Глава 7. Дым в душе

      Сквозь приоткрытое окно с улицы Сербской доносились звуки утреннего базара — скрип колёс телеги, крикливый голос торговки, щёлканье плетей. Рика отложила швейную иглу, уколов палец, и пошла на голос сына.       — Ма-а! — закричал Богулек из прихожей, и в следующую секунду дверь с грохотом распахнулась.       На коврике стоял её мальчик пяти лет, белобрысый, растрёпанный, с испачканным пылью лицом и кровью под носом. На коленке темнела свежая ссадина.       — Господи, що то є… — выдохнула старая мать Рики из кухни, уже торопливо ставя на плиту отвар из зверобоя и полыни.       — Богулю, иди ко мне, быстро, — Рика подбежала к сыну, опустилась перед ним на корточки. — Что случилось? Кто тебя тронул?       — Они сказали, — всхлипывал мальчик, вытирая рукавом кровь. — Что ты гулящая, а тато в тюрьме сидит… А я им дал!       — О, Пречиста Діво, — заголосила мать. — Та возьми хоч трохи м’яти! Ще з глузду зійде дитина…       — Мамо, досить! — Рика метнула взгляд в сторону кухни. — Хіба не бачите, що я з сином говорю?       Провела сына в умывальню, намочила платок, аккуратно вытерла нос.       — Ну-ка, покажи, где болит. Молодец, что заступился, но вот так, с кровью — это не победа. Надо решать всё головой, а не кулаками. Понимаешь?       — А если головой не выходит? — буркнул Богулек, глядя в зеркало на свой опухший нос.       — Тогда я тебя научу, — Рика улыбнулась и поцеловала сына в макушку. — А про тата… он не плохой. Просто его не поняли. Он бы тобой гордился, слышишь?       — Я не дам им говорить гадости. Они не знают! — мальчик вскинулся. — Ты не гулящая!       — Конечно, не гулящая. Я — твоя мама. А ты у меня самый храбрый, — погладила его по спине, и Богулек чуть расслабился.       Из кухни послышался треск крышки — мать Рики вытащила баночку с чем-то липким и пахучим.       — На, намаж йому хоч це! Із ромашкою. Все загоїться!       — Мамо, — отрезала Рика, беря баночку, но не открывая. — Ми самі впораємося.       — Та ти все сама, все сама… А я для чого? Для меблів тут сиджу, га? — проворчала мать и утёрлась фартуком.       Рика вернулась к сыну, села на пол рядом.       — Слушай, Богулю, хочешь секрет? — сказала шёпотом. — Когда я была маленькой, я тоже дралась. За друзей. И за правду. Так что ты — мой сын. Это главное.       Он кивнул серьёзно, будто понял не только слова, но и то, что за ними скрывалось.       На столе уже остывал компот. В окно ползли клубы уличной пыли. В запахах кухни, в тёплом шуме квартиры, в тяжёлом взгляде матери и тихом дыхании сына пряталась усталость, тревога и жаркий июнь Львова, затянутый дымом чужих слов и приближающегося бедствия.

***

      Богулек влетел в кухню, точно из двора его гнали собаки, и заговорил вперебой, путая слова, цепляясь за подол Рикиного халата. Из его сбивчивого лепета поняла — соседки под окнами шушукались про то, что немцы перешли границу, а теперь вся Польша будто в огне.       — Не верь на слово, — сказала тихо, усаживая сына на табурет у окна. — Надо всё проверить. Может, они просто брехни разносят.       Мальчик кивнул, но взгляд его всё ещё был встревожен, он теребил пуговицу на своём жилете. Рика наливала в кружку молоко, прислушиваясь к тому, как за стеной потрескивали соседские дрова в печи.       Из комнаты вышла мать, уже с подоткнутыми рукавами, держа в руках пучок засушенной травы. Пахло горько, смолисто. Что-то приговаривала, водя травой над головой Богулека.       — Мамо, ну не треба цього, — Рика обернулась, глядя на неё устало. — Цим зло не спинити.       — Треба, доню, треба. Як наші робили, так і ми будем, — упёрто проговорила мать, не прекращая круговых движений. — Бо інакше біда в хату зайде.       — Біда вже заходить, якщо ми будем сидіти та чекати, — резко ответила Рика, отставив кружку на стол.       Мать лишь сплюнула через плечо, пробормотала ещё что-то древнее, гуцульское, словно вытащенное из ночи веков. Богулек смотрел на них по очереди, не понимая, почему обряд с дымящейся травой для одной был утешением, а для другой — раздражением.       Рика пригладила сыну волосы и сказала мягче:       — Молоко допей. Потом вместе пойдём в город, узнаем, что правда, а что — бабьи разговоры.       За окном шли редкие прохожие, оборачиваясь на их двор, будто там действительно уже витал какой-то новый, тревожный дух — не от трав, а от надвигающейся беды.

***

      В тот день город был тише обычного. Только по брусчатке тянулся металлический звон, сухой и размеренный, как капли в пустую бочку. Рика стояла в проёме ворот и думала, что вряд ли даже Остап, со своими бомбами и громкими речами, мечтал вот о таком. Он мог ненавидеть польских полицейских, но чтобы Украиной командовали чужаки в сером — вряд ли это входило в его романтические планы.       Жизнь сжалась в узкие рамки. Ближе к концу сентября, когда дождь смывал с брусчатки пыль, по городу пошёл слух: немцы и Советы поделили Польшу. Кто-то шептал это в булочной, кто-то на почте, а старухи у ворот говорили уже вслух — мол, скоро сюда придут новые хозяева.       — Значить, і Львову кінець, — сказала мать, переставляя горшки на кухонной полке.       Рика молча глазела в окно, где над крышами зависал серый дым, и думала, что смена власти теперь — как смена ветра: от этого запахи в городе лишь перемешаются, но чище воздух не станет.

***

      Когда возвращалась из мясной лавки, во дворе несло дымом от печей и прелыми листьями. Михаил стоял, прислонившись к облупленной стене, и крошил в ладонь махорку. Увидев Рику, кивнул.       — Слышала? — сказал тихо. — Советы освобождают поляков-коммунистов. Даже тех, кто в Берёзе-Картузской сидели.       Рика почувствовала, как внутри что-то толкнулось, сердце перехватило дыхание.       — И, значит, наш Рышек?.. — спросила, почти не открывая губ.       Михаил кивнул и стряхнул с пальцев махорку.       — Если поедешь — поторопись. Они уже на воротах стоят.

***

      Берёза-Картузская встретила сыростью, запахом извёстки и чем-то лекарственным, въевшимся в камни. За воротами, между двух часовых, потянулась вереница людей в мятой одежде, с узлами и самодельными чемоданами.       Рышек вышел почти в конце. На щеке у него белел платок, подвязанный вокруг головы, концы свисали на ворот куртки. Щека распухла, глаза блестели от температуры. Он всё же попытался улыбнуться.       — Не стал у них зуб рвать, — сказал хрипло. — Чтоб перед тобой красивым явиться.       Рика подошла и обняла его так осторожно, будто был из тонкого стекла. Всё пыль, железо и что-то родное, забытое, но сразу узнанное.       — Дурак, — проронила она, а голос дрогнул. — Поехали домой.       Во Львове, однако, сразу свернули на улицу Лычаковскую, в старую каменную аптеку, где в подвале держал приём зубной врач Штерн. Кабинет оказался тесным, с окном в приямок, с нотками гвоздичного масла. Штерн, сухонький и лысый, буркнул что-то себе под нос на идише, усадил Рышека в кресло и ловко, минут за двадцать, разобрался с гнилым зубом.       — Дня три не есть горячего, — сказал, обтирая руки полотенцем. — И спать побольше.       Рышек только кивнул. Глаза у него были полуприкрыты, дыхание тяжёлое.       Дома Рика сразу затопила ванну. Вода шуршала в чугунном корыте, пар стлался над белёной стеной. Рышек, сбросив куртку и ботинки, долго сидел на краю, опустив ладони в тёплую воду, будто решался нырнуть в совсем другую жизнь. Затем всё-таки обнажился полностью, залез, закрыл глаза, тихо выдохнул.       После ванны, ещё влажный, с полотенцем на шее, прошёл в комнату и завалился на диван, даже не расправив одеяло. Говорил, мол, щёку тянет, в висках пульсирует, но рядом с Рикусей тепло, и от этого вдруг почти спокойно.       Дверь распахнулась — вбежал Богулек. Волосы вихрами, колени в зелёных пятнах от травы. Остановился, переводя дыхание, потом бросился к дивану.       — Папа Рышек! — обнял его за шею. — Я тебя знаю! По фотокарточкам! И мне тоже зубы рвали, а я не плакал!       Рышек обнял его в ответ, притянул к себе, прижал щекой к макушке. Сначала тихо усмехнулся, но вдруг плечи дёрнулись, и Рышек заплакал — горячо, глухо, точно из глубины, где копилось всё это время. Богулек замер, а потом крепче сжал руки на его спине.       Рика стояла в дверях, молча. Слёз не было совершенно, лишь одна ласка, когда кормила Рышека как больного ребёнка: прохладный бульон с курицей, хлеб с мягким сливочным маслом, компот из сушёных яблок. Рышека это сначала забавляло, но потом начал принимать заботу как должное — лишь изредка подшучивал, что у Рики руки, как у настоящей санитарки из лагерной лазаретки.       Мать поначалу ворчала, что в доме чужой мужик, но каждый день задерживалась в кухне подольше, принося для Рышека свежие пирожки с капустой. Сидела напротив, глядела на него испытующе, а он, жуя неторопливо, рассказывал о том, как Советы теперь управляют восточной Польшей.       — У них, — говорил. — Всё будет через списки, печати и райкомы. Но нам с тобой, Рика, всё равно — просто пойдём и распишемся. Без ксёндза.       — Где? — спросила, утирая полотенцем руки.       — Там, на углу Сикстуськой и Ягеллонской, где у них теперь ЗАГС.       Мать Рики вздохнула, отложила вязание.       — І то добре, — произнесла она. — Бо малого вже кличуть байстрюком.       Рика глянула на неё, потом на Рышека. Ответил лёгким, почти детским кивком, будто решение это давно созрело, и теперь его осталось только произнести вслух. Одия — чудная фамилия с налётом испанщины, вышедшая из-за столетней давности ошибки в простенькой «Одийчук». Казус, документная оплошность. Как и «Богуслав», её ненаглядный Богусь, получился по такому же казусу, после предложения Рышека в 1934-м. В честь их товарища, нелепо погибшего весельчака, дорогого друга вероломных атеистов.       Вечером вчетвером сидели за столом. Богулек ковырял вилкой котлету, но всё время посматривал на Рышека, как на героя, который вдруг стал родным. За окном уже шёл мелкий снег, и в кухне стояли запахи капусты и свежего хлеба.

***

      Рика вышла из булочной с тёплой буханкой под мышкой и уже собиралась свернуть на Сербскую, когда услышала своё имя. Обернулась — у стены стояла Маричка, в поношенном пальто, с потемневшей от мороза кожей и тревогой в глазах.       — Та то ж ти, Рику, — проронила, обнимая, а руки у неё дрожали. — Я хотіла попрощатися.       — Куди ж ти? — Рика прищурилась.       — На німецький бік, з Янком та малою. Тут Совєти всіх наших забирають. Навіть тих, хто тільки книжки читав.       Рика тяжело вздохнула.       — І що? Там, у німців, медом помажуть? Маричко, без жертв ніяк. Та й ти знаєш, що я тебе розумію.       — Розумієш… — Маричка опустила взгляд. — Але ж у тебе інше життя тепер.       Постояли в молчании, слушая, как по мостовой гремят подковы — кто-то гнал телегу с сеном. Запах морозного утра смешивался с ароматом свежей булки у Рики в руках.       — Ти добра, — сказала Маричка, снова обняла её и тихо добавила, почти шёпотом: — Але твій Ришек… Він тебе колись загубить.       Рика отстранилась, всмотрелась в её лицо — там было не злорадство, а какая-то усталость и страх.       — Побачимо, — ответила коротко.       Простились без лишних слов. Маричка, кутаясь в платок, зашагала к трамвайной остановке, а Рика пошла в другую сторону, сжимая под мышкой тёплый хлеб, и чувствовала, как слова бывшей подруги отдают холодом где-то под рёбрами.

***

      Январь во Львове тянулся старой серой ватой — холодной, влажной и тяжёлой. Окна в квартире Рики обмёрзли так, что даже завитушки на стекле казались не узорами, а ледяными трещинами. Печь топили едва-едва — дрова были на вес золота, и мать Рики, закутавшись в шаль, сидела ближе к теплу, ворчала, а терпела.       Богулек, в двух свитерах и с носом красным, как спелая ягода, строил на полу из кубиков «фортецю», а Рышек, обмотанный длинным, в три оборота, шарфом, сидел у стола и писал что-то в тетради. Пальцы у него были с потрескавшейся кожей, и чернила схватывались на перо, как лёд на ветке.       — Распустили, значит, все три Компартии, — пробурчал, не поднимая головы. — Польскую, западноукраинскую, западнобелорусскую. Такой плевок нам всем, понимаешь, Рикуся? От капиталистов в лицо, под аплодисменты.       — И что теперь? — спросила, подливая в его кружку кипяток из чайника.       — Теперь… — усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Теперь, если немцы на Союз пойдут, то это будет самая их большая ошибка. Миллионы кровью заплатят.       Рика села рядом, положила руку на плечо Рышека.       — А ты всё о войне, о войне… — тихо сказала. — Холодно ведь, давай хоть сейчас согреемся.       Обернулся, глянул на Рику, и этот взгляд, чуть усталый, чуть озорной, был для неё теплее печки. Поцеловала его, сначала несмело, потом крепче.       — Рышек, — вдруг заметила. — А ты чего так щуришься?       — Да это от света, — отмахнулся он, но всё же улыбнулся.       — Очки тебе подберём, — решительно заметила Рика.       — Чтобы я выглядел, как какой-то учёный из Варшавы? — хоть и звучала насмешка, а в голосе не было возражения.       Мать Рики, сидевшая у печи, посмотрела на них и лишь вздохнула — то ли от холода, то ли от того, что в её доме снова говорили о любви и о войне, как о вещах одинаково неизбежных.

***

      Михаил вновь встретил Рику у входа в хлебную лавку, поёживаясь от ветра. Накануне выпивший полбутылки горькой с Рышеком, держался удивительно живо и, сжимая под мышкой завёрнутый в газету батон, тихо проговорил:       — Рика, здравствуй. Я такое узнал… Знаешь, кто теперь в тюрьме?       — Кто? — сразу напряглась.       — Мариан Кукиз. Помнишь? Твой… — замялся, но всё же закончил. — Начальник полиции.       Рика молча кивнула. Русые волосы, косой пробор, уши торчат… глаза голубые. Ловкий и упрямый в движениях, танцевал с ней танго, грубо угрожал затем…       — Сидит там, куда людей запихивал. И не только уголовников, а рабочих, крестьян… Теперь сам на нарах, вот.       — И что… ему? — тихо спросила.       — А что? — пожал плечами Михаил. — Советы же взяли город. Таких, как он, не жалеют.       Рика ещё что-то хотела спросить, но слова застряли. По пути домой всё время думала — идти ли, просить ли свидания, хотя бы просто взглянуть. Но чем ближе была к дому, тем сильнее понимала — не пойдёт. Не для него, не для себя.       В прихожей сняла пальто, и вдруг вспомнилось: ей десять, на подоконнике в подъезде отшелушивается белёсая краска, запах мокрых ботиков, и юный Мариан, тогда ещё в старой шинели, немного хромающий, сосед из квартиры через стенку. Рика болтает без умолку о гимназии, о том, что у неё в дневнике пятёрка по арифметике, а он кивает и слушает, едва улыбаясь. Тогда казался таким взрослым и недосягаемым…       В своей комнате Рика села на край кровати, закрыла лицо ладонями, и слёзы вдруг сами пошли — не столько по Мариану, сколько по тому, что уже ушло и не вернётся.       Дверь тихо скрипнула. Рышек вошёл, в руках кружка с горячим молоком. За ним, босиком и с вечно растрёпанными волосами, вбежал Богулек, прижал Рику к себе, как мог, и воскликнул:       — Мама, не плачь!       Рышек сел рядом, обнял за плечи, молчал, пока всхлипывала. Затем, чуть наклонившись, сказал тихо, будто боялся, что молоко остынет:       — Мы тут. Понимаешь? Мы тут.       Рика кивнула, уткнувшись в его шарф, а за окном ветер гнал по пустой улице клочья снега, словно тоже хотел стереть всё, что было до этого зимнего вечера.