, вот уже у стены, под чёрной аркой крипты, перегородил проход. Рика замерла. В груди всё сжалось. Луна вышла из-за облака, осветила короткую борьбу — силуэт Рышека отшатнулся, а серый нависал, как зверь, что почуял кровь.       Рика застыла, вжавшись в кирпичную кладку. Ночная сырость впивалась в кожу, дышалось тяжело, в ушах стучало, словно молот в кузне. Рика углядела, как жандарм, низкий, плотный, с шляпой, надвинутой на глаза, прижал Рышека к арке. Тот, казалось, не пытался сопротивляться, только что-то говорил тихо, ровно, с упрямым блеском в глазах.       Рика опустила взгляд. У стены лежал камень, почти булыжник — тускло поблёскивал в луже, рядом с осколками бутылки. Наклонилась, пальцы точно сами нащупали тяжесть, холодную, шероховатую. Камень был увесистый, немного влажный. Рика встала, и что-то в ней оборвалось: руки задрожали, а в глазах проступила пустота. Не мысль, не страх — только гулкая необходимость, тупая, бескровная.       Пошла вперёд, ни разу не глянув на небо, где звёзды, наверное, всё ещё горели. Тонкие кожаные туфли скользили по мокрому камню, юбка цеплялась за колени. Она приближалась. Вдруг услышала голос Рышека:       — Не стоит, пане. Я сам дойду, пане…       Последний шаг. Рика оказалась за спиной жандарма. Словно в немом сне подняла руку с камнем. Запястье было белым, как фарфор. И в этот же момент ток прошёл сквозь неё — камень с глухим звуком ударил по чужому виску.       Жандарм всхлипнул, шатнулся, попытался повернуться, но ноги предали. Он рухнул набок, рука с револьвером выскользнула и вяло хлюпнулась в лужу. Лицо его потемнело, глаза закатились.       Рика застыла. Камень выпал из её руки. Как в горячке, метнулась к Рышеку.       — Он… он жив? Надо… надо пульс… — прошептала, хватаясь за плечо Рышека, точно ища в нём опору.       Он взял её лицо в ладони, жадно, резко, и поцеловал. У Рышека дрожали губы, и в уголках рта был вкус его страха.       — Ты, чёрт тебя дери, молодец… Но сейчас — беги. Слышишь? Беги, Рикуся. Уходи, быстро. Задержу его, если очнётся. Скажу, что я был один.       Рика кивнула, и её ресницы задрожали. Потом, не оглядываясь, исчезла в темноте, и только стук её каблучков растворился в липкой львовской ночи.       Дверь хлопнула за спиной. Рика почти повисла на щеколде, вся дрожащая, в пальто, которое забыла расстегнуть, с пыльной сумочкой, прижатой к груди. На кухне чадила керосинка, пахло подгоревшей крупой и аптекой.       — Де ти була?! — донёсся с кровати взволнованный голос матери. — Знову десь нишпорила?! А я тут сама, хворiю, як собака!       Рика сорвалась с места, побежала к кровати, упала на колени рядом.       — Мамцю, пробач менi, — прошептала. — Я зараз, я вже… я не знала, що так пiзно…       Губы дрожали, глаза налились слезами. Мать, бледная, с косынкой на голове, прикрыла рот платком, откашлялась с хрипом.       Рика вспомнила, как пару месяцев назад мать слегла после известия о гибели Леся. Вся исхудала, глаза провалились. Тогда Зинкевич приходил почти каждый день, приносил картошку, морковь. Варил вместе с Рикой бульоны, делал картофельное пюре, стучал ложкой по эмалированной кастрюле, шутил, угощал мать малиной в сиропе и клал ей руку на плечо, когда та начинала плакать.       Пан Александр тогда казался таким надёжным, таким взрослым. Даже варежки им купил, когда похолодало.       Рика уложила мать, поправила на ней одеяло, выключила лампу. Та уже спала, тихо похрапывая. Рика же легла у себя, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. В горле першило от страха и усталости. Думала только о Рышеке. Где он сейчас? Спрятался ли? Или его схватили, как тогда в трамвае того хлопчика из их кружка, с листовками?       Сквозь мутное окно виднелась луна, подвешенная над чердаками. Рика не могла уснуть. Её клонило в дрёму, но всякий раз, как закрывала глаза, перед ней возникал тот силуэт жандарма, падающий вперёд, словно мешок.       Рика сжалась в комок, обняв колени. Сердце стучало негромко, но тяжело. Где-то под окном скрипели колёса телеги, лаяла собака, и всё это казалось каким-то чужим, отдалённым, будто теперь она стала другой, и уже нет возврата к прежней девичьей Рике с косичками и записными книжками.       Не заметила, как провалилась в тревожный, тяжёлый сон, с запахами пороха, красных роз и прогорклых подвалов.       С утра в доме несло крепким чёрным чаем и перетёртым укропом. Мать сидела у стола, в клетчатом халате, с накинутой на плечи ватной шалью, и перебирала листья капусты.       — Підеш на Ринок. Візьмеш мені свеколи. Хочу борщу.       Рика кивнула, не возражая. Всё ещё была в том же платье, в котором легла, с затёкшими пальцами и спутанными волосами. Воды не хватало, нагревать нужно было на примусе, а примус давно барахлил.       Сумку повесила через плечо и пошла, не попрощавшись. На улице было душно, как перед дождём. Камни тротуара на Рынке вкрадчиво теплели, под ногами шуршала гнилая шелуха капустных кочанов, пахло мёдом и угаром.       Москальский хлопчик, взмыленный Михаил появился внезапно — точно возник из ниоткуда в одной из тех арок, куда по утрам ставят бочки с квасом и где торгуют ворованными мылом и пуговицами.       — Рика!       Вздрогнула, но не остановилась. Догнал её, взял за запястье.       — У нас была облава.       — Когда же?       — Ночью, в нашем подвальчике. Богулек… начал палить прямо сразу. Его застрелили. А Рышека увели жандармы.       — Он не был ранен?       — Нет. Но мы не успели ничего выбросить, всё забрали.       Рика глядела на Михаила, не моргая.       — А ты что же?       — Я был на чердаке. Ушёл через люк в боковом здании. Меня не заметили, чудо, не иначе.       Рика стояла как на раскалённом железе. Затем резко развернулась и пошла к тележке с овощами.       — Свёклы дайте. Килограмм. С крупными листьями.       Рядом Михаил тяжело дышал.       — Что ты будешь делать?       — Найду способ передать ему письмо. А потом добьюсь свидания. Мне уже ничего не страшно, — проронила, расплачиваясь, звенящим шёпотом.       Продавщица протянула пакет, Рика сунула сдачу в карман и пошла прочь, прижимая сумку к груди.       Воздух будто натянулся и вот-вот должен был прорваться. А она шла сквозь него, как сквозь плотную воду, твёрдо, не оглядываясь, с той самой решимостью, что приходит, когда всё — потеряно или обретено, ещё неясно.       Рика упрямо шагала вперёд — и было ей уже ничего не страшно.