Глава 6. Одна пламенная идея

      Рика поднялась на третий этаж старого дома на Пекарской, неся в авоське обёрнутый в бумагу калач, два яблока и маленький кулёк цукрового гороха. Дети Катри всегда радовались сладкому, хоть мать их строгала за «панські звички».       Катруся встретила Рику в тёмном переднике и с мукой на щеке. Из кухни пахло варёной картошкой и укропом. В комнате носился меньший — Славко, в чулках и с прядью, падающей на лоб, старшая, Оленка, играла с пуговицами на подоконнике.       — Рикусь, ти знову їм тягнеш цукорки? — с упрёком спросила Катруся, перехватывая у Рики авоську.       Рика усмехнулась:       — Бо діти не винні, що ви в хаті як у війську. Хай трохи потішаться.       — У нас дисципліна. А не так, як у вас з мамою, — балаган, — резко отозвалась Катруся.       Рика повернулась к ней, прищурилась:       — У нас — людяне. Не все хочуть перетворитись на вареники.       Из кухни выглянул Иван, плечистый, с закатанными рукавами:       — Та не сваріться, дівчата. Катрю, дай Риці хоч чаю.       Оленка тем временем уже грызла горошину и хихикала. Рика села на табурет и посмотрела на детей с улыбкой:       — Оце справжнє життя. Не ваші підрахунки.       Катруся снова скрестила руки на груди:       — Кажуть, ти в тій же конторі, що й мама? В кабінеті сидиш, папери перебираєш?       — І що з того? — спокойно ответила Рика. — Принаймні я не втекла в хату.       — Тобі двадцять три. Пора думати.       — Я думаю. Просто не про одне й те саме, що ви з Іваном.       Славко подошёл к Рике и потянул её за руку:       — Тьотю Рику, а ви ще прийдете?       Рика взъерошила ему волосы:       — Якщо мама твоя не заборонить.       Катруся закатила глаза, но Иван лишь крякнул и ушёл в свою комнату.       За низким столиком под вышитой скатертью, на которой дети уже успели оставить следы от варенья, Катря разливала по чашкам кофе, густой, как мазут, с корочкой пенки. Крупная, плотная после последних родов, с поджатыми губами, она старалась не пялиться на Рику, но всё же взгляд чёрных глаз раз за разом натыкался на её лицо.       — То правда, що ти знову писала йому? — спросила Катря, глядя в чашку.       Рика вздохнула, отпила и сказала по-русски, резко:       — Писала. И буду писать. Если письма доходят.       — Рико… — Катря отставила чашку. — Він сидить у таборі. Вже три роки! Через таких, як він, людей саджають і переслідують! Що тобі ще треба, щоб зрозуміти?       Рика поглядела прямо, медленно, чуть наклонившись вперёд. В её лице не было жалости:       — Он сидит, потому что у вас тут маршал с дубинкой в руках порядок наводит. По-твоему, это нормально? Что людей хватают, пытают, держат в лагерях?       Катря побледнела, встала.       — Не смій… не смій казати такого в моїй хаті! Ти збожеволіла, так? Сидить собі у конторі, мати хвора — ледве знову ходить, а вона — «маршал», «табір»… Бог тебе покарає!       — Я не сошла с ума, — Рика тоже встала, голос её дрожал. — Просто не хочу быть куском мебели. Не хочу бояться говорить правду, потому что какая-то «хата» не выдержит этих слов.       — Геть із моєї кухні, — сказала Катря тихо. — Діти не мають бачити такого.       Рика взяла своё пальто со спинки стула, вышла из кухни, и только тогда поняла, что руки у неё трясутся. За дверью стоял малый Славко, смотрел на неё тем самым взглядом, каким когда-то Рика глазела на Леся: словно в ней скрыто нечто важное, что хочется разгадать.       Рика улыбнулась Славко и прошептала:       — На Рынку куплю тобі халву. Але мамі не кажи.       И зашагала прочь, застёгивая пальто на ходу.

***

      Сидели в полуподвальном кафе на Сербской, между витриной с засахаренными пряниками и радиоприёмником, что глухо пыхтел под нос старому официанту. Михаил что-то шептал, сдвинув на лоб кепку, Леон помалкивал, обкусывая деревянную ручку ложки.       — В Берёзе-Картузской он, — наконец выдал Михаил, потирая пальцами переносицу. — Там теперь всех наших держат. И Рышека тоже туда отправили. Месяц как.       Рика кивнула. Ей казалось, что где-то между ней и Михаилом пролегает зыбкое, мутное поле, как в жару над рельсами. Держала чашку с чёрным кофе, уже остывшим, и разглядывала в нём собственное отражение, что трепетало, как чужое.       Михаил с Леоном, вернувшиеся во Львов после долгий скитаний всего пару месяцев назад, зла на Рику за случившееся в катакомбах не держали. Напротив, даже Леон к ней стал относиться теплее, узнав, что хоть ненадолго, а спасла Рышека от поимки. Рика же сразу поведала, как её несколько недель затем таскали на допросы. Хоть тот стукнутый камнем и выжил, а вспомнить не мог весь прошедший день — с кем был Рышек, кто ударил… Но кто-то успел сболтнуть за него, что так и так, была эта чернявая вместе с бунтовщиком в тот вечер в кабаре. Сначала Рика подумала: Гжесь. Однако вскоре выяснилось, что то была одна из его экзальтированных панночек-поклонниц.       А потом допросы, приносившие головные боли и бессонные ночи с зашедшимся сердцем, вдруг прекратились, Рику больше не трогали. «Мариан», — появилась тогда шальная, но, видимо, единственная верная мысль.       Голос Михаила вывел Рику из воспоминаний:       — Надо что-то передать. Вещи. Еду, может, если удастся. И немного денег. Им там всё нужно.       — А как мы?..       — Через охрану, — Михаил криво усмехнулся. — Договоримся. Они ж взяточники поголовно.       Рика приподняла бровь.       — И думаешь, не настучат?       — Если без глупостей — нет. Надо аккуратно.       Леон покашлял и подал ей полотняную сумку. Внутри уже лежал свежий хлеб, пачка сахара, пара рубашек.       — Ещё бы сушёных яблок достать, — пробормотал. — Рышек любил их.       Рика рассмеялась тихо, с усталостью.       — Точно! Говорил мне, что они напоминают ему гимназистскую лестницу, под которой с друзьями лакомился, прячась от надзирателя.       Михаил изучал Рику внимательно, будто приглядывался заново. Затем протянул сложенную вдвое бумажку.       — Напиши ему. Только без имён и всяких там чувства. Или вовсе не пиши, если боишься.       Рика вздохнула. Бумага была жёлтой, тонкой, точно лепесток.       — Я ничего не боюсь. Кроме того, что его снова изобьют.       Замолчали. За окном шёл дождь, по стеклу ползли редкие капли, лоснясь в уличном свете. В зале пахло мелом, чаем и нераспроданными кремовыми пирожными.       — Значит, договорились? — спросил Леон.       — Ага, — кивнула Рика.       Поднялась, поправила ворот блузки, накинула пальто.       — Пусть у него будет хотя бы кусочек нормальной жизни. Хоть на полчаса.       Михаил склонил голову.       — Ты бываешь жуткой, когда так говоришь.       — Ничего, — Рика подмигнула. — Пусть страшатся наши паны неуважаемые.

***

      Через день долго стояла под дождём у серого здания полиции, пока часовой наконец не пустил внутрь. Приёмная пропахла крепким одеколоном. Юноша в синем мундире зашаркал к кабинету начальника.       Мариан сидел за большим столом из тёмного дуба, с лампой под зелёным абажуром. Волосы аккуратно зачёсаны назад, под глазами лёгкие тени усталости. Уши чуть побледнели. Когда увидел Рику, поднялся, кивнул и пригласил сесть.       — Здравствуйте, пан Мариан.       — Здравствуй, Рика, — ответил он, сдержанно улыбнувшись и вновь перейдя на «ты». — Не ожидал тебя увидеть здесь.       — У меня к вам просьба.       Мариан скрестил руки на груди, выжидающе смотрел. Рика достала из сумочки конверт.       — Мне нужно свидание с Рышардом Одией. Он в Берёзе-Картузской. Знаю, что это почти невозможно… но вы теперь начальник, могли бы поговорить с комендантом. Я дам деньги, сколько нужно.       Мариан резко встал.       — Ты в своём уме? За такое предложение тебя можно прямо сейчас арестовать.       Рика не моргнула, глядела на него спокойно, словно на незнакомца.       — Тогда арестуйте. Только не забудьте сообщить моей матери, что вы бросили в тюрьму её дочь.       Мариан выдохнул, подошёл к окну, постучал пальцами по стеклу. Затем обернулся. Глаза у него стали мягче.       — Я попробую. По старой памяти. Без взяток. Но ничего не обещаю.       Рика кивнула.       — Спасибо.       Сидели молча, Мариан сам налил ей воды в стакан.       — У меня теперь дочь. Ходит, как уточка, всё повторяет за мной. Жена — тихая, хорошая женщина, — после паузы улыбнулся, немного виновато. — Живём скромно, но спокойно.       Рика провела пальцем по шву перчатки.       — Это нормально. Знаете, я не держу на вас зла. У меня уже нет на это сил.       Мариан подошёл ближе, заглянул ей в лицо — как тогда, пятнадцать лет назад. И вдруг, немного порывисто, взял её руку и поцеловал.       — Ты изменилась, Рика.       — А ты — нет, — тихо ответила.       Не обнимались, не говорили больше ни слова. Рика встала, застегнула плащ и вышла под моросящий дождь. На ступеньках стояли двое в форме, один курил, другой поправлял фуражку. Рика прошагала мимо, не обернувшись.

***

      Непрекращающийся ливень сыпал косо, мелко, настойчиво, пропитывая подол пальто и шляпку Рики, пока она, держась прямой осанки, стояла у ворот лагеря в Берёзе-Картузской. Глина под сапогами размякла, прилипала, будто хотела оставить её здесь навсегда. Часовой в шинели, с запотевшими очками, посмотрел на Рику без особого интереса, но с лёгкой ухмылкой:       — А вы, барышня, случайно не в оперу?       — Я к арестанту. Рышарду Одие. Я его невеста.       Молодчик приподнял бровь:       — Какая преданность. У нас такое редкость. Проходите. Только сперва — досмотр.       Два жандарма, переглянувшись, хихикнули.       — Только очередных невест нам не хватало, — сказал один. — Смотри, какая красотка в наших болотах.       Рику провели по деревянным щитам, настланным прямо по жиже, в низкое помещение с узким оконцем. Там их встретила надсмотрщица — худая, с резко очерченной челюстью, синими пальцами, пахнущими мокрым бельём и махоркой. Жестом велела Рике зайти за перегородку.       — Снимайте с себя всю одежду.       — Простите, — голос Рики дрожал, но смотрела прямо. — Я чиста. Приехала на свидание, ничего не проношу. Можете проверить, но раздеваться не стану.       Надсмотрщица прищурилась, шагнула ближе, провела холодными пальцами по подолу пальто, по рукавам, приподняла шляпку. Затем, неожиданно, резко — ладонь упёрлась в грудь, другая скользнула по бёдрам. Рика напряглась, стиснула зубы, однако не отстранилась.       — Храбрая, — буркнула женщина и отошла. — Проходи.       Когда Рика вышла обратно под серое небо, её щёки горели. Но на губах уже появилась тонкая, непокорная улыбка. Ради Рышека. Ради одного взгляда сквозь решётку.       Комната для свиданий была пуста, с голыми, отсыревшими стенами, деревянной лавкой у окна и старым столом, на котором лежал грязный эмалированный поднос. Рика села на лавку, сняла пальто и поправила складки длинного чёрного платья. Волосы уложены, губы чуть подкрашены — как для похорон или как для свадьбы. Достала из сумки тонкий платок, вытерла подоконник и разложила свёртки: запечённую куриную ножку, хлеб, варенье в баночке, два яйца и другие угощения от Михаила и Леона.       Охранник за дверью кашлянул, дверь скрипнула. Рышек вошёл. Был почти неузнаваем — худой, с бритым черепом и тусклым взглядом, в затёртой шинели лагерного покроя. Лицо обострилось, под скулами тень. Но он держался прямо, только шагнул, будто бы прихрамывая.       — Рышек…       Улыбнулся, одними глазами, сел напротив, молча смотрел. Рика осторожно обняла его, почувствовав, как Рышек весь продрог, как остро пахнет разящим мылом.       — Я принесла тебе немного. Вот. Съешь, — развернула курицу, отломила кусочек и протянула ему. Рышек взял из её руки, жевал медленно, стараясь не измазаться.       — Спасибо… — сказал и с болью, и с теплотой. — Не верится, что ты здесь. Они пустили…       — Деньги решают. Пока решают. Я… хотела, чтобы ты увидел, что ты не один.       Кивнул, прожевал ещё кусок. Затем поставил локти на стол и замер, глядя в подоконник.       — Сосед мой — старик, профессор философии. Всё спрашивает, какова теперь истина. Другой — сапожник, бывший член Бунда. Спит, прижав к сердцу фотографию жены. А вчера привезли поэта. Говорят, писал в Варшаве стихи о восстании, теперь у него отняли бумагу, и он царапает ногтем слова на стене барака. Говорит, стихи выживают даже, когда человек не может.       Рика молчала. Потом взяла его руку, холодную, костлявую, и погладила.       — А ты выживешь.       Рышек дрогнул, словно хотел что-то сказать, но сдержался, опустил голову.       — Если ты будешь ждать.       — Конечно буду.       Помолчали. В коридоре топнули, и Рышек поднял голову. Точно нарочно, охранник хрустел семечками, подчёркивая своё присутствие, но Рика не обращала на него внимания. Приблизилась к Рышеку, сняв перчатки, и вновь обняла его так крепко, будто хотела удержать на всю оставшуюся жизнь.       — Тебе не холодно? — прошептала.       — Я привык, — ответил и усмехнулся. — А вот ты горячая. Как всегда.       Рика коснулась его щеки, хрупкой, словно бумажной. Рышек очень постарел за эти годы. Поцеловала его в губы — сначала тихо, затем жадно, вслушиваясь в его дыхание. Рышек положил руки ей на плечи, провёл вниз, до талии, под тонкую ткань чёрного платья. Они молчали, пока целовались, а потом Рышек пробормотал:       — У тебя по-прежнему цепкие руки.       — Натренировала, подшивая листы в конторе, — улыбнулась Рика, и он тихо рассмеялся.       Сел на табурет в углу, потянул её к себе. Рика приспустила с плеч платье, устроилась у него на коленях, прижимаясь всем телом. Пальцы Рышека дрожали, когда расстёгивал оставшиеся крючки — не от желания, а от слабости. Рика помогла ему, обнажившись до бёдер.       — Я не знала, что буду скучать по тебе вот так… будто вся я — пустая, — шепнула, проводя губами по его виску.       — А я писал тебе письма, только их, наверное, сжигали. Даже одному старому легионеру их читал, тот сказал, что у тебя, мол, «характер еврейской Терезы». Я обиделся. Но потом понял, что это комплимент.       Рика усмехнулась ему в губы, когда приник к ней, когда тела их стали единым целым. Всё гладила и гладила его обритую голову, сдерживая стоны, уткнувшись в костистое плечо Рышека. Он ласкал её кожу, она тихо говорила ему слова, которые нельзя писать в письмах. Снова смеялись, задыхаясь, вспоминали, как впервые познакомились на чердаке.       На исходе сил Рышек чуть охрипшим голосом сказал:       — Ну, теперь мне будет, что вспоминать перед сном.       — Пошляк, — отозвалась Рика и коснулась губами его щеки.       Когда оделись, молча и сдержанно, поправила Рышеку ворот, как делала уже когда-то. Сидели, держась за руки, слушая, как дождь стучит по жестяному подоконнику. Было всё равно, что снаружи. Были только полчаса их жизни, вырезанные из общего срока.       Рышек провёл пальцем по запястью Рики.       — Ты и правда всё это вынесла ради меня?       — Нет. Ради нас. Ради того, чтобы было что помнить, если нас вдруг больше не станет.       Стук в дверь. Полчаса прошли. Рика поднялась, вытерла уголок глаза платочком, вздохнула и улыбнулась:       — Ещё увидимся, Рышек. Ты же у нас не вечный лагерник.       — А ты — не вечная подпольщица. Значит, шанс есть.       Поцеловала его в лоб и вышла, долго потом меряя шагами мокрый гравий лагерной дорожки.

***

      В конторе стоял духотный апрельский воздух, пахло пыльными подшивками, гуталином и вчерашним кофе. Рика, перебирая чертежи на подоконнике, почувствовала, как сердце сделало глухой оборот, будто бы оступилось. В глазах поплыли чернильные пятна, в ушах — тонкий звон. Опёрлась ладонью о край стола, медленно выдохнула и, не говоря никому ни слова, направилась из кабинета в уборную.       Врач, к которому зашла вечером, сдвинул очки на лоб, взглянул на неё, как на старую знакомую, и, осмотрев, покачал головой:       — Ну, что сказать вам, панна… Будете мамой.       Рика ошарашенно молчала с минуту и, наконец, спросила:       — А это точно?..       Врач только сочувствующе кивнул.       А ночью Рика сразу села за письмо. Бумага пахла розовой водой и железом чернил. Почерк у Рики был чёткий, чуть с наклоном вправо:

Рышек, дорогой!

Ты знаешь, я не из тех, кто тонет в сентиментальности. Но теперь не написать тебе — это как не дышать.

Я ещё не знаю, кто это будет — чернявый упрямец или маленькая бестия с глазами, как у тебя. Но буду ждать. И если ты когда-нибудь выйдешь оттуда, а я встречу тебя с ним или с ней за руку — знай: это будет начало, а не конец.

Твоя Р.

      Письмо спрятала в конверт с сушёными яблоками и куском мыла. Внизу подписала номер лагеря.       Когда мать всё от неё узнала, сразу же начала причитать:       — Що ти наробила, доню?.. Хто ж тебе тепер повірить? Хто ж тобі поможе?       — Мамцю, не починай. Або я з’їжджаю, або мовчиш.       — Ще й погрожуєш? Та я… я ж тобі лиш добра хочу, — голос матери дрожал, она держалась за дверцу буфета, будто искала там опоры. — Може, ще вдасться щось зробити. Я дам тобі відвар із звіробою, з квіток бузини, на Гуцульщині помагає.       — Ні, мамо, — Рика засмеялась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ніякі ваші трави не витравлять цього маленького упертого, що вже є в мені. Як і його тата, між іншим.       Мать вздохнула. Пошла ставить чайник.       — Ну то вже як є…       Рика усмехнулась, посмотрела в окно, где ветер тянул тонкую тень вербы по брусчатке. На сердце было легче, чем за все последние месяцы. И впервые за долгое время ей хотелось жить не назло всему миру — а просто так.

***

      Уже начинало смеркаться, и улицы Львова, покрытые влажной пыльцой, мерцали в витринах, как старые польские монеты, не принятые в лавках. Рика шла быстрым шагом от конторы: в пальто нараспашку, с платком на шее, с сумкой в руке, полной бумаг и тетрадей. Под каблуками негромко стонала брусчатка, скользила вода по стокам.       На углу Зиморовича её кто-то резко дёрнул за локоть. Рика не успела вскрикнуть — грубая ладонь уже зажала рот.       — Шшш… не бійся, то я… — прошептали горячо в самое ухо. — Рикусю, то ж я, Остап.       Он отпустил её. Втянул в подворотню, где в темноте его глаза блестели, как у дикого зверя. Высокий, худой, с острющими скулами, в тёмной куртке. Лицо его было в шрамах — один длинный тянулся от виска до подбородка. Дышал неровно, точно бежал.       — Остап?.. Та ти здурів! — прошипела Рика, оттолкнув его. — Ти мене ледь не довів до викидня, гада!       — Пробач, мала. Але я не міг інакше. Я давно вже тут. Тихо зайшов… після Праги. Через Перемишль. Нас мало лишилось, Рику. Ти ж пам’ятаєш Юру? А Ліду?.. Всі — у землі.       Рика молчала, тяжело дыша. Сумку не выпустила. Глаза сузились.       — То й що? — прошептала она. — Навіщо ти прийшов?       — Бо ти єдина, кому я довіряю. Ти… ти ж досі з тим Кукизом маєш стосунки? Він же тепер шеф поліції.       — Я його ненавиджу.       — Але можеш зайти до нього. Знаєш, куди покласти пакунок, шоб… бахнуло.       — Ти що несеш?       Остап достал из-под куртки свёрток, аккуратно обмотанный тканью.       — Ми зробили її з хлопцями в Ґданську. Вона мала би злетіти в повітря якраз біля його канцелярії. Відплата, Рику. За наших. За тебе. За мову. За Україну. Бо вона — понад усе.       Рика стояла, не двигаясь. Дождь начал мелко накрапывать, и по краю платка сползла капля. Рика тронула пальцами шрам Остапа.       — Ти геть з глузду з’їхав, Остапе…       Он усмехнулся.       — Може. Але хоч не мовчу, як решта. Подумай.       Стоял в полумраке подворотни, чуть прищурившись, точно не верил, что она всё ещё перед ним. Остап ссутулился, руки сунул в карманы пальто, как школьник, словивший выговор. От его прежней наглой бравады осталась только тень.       — Ти зовсім не думаєш про мене? — с глухим негодованием спросила Рика. — Про дитину? Я ж ношу дитину, Остапе!       В ответ он лишь качнул головой. Сжал губы. Затем сказал тихо:       — Я знаю… Рико, я можу тобі допомогти. Заховати тебе десь під Самбором. Є люди. Ти будеш у безпеці.       Она вскинула подбородок:       — А потім що? Жити в криївці? Ні.       Остап протянул руку, хотел коснуться плеча Рики, но остановился. Проговорил осторожно, пробуя слова:       — Файне. Тоди не прошу, щоб ти брала участь. Просто… не заважай. І нікому не кажи. Бо якщо скажеш…       Она не дала ему закончить, но взгляд поймала. Тяжёлый, острый.       — Я зрозуміла. Якщо я скажу комусь, мене вб’ють. Твої друзі. Ти теж?       Остап опустил глаза.       — Ні. Я не зможу. Але вони — зможуть.       Подошёл ближе, вдруг совершенно беззвучно. Лицо его было изрезано шрамами, лоб влажный от тревоги. Протянул руку, взял её ладонь и долго держал, как-то по-детски.       — Пробач, — шепнул. — Мені жаль. Ти була… світлом. У гімназії. І тепер — теж. Але в мене немає вибору.       Рика не ответила. Лишь сжала его пальцы на прощание. Потом вырвала руку, выпрямилась, глянула в сторону улицы, где мокрый свет фонарей дрожал на брусчатке. Остап сделал шаг назад.       — Йди, — сказал он. — Йди, поки я ще можу тебе відпустити.

***

      Рика проснулась от липкого сна с неясными словами и чьим-то лицом, уже стёртым утренним светом. Лежала, прислушиваясь к тишине квартиры, в которой даже чайник не бурлил. Тошнота подступала волнами, но не как тогда — не как в тот день, когда, откинувшись в кресле у окна, впервые почувствовала, что внутри неё кто-то есть. Теперь тошнота была другого рода, моральная, густая, как простывшее молоко в кружке, забытой на подоконнике.       Рика не пошла в контору, осталась дома, бродила из комнаты в кухню и обратно, прикасаясь к обоям, к столешнице, к себе самой. Мать, завязав голову платком, бормотала молитвы и, бросив на Рику косой взгляд, подлила воды в суп. Рика не спорила.       Решила не идти к Мариану. Не писать, не передавать весточку о грядущем покушении — ничего. Пусть они… пусть. Пусть сожрут друг друга, сказала себе Рика и испугалась, как спокойно это прозвучало внутри. Словно не она — а кто-то другой в ней это решил. Что-то холодное, сдержанное и окончательное.       Ночью почти не сомкнула глаз. В животе тянуло, и снились то кровь, то улицы, по которым бежала с открытым ртом, не в силах закричать. Сквозь сны просачивались какие-то далёкие шаги, капли дождя по жестяной крыше, и голос Остапа: «Україна — понад усе».       А утром, когда уже натягивала пальто, собравшись всё же пойти купить хлеба, донёсся громкий хлопок. Далеко, точно кто-то ударил огромной железной дверью об косяк, и сразу — крик. Крик не один, а десятки, птичий базар в тревоге. Рика застыла в коридоре, и только через минуту, когда мать отворила окно и прислушалась, поняла: что-то стряслось. Недалеко от ратуши.       Во дворе, у ворот, уже собрались женщины — местные кликуши с трясущимися подбородками и раскрытыми платками.       — Кажуть, хтось намагався підірвати поліцію, — пробормотала старуха Кавчук, глядя в сторону центра. — Молодий якийсь. Сам себе, бідолаха, ноги відірвав. Кровища…       — Не доніс! — крикнула другая. — То так їм і треба!       Рика стояла у стены. Камень под её ладонью был тёплым от солнца. В груди теснилось, но слёзы не шли.       Польские мальчишки пробежали мимо с дурацкой вознёй. Один из них смеялся.       — Безногий, безногий! — выкрикнул другой, и Рика дёрнулась, как от пощёчины.       Медленно пошла по улице, не зная, куда именно. Просто шла, и каждый шаг уравновешивал ту тяжесть, что в ней росла — под сердцем и над ним одновременно.       Сквозь пелену тумана Рика добралась до полицейского участка. У калитки толпились люди — бабы в платках, сапожники, мальчишки, курьеры. Все гудели, переговаривались, тыкали пальцами. Сама улица была усыпана мелкими осколками стекла, несло гарью, пылью и чем-то химическим. В стене — воронка от взрыва, окна выбиты, куски рамы болтались на петлях.       Рика сжала пальцами подол пальто. Её мутило. Уже знала, что случилось, — знала с той самой минуты, как хлопнуло, и сердце оборвалось. Но только теперь, увидев всё воочию, ощутила, как её жалит собственная жестокость.       На крыльце стоял Мариан. Фуражка сбита набок, лицо серое, под глазами — снова тень бессонной ночи. Он курил, глядя в пустоту, будто бы прислушиваясь к чему-то внутри себя. Завидев Рику, быстро стряхнул пепел и шагнул навстречу:       — Ну вот ты и пришла.       Взял её за локоть, мягко, но решительно, и отвёл за угол здания, туда, где было чуть тише. Рика взглянула ему в глаза и поняла: всё же ей радостно, что он цел. Эта мысль показалась гадкой, как и то, что она вчера пожелала им всем сгинуть.       — Кто это был? — выдохнула Рика.       Мариан прищурился и ответил небрежно:       — Твой гимназический дружок. Остап Ломицкий. Знакомое имя, не правда ли?       Рика сглотнула, но не отвела взгляда. Мариан ждал ответа, но она лишь покачала головой:       — Я ничего не знала.       — Ах вот как? — усмехнулся Мариан. — Значит, просто совпадение? Ты с ним не виделась? Он не просил тебя ни о чём?       — Нет!       Подошёл ближе. Слишком близко. Рика ощутила запах его волос, чуть влажных от утреннего тумана, и знакомую терпкую горечь табака. Мариан говорил негромко:       — Ломицкий сейчас в больнице. Без ног, под охраной. Жить будет, может быть. Понимаешь, что это значит?       Рика молчала. Он продолжал:       — Либо ты идёшь к нему и узнаёшь имена его подельников, либо я поднимаю бумагу, и ты становишься соучастницей.       Рика смотрела на Мариана, как на чужого. Он был всё тот же — среднего роста, подтянутый, в безупречно выглаженной форме. Но взгляд стал другим: холодным, поджимающим, как удавка.       — Ты ведь не такой был, — прошептала Рика.       Мариан отвёл глаза, закурил опять, промолчал. А потом сказал:       — Это война, Рика. Просто раньше ты её не замечала.       И отвернулся, уходя обратно в здание сквозь гул толпы и треск стекла под сапогами.

***

      Рика всё ж пришла в больницу, сморщив нос от удушающего амбре. Коридоры были пусты: почти вечер, смена дежурных ещё не заступила. Прошла мимо сонного регистратора, кивнула в сторону лестницы, поднялась на второй этаж. Там, в палате у окна, под наблюдением двух охранников, лежал Остап.       Он был неузнаваем. От пояса вниз — лишь пустое, простёганное одеяло. Губы побелели, лицо вытянулось, глаза глубоко засели в черепе. Но когда Рика ступила в палату, он узнал её — едва заметное движение уголка рта, полувздох, хрип.       — Рикуся… ти таки прийшла…       Рика тихо села рядом, на скрипучий стул.       — Прийшла. Як обіцяла, — прошептала она и только потом осознала, что впервые за долгое время сказала это слово — «обіцяла». Будто им вновь было семнадцать, и речь шла о заготовленных шпаргалках по латыни.       Остап моргнул — медленно, с усилием.       — То все було даремно… Всі ці справи, бомби, прокламації… Всі ці наші надії… Україна… Хто вона тепер?       Рика дышала тяжело, так же, как он. Но потом склонилась ближе.       — Якщо все даремно — скажи мені їхні імена. Щоб хоч щось було не даремно. Я мушу…       Остап с трудом повернул голову. Он дрожал, казалось, от боли и гнева одновременно.       — Микола… Копчак… той лисий, з Баторія… Яків Гринчишин… з бібліотеки… Всі вони знали… Хай гниють…       Закашлялся, захрипел, стал искать её руку. Рика подалась вперёд сильнее и вложила свою ладонь в его пальцы — обескровленные, цепкие, как у утопающего.       — Не відпускай, — прошептал Остап. — Будь… будь поруч…       — Я тут, Остапе. Я нікуди не йду.       Он ещё пытался что-то сказать, но губы лишь дрожали. Через минуту затих — дыхание остановилось, глаза остались полузакрыты. Рика глядела на Остапа полуслепо, слёз не было. В голове билась лишь одна мысль: теперь Мариан, гад, должен мне. Я попрошу у него ещё одно свидание с Рышеком.       Рика медленно поднялась, поправила одеяло на Остапе и, не оборачиваясь к охранникам, вышла в коридор, где пахло уже не карболкой, а чем-то жутко человеческим — потом, смертью и неизбежностью.