Глава 8. В полоне

      Рышек разбудил её часу в двенадцатом. Тронул за плечо, и когда Рика открыла глаза, то увидела его побледневшее лицо.       — Рика, проснись… — голос у него был глухой. — Немцы напали на СССР. Сегодня утром.       Резко села на кровати.       — Что? — глаза её блеснули в полутьме.       — Война теперь всеобъемлющая. Всё… началось.       Рика закрыла лицо руками, потом с трудом выговорила:       — Иди, пожалуйста, к Богулеку. Скажи ему… что всё будет хорошо. Он ведь испугается.       Рышек кивнул и вышел. Через тонкую стену было слышно, как говорит сыну мягко, почти шёпотом:       — Не бойся, Богусь. Это далеко. С нами ничего не случится. Папа рядом.       Днём Рика сидела в конторе, где теперь размещалось советское начальство. Для них она была Аурикой Николаевной, сдержанной и деловой, в строгой блузке и с чёрной косой, убранной вокруг головы. Бумаги с печатями, бесконечные распоряжения, хмурые лица. В кабинете пахло сыростью и чернилами, за окнами гремели первые тревожные раскаты города.       К вечеру, когда небо затянулось тяжёлыми лилово-синими тучами, что нагоняли невольную тревогу, Рышек ждал Рику у дверей. Взял под руку, и молча пошли по знакомым улицам. Но шагали недолго: сначала рвануло где-то неподалёку, затем воздух прорезала очередь. Люди бросились к домам, и Рика, оступившись, едва не упала. Рышек подхватил её и втолкнул к низкому входу подвального кафе, где за закрытой дверью, должно быть, давно не варили кофе.       Прижались к сырой стене, плечо к плечу, грудь к груди. Рика дрожала, пальцы сжимали рукав его пиджака.       — Рышек… я… — слова обрывались.       — Тише, — почти касался губами её виска. — Мы переждём. Всё уляжется.       Кивнула, но глаза метались, точно не могли поверить, что это и правда происходит: Львов, их город, грохочет, рушится, исчезает в ночи.       Через два суматошных дня утро выдалось тихим и нервным. В кухне пахло вчерашним борщом и чёрным хлебом, который мать нарезала тонкими ломтями, будто от этого их становилось больше. Богулек сосредоточенно намазывал корку горчицей, щурился и морщил нос, словно взрослый.       Рика наливала чай в стаканы с подстаканниками, и именно в эту минуту вошёл Рышек. На нём висела мятая куртка, на щеках — синяя щетина.       — Ну чёрт возьми, — сказал он, тяжело опускаясь на стул. — Советские уходят. НКВД, милиция — все. Слыхали бы вы, с каким визгом их машины поехали.       — Ідуть, га? — мать Рики нахмурилась, поправляя косынку. — Так швидко?       — В спешке. В страхе, — Рышек глотнул чай, не морщась от жара. — А тут, как только оставлять начали город, ОУН сразу ударило. Своих выпустили из Лонцкого. На Замарстыновскую тюрьму тоже лезли, но не взяли.       Рика замерла с ложкой в руке.       — И что? — спросила она, тихо.       — А что… — Рышек уткнулся в хлеб, словно боялся смотреть в глаза. — Ещё и погром прошёл. Поляки на евреев кинулись, слух пустили, будто те все за Советов, «жидокоммунистов». Камни, палки, кровь.       Мать перекрестилась, Богулек отодвинул тарелку.       Рика смотрела в окно, где по улице тащились обозы с узлами, люди торопливо толкались плечами. Мысли путались.       «Насколько же озверели люди», — подумала она. — «Ещё вчера смеялись, здоровались, а сегодня бросаются друг на друга, как дикие».       Опустила голову, и волосы упали на лицо. Рышек коснулся её ладони под столом — едва заметно, почти стеснительно.       — Держись, Рикусь, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Мы вместе.       Но всё поменялось… Когда же?.. 30 июня! Во Львове утро тогда было гулким, точно город сам задержал дыхание. В окна влетал запах гари и сырого камня. Рика стояла у подоконника, держа занавеску так, чтобы мать не заметила, что она подсматривает.       На улицу вошли первые ряды солдат в серой форме, с чужими лицами и уверенной поступью. «Нахтигаль», слышала она от соседей шёпотом. Молодые, светлоглазые, некоторые даже с усмешкой поднимали руки в ответ на приветствия.       Рядом с ними украинцы, вооружённые винтовками, выкрикивали фамилии. Гулко, нараспев. Словно то не имена мёртвых, а считалка.       — Стецько… Войцеховский… Шварцман… Кукиз…       Рика вцепилась в подоконник. Ногти скользнули по дереву, оставив белые полосы. Имя ударило её, будто раскалённым железом. Услышала его голос — давно, в подъезде, когда смеялся над её болтовнёй. Увидела косой пробор, оттопыренные уши, голубые глаза, в которых всегда отражалось солнце.       Внизу девушки в вышиванках подносили немцам караваи, яблоки, бутылки самогона. Старушки осыпали их цветами, мужчины жали руки. Рика отпрянула от окна, уткнулась в стену.       Мир закрутился. Юность, утро, лестничная площадка, запах мела на школьной доске, игривая рука Катри на её голове, тонкие, пропахшие полынью пальцы матери, смех товарок, выкуренные вместе с Остапом папиросы… Всё слепилось в один ком. А посреди — Мариан. Мариан в форме, Мариан в полицейском участке, Мариан в камере, Мариан среди безымянных тел.       Рика открыла рот, но дыхание перехватило. На миг показалось — комната тонет, потолок наклоняется, стены сходятся. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется наружу.       — Рико! — мать схватила её за плечи. — Що з тобою?!       С трудом сосредоточилась, глядя в чёрные её глаза, чтоб вместо них не видеть прелестные голубые райки Мариана, который теперь был в земле, или ещё хуже — растоптанный где-то там, среди трупов.       — Всё… хорошо, — прошептала, хотя слова не имели и капли смысла.       Ночью Рика лежала на спине, не в силах сомкнуть глаз. Дом дышал тяжёлым сном: мать кряхтела за стеной, Богулек сопел в углу. Рядом дремал Рышек, из объятий которого подспудно вывернулась. Лишь шаги часовых за окнами, и отдалённый скрежет сапог по булыжнику напоминали, что город не умер.       Силилась закрыть глаза, но в темноте вспыхивали картины. Мариан — в белой рубашке, торопливо застёгивающий пуговицы перед дежурством. Мариан — на лестничной клетке, рядом с нею, десятилетней, которая балаболила без умолку, а он слушал, сдерживая улыбку. Мариан — в полицейской шинели, холодный, недосягаемый. Мариан — в тюремной камере, куда сам когда-то запирал людей, а теперь сидел среди них.       «Кукиз», — эхом повторял голос с улицы, тот утренний крик, что не отпускал.       Рика прижала ладони к лицу. Казалось, если разжать пальцы, то комната заполнится его тенью. Услышала, как в памяти щёлкнул замок двери, словно он вошёл. Вот Мариан стоит у стола, смотрит — и в этих небесных глазах нет ни жалости, ни укора, лишь бездна.       Рика вскрикнула без звука, перевернулась на бок. Сердце билось бешеным темпом. Всплыло лицо отца с фотокарточек, затем руки матери, потом детские смешки Богулека. Всё перемешалось в вязкий омут, всё крутилось, и среди этого вихря вечно вставал Мариан. Он был там — когда Рика впервые плела косу сама, когда целовала угол записной книжки, воображая, что это его щека, когда глядела на Рышека, а видела другого.       Рика зажала рот подушкой, чтобы не заплакать громко. Слёзы впитались в ткань, оставив мокрое пятно.       — Господи… — прошептала, не понимая, к кому обращается.       Снаружи пел петух, чужой и хриплый. Начиналось новое утро, и в нём не было места ни Мариану, ни её юности, ни вчерашним именам.       Рика вытерла глаза краем одеяла, поднялась и села на кровати. Комната осталась тесна, но в ней было всё её настоящее: тихо сопящий Рышек под боком, Богулек, свернувшийся калачиком в своей постельке, стопка бумаг с советскими штампами на столе, платье, висевшее на спинке стула.       — Хватит, — сказала сама себе, почти шёпотом. — Хватит, Рика.       Имя Мариана вновь подступило, и прикусила губу, чтобы не повторить его вслух. Встала, прошлась босиком по полу, словно проверяя, держат ли её ноги. Держали. Значит, жива.       Вспомнила, как Михаил говорил о Кукизе, будто невзначай:       «Сидит, сидит он там. Никуда не денется».       И в этой фразе было столько равнодушия, что сердце Рики едва ль не рвалось пополам. Но не пошла, не попросила свидания.       — Всё, — снова сказала, теперь твёрже.       Легла обратно, однако сна уже не было. Слёзы высохли, оставив едкий след на коже. Казалось, что в груди поселился пустой колодец, и оттуда долго ещё будет слышаться отзвуком чужой смех — юного, беззаботного Мариана.       Но знала, знала же: утро придёт, и Рышек, и Богулек будут рядом, и будет, будет их жизнь.       Утро в доме выдалось странно тихим, будто весь Львов выдохнул за ночь и теперь лежал, сдерживая дыхание. Рика сидела на краю кровати, в одной ночной сорочке, чёрные волосы падали на лицо, и она, не торопясь, перебирала их пальцами, словно запутанные мысли можно было распутать вместе с прядями. Сквозь щель в двери доносился запах жареного масла — на кухне мать готовила оладьи. Богулек, уже бодрый, сидел за столом и хрустел, смеялся, рассыпая крошки по скатерти. Мать, в ситцевом переднике, поправляла тарелку и отмахивалась от него, а сама улыбалась.       В комнату вошёл Рышек. Лицо его ещё хранило следы вчерашнего недосыпа, но глаза светились тем особым блеском, каким он всегда умел разогнать тоску. Сел рядом с Рикой, обнял её за плечи, прижал к себе и тихо, почти шутя, сказал:       — Рикусь, идём, завтрак стынет. Богулек один всё съест, ничего нам не оставит.       Рика отстранилась, взглянула на него снизу вверх, глаза её были сухи, но тени под ними выдавали бессонницу.       — Не хочу, — голос был ровен, как натянутая струна. — Слышал же, что они наделали, уходя. Подло бежали из Львова. А перед этим убивали. Женщин, подростков. Из тюрем не всех отпустили. Говорят, даже беременных расстреливали.       Рышек нахмурился. Откинулся назад и покачал головой, будто отмахиваясь.       — Слухи. Бабьи страшилки. Ты же сама знаешь, как быстро такое разносится. Один сказал, другой прибавил, третий выдумал.       Рика медленно выпрямилась, положила руки себе на колени и заговорила тише, чем обычно, однако с такой спокойной упрямостью, что каждое слово звучало как упрёк:       — Ты бездушный, Рышек. Отмахиваешься, будто речь идёт о простых пересудах. Даже если половина неправды, другая половина — правда. И этого уже достаточно.       Рышек вздохнул, встал, прошёлся по комнате. Тесное пространство точно казалось ему ещё меньше, когда звенели такие слова. Обернулся, сел обратно и заглянул ей в лицо.       — Ладно, — сказал наконец, и голос его стал мягче. — Допустим, было так. Допустим, худшее. Но, Рика, нельзя всех судить по злодеяниям некоторых. Я видел красноармейцев, которые делились хлебом, отдавали последнее. Я встречал комиссаров, у которых глаза горели идеей, а не кровью. Не все такие. Иначе мир бы давно рухнул.       Рика хотела возразить, но Рышек поднял ладонь, словно просил тишины. Потом медленно наклонился к ней и поцеловал в макушку. Тепло его губ пробежало по коже, и она, несмотря на обиду, невольно вздохнула.       — Я не прошу тебя верить им, — прошептал он. — Я прошу тебя не терять веру в человека. Хоть немного.       В этот момент из кухни донёсся голос матери:       — Оладки охолонуть!       Богулек засмеялся и тоже что-то крикнул с полным ртом. Рика улыбнулась сквозь тяжесть на сердце и позволила Рышеку поднять её с кровати. Пошли к столу, плечом к плечу, и дом снова наполнился обычными утренними звуками, которые пытались перекричать войну за окнами.

***

      Рика сидела у окна, наблюдая, как внизу по улице Сербской двигались немецкие патрули — аккуратные, строгие, с одинаковыми лицами, будто из трафарета. В доме стояла тягостная тишина, нарушаемая только звоном ложек в чашках и дыханием её домочадцев, что не знали, куда деваться. Рышек, ссутулившись, подошёл к Рике и положил ладонь на плечо.       — Они начинают охоту, — тихо сказал, не желая, чтоб её мать услышала. — Коммунистов ищут по спискам. Любого, кто был с ними связан.       Рика вздрогнула. Повернула лицо к нему, и в её глазах смешались усталость и решимость.       — Мы не можем сидеть тут, Рышек. Вчера уже соседу Костеву закинули повестку, и он исчез. Ты знаешь, что будет дальше. Нам нужно уходить к Леону и Михаилу. Лёнчик уже намекал мне у той булочной, что у них полно сочувствующего народа.       Рышек кивнул. В его движении чувствовалось как согласие, так и страх — не за себя, за неё. Вновь сжал плечо Рики, почти болезненно.       — Рикусь, я сам давно знаю про формирующееся подполье. Наверное, ты права, пора уходить. Но мать твоя…       В соседней комнате хлопнула дверь. На кухне мать, в сером домотканом переднике, разрезала хлеб, а Богулек жевал кусочек яблока, облокотившись на стол. Его светлые волосы торчали вихрами, рубашка сидела неровно, пуговицы застёгнуты кое-как. Он ничего не понимал, только смотрел на взрослых широко раскрытыми глазами.       Рика вошла туда, остановилась у двери. Мать подняла взгляд. В её лице сразу проступила жёсткость.       — Куди ти зібралась? — резко спросила. — Ти думаєш, що вони пожаліють тебе? Німці — то не пани, то кати.       Рика подошла ещё ближе, положила ладонь на стол, где остались крошки от хлеба.       — Мамцю, послухай. Мы должны уйти в подполье. Иначе нас найдут здесь, крыс тут как в подвале. А ты с Богулеком… поезжай к Катре. У неё Иван, крепкие руки и честная душа. Там вы будете в безопасности, — замолчала, и в голосе зазвенело другое, почти детское: — Мамцю, ты ж пам’ятаєш Довбуша. Гуцул пішов проти панів, щоб прості люди мали волю. Разве мы хуже его? Мы тоже должны.       Мать отложила нож, отвернулась к окну, долго стояла неподвижно. Потом тяжело вздохнула и заговорила глухим голосом:       — У мене вже сина забрала доля. Хочеш, щоб я і доньку віддала війні? — тряхнула головой. — Але бачу, що не переконаю. Життя твоє — твоя доля.       Богулек поднял глаза от тарелки. В его лице мелькнуло смятение, будто понял больше, чем следовало его возрасту. Спрыгнул со стула, подбежал к Рике и крепко обнял её за талию.       — Мама, ты же вернёшься? — прошептал он. — Ты не оставишь меня навсегда?       Рика погладила его по вихрам, притянула ближе.       — Я вернусь, дурненький, обязательно вернусь. Но пока слушай бабушку. Помогай ей, будь мужчиной в доме. А я… я буду там, где смогу сделать хоть что-то, чтобы вам всем жилось спокойно.       Рышек стоял в дверях, не вмешиваясь. Водянистые его глаза задержались на их объятии, и нечто в лице Рышека дрогнуло.       Мать начала собирать вещи: завёртывала в узел полотенца, складывала рубашки Богулека, перекладывала сухари в мешочек. Каждый её жест был твёрдым, точно хотела показать — если уж нельзя изменить, то хоть упорядочить.       Рика наклонилась и ещё раз поцеловала сына в лоб.       — Богулю, будь сильным. Я тебя люблю.       Прижался к ней, не отпуская. Рика осторожно разжала его руки. Рышек шагнул вперёд и мягко увёл Богулека в сторону, чтобы дать ей возможность отойти. За окном кричал уличный торговец, выкрикивал про картофель и соль, и это будничное эхо улицы лишь сильнее резало сердце.       Рика повернулась к матери. Их глаза встретились. Было там всё — боль, упрёк, гордость и безысходное принятие.       — Йди, доню, — тихо сказала мать. — Йди, бо інакше згинеш тут.       Рика кивнула. Рышек уже держал её за руку. Они стояли у порога, и всё вокруг казалось одновременно чужим и родным. Львов жил своей странной жизнью — с немцами на улицах, с криками рынков, с тяжёлым дыханием войны. А впереди ждала дорога к подпольщикам — и неизвестность.