Глава 9. Первый снег

      Зима сорок второго года входила на холодных лапах в город. Львов дышал белым морозом, и улицы звенели шагами патрулей. В штабе подпольщиков, спрятанном в подвале старой мастерской на улице Коперника, было тепло от буржуйки, на стенах висел сизый дымок. Рика сидела рядом с Рышеком, поправляя на плечах шерстяную шаль, которую ей дала мать перед уходом. Всё глядела в окно, на заиндевевшие стёкла, и с иронией думала, как странно возвышают теперь Бандеру, словно святого. Ведь помнила его юнцом на том самом собрании, куда её притащил Остап в двадцать восьмом. Тогда это был коротышка с высоким голосом и нервными руками, размахивал листовками и путался в словах.       — Слышала, Рикусь? — Рышек улыбнулся, наклоняясь ближе. — Говорят, его портреты носят чуть ли не под мышкой.       — Слышала, — ответила спокойно. — Когда-то он смешил меня этой своей прытью. А теперь вон — почти пророк для одних и чудовище для других. Мир вывернулся.       За столом, где лежали карты и блокноты, собирались остальные. Леон, высокий, темноволосый парень с узким лицом и вечно смятыми манжетами, аккуратно расставлял чернильницы. Рядом сидел Михаил — полноватый, с веснушками и упёртым взглядом. Он был старше всех, едва ль не под сорок годков, по привычке постукивал пальцами по столешнице. Ещё были Лиля, худощавая девушка с косыми глазами и тихим голосом, и Антон, бывший типограф, у которого руки всегда пахли краской.       — Значит так, — заговорил наконец Леон. — Мы должны как-то пробраться в их канцелярию, где держат эти списки. Ну, что с именами тех, кто укрывает евреев. Если архив попадёт к эсэсовцам, — конец многим.       Михаил перебил:       — Вход охраняется. Наивно думать, что проскочим с улицы.       — А мы не будем наивными, — сказала Рика. Поднялась, поправила юбку и взглянула на всех. — Я придумала — пойду как представительница ОУН. Немцы им доверяют. Пущу пыль в глаза.       Рышек рассмеялся:       — Ну ты и актриса, Рикусь. У тебя даже походка не та.       — Значит, научишь, — ответила с лукавым видом.       Антон хмыкнул:       — Не дура она, пусть попробует. Женщина всегда легче проходит мимо подозрений.       Михаил качнул головой, однако промолчал. Лиля, отставив чашку с чаем, тихо добавила:       — Главное, чтобы не переиграла. У немцев нюх собачий.       Рика уселась обратно, скрестив руки. В голове уже складывался план: немецкий язык у неё был от гимназии, одежда подходящая — строгая блуза и юбка. Знала, как держаться, как глядеть сверху вниз, будто сама решает судьбы. Ей даже казалось, что Остап где-то рядом, из прошлого, снова тащит её в толпу, только теперь вот толпа в серых мундирах.       — Слушай, — сказал Рышек, наклоняясь к Рике. — Ты отчаянная, конечно. Но надо всё обдумать хорошенько. Если хоть что-то пойдёт не так, мы тебя вытащим. Но обещай, что не станешь геройствовать.       Рика усмехнулась:       — Геройствовать — скорее, твоя привилегия, Рышек.       За окнами завывал ветер, и первый снег ложился на подоконник. Леон отметил это, выглянув наружу:       — Хороший знак. Снег укроет наши следы.       Рика же молча глянула на Рышека. В его водянистых глазах отражался огонь буржуйки, и Рика вдруг почувствовала то же щемящее тепло, как тогда, много лет назад, когда впервые осмелился поддеть её в заполошном разговоре на чердаке. Только теперь на них обоих легла тень войны, и каждое слово, каждый взгляд стоили дороже, чем всё потайное золото Львова.       — Пока ничего не решено, товарищи, — заключил Михаил. — Рика, прошу тебя, обдумай всё хорошенько.       Кивнула и провела рукой по косе, убранной вокруг головы. В этот миг показалось, что снег за окном шепчет вовсе не о холоде, а о новой дороге, что уведёт их в самое сердце врага. Только вот по этой морочной позёмке рядом с Рикой неизменно шагал Рышек, смеющийся, ироничный, но всегда верный.       В подвале штаба было душно, даже ночью. Влажные стены дышали известью, на потолке темнели пятна сырости, пахло железом, старой соломой и мокрой одеждой. В углу, под дрожащим светом лампы, скрипела узкая раскладушка, на которой Рика и Рышек делили сон, больше похожий на дежурство. Лежали тесно, плечо к плечу, боялись потерять друг друга в темноте.       Рика, глядя в чёрную пустоту потолка, шептала:       — Я всё думаю, как там Богулек… Мама, Катря, Иван… Вдруг им хуже, чем мы себе воображаем? Вдруг еды нет, вдруг их нашли, пытают сейчас? — голос дрогнул, и она замолчала, боясь, что дрожь перейдёт в слёзы.       Рышек повернулся к ней лицом, приложил ладонь к щеке Рики и усмехнулся:       — У твоей матери язык острый, как нож, и сердце твёрдое. С ней ничего не сделается. А Богулек — он не ребёнок уже, смышлёный, ловкий. Ещё сам кого выручит. Ты не думай о них. Они под крышей, в безопасности, я верю в это. А мы должны быть здесь.       Рика коснулась его губ, коротко, точно на миг напившись тепла, и снова закрыла глаза. Но сон не шёл. Тревога сжигала изнутри, и вдруг в голове что-то оборвалось. Резко села, и пружины раскладушки жалобно пискнули.       — Рышек! — зашептала Рика. — Я придумала!       Приподнялся на локте, щурясь:       — Что ещё?       — Канцелярия! — голос был торжествующе-тихий. — Если я устроюсь туда под видом машинистки или секретаря. С поддельными бумагами. Как будто я из ихних, из ОУН. Ты же знаешь, я могу говорить по-украински, как они любят, чисто. Я умею печатать. У меня руки быстрые, — подняла ладони, словно показывала их в суде. — И никто не догадается.       Рышек нахмурился, но в глазах его блеснуло любопытство:       — Это опасно. Они не берут чужих, проверяют. Там вахтмани нюхают, точно ищейки.       — А мы сделаем бумаги, — горячо заговорила Рика. — Настоящие, с печатями. Леон ведь знает, у кого достать. И ещё… если я буду среди них, то смогу видеть списки. Те самые. Списки подозреваемых, тех, кого потом выволакивают ночами. Я смогу их сжигать, портить, подменять. Понимаешь? Я буду внутри всего этого ада.       Говорила, и лицо горело слепящей лампой. Коса, убранная через голову, разметалась, прядь упала на висок. Глаза Рики сверкали, будто от огня. В этом свете она самой себе казалась ужасно смелой и красивой.       Рышек вздохнул:       — Ты ненормальная. — усмехнулся, но с уважением. — Сначала шепчешь про сына, про то, как там мать, потом строишь такие генеральские планы. Но знаешь, почему я тебя люблю?       — Ну? — вскинула бровь.       — Потому что ты всё время на острие. Ты как бритва. И вот что… Мне, знаешь ли, всё же страшно, что этим остриём себе навредишь.       — Нет, себе не наврежу, — упрямо заявила Рика. — Только врагам.       Откинулась к стене, снова зашептала, разрабатывая детали: кто даст ей одежду поприличнее, как бы вспомнить быстрый навык выщёлкивания на машинке, кто сможет поручиться за дерзкую подпольщицу перед украинскими националистами… Знала — среди знакомых найдутся такие, что ради выживания будут притворяться. С них можно взять имя, легенду.       Рышек молчал, слушал, а всё больше убеждался, что план Рики не сумасбродство — чистая возможность. В городе шёл снег, первый в ту зиму. Сквозь забитое одеялом окно просачивался холодный свет, и казалось, точно сама ночь подталкивает их к решению.       Рика вдруг замолчала, положила голову Рышеку на плечо и вполголоса сказала:       — Мы не можем ждать. Архивы — опаснейшее оружие против наших. Если их уничтожить, то спасём сотни жизней.       Рышек кивнул, словно уже понял, что её не остановить.

***

      Рика за полмесяца успела привыкнуть к утрам, начинавшимся не с беготни по сырому двору штаба подпольщиков, а с шагов по каменным плитам вестибюля представительства. На ней всегда колыхалось скромное платье, под низ которого была надета белая блузка с накрахмаленным воротничком, а волосы, стянутые в строгую косу, натягивали лицо, и правда, как маску. Рика входила в канцелярию, где воздух пах чернилами и влажной бумагой, садилась за тяжёлую «Ундервуд», что вечно тарахтела под пальцами, пыталась донести неспокойную весть куда-то наружу.       Её коллегой оказался молодой машинист — звали его Тарас Кмит, высокий, нескладный, с румянцем на щеках и со слишком горячим блеском в глазах. Он говорил на украинском так искренне, будто каждое слово отрывалось от его сердца, и в каждом слышалась вера, мол, за углом — свобода.       В обеденный перерыв обычно садились у окна, за высоким столом, на котором всегда валялись крошки от вчерашнего хлеба и остывшие жестяные кружки с кофе-суррогатом.       Тарас жевал медленно, а говорил быстро:       — Ви розумієте, Мельник — то розум, Бандера — то серце. Обидва ведуть до незалежної України, і німці то бачать, нам помагають.       Глядел прямо в её глаза, и голос Тараса подрагивал от убеждения. Рика делала вид, что сосредоточена на бруске хлеба, откусывала маленькими кусочками и отвечала уклончиво:       — А ви певні, що вони дадуть? Бо як дають — то й відбирають, — сказала тоже по-украински, мягко, точно боялась обидеть.       Тарас всё же вспыхнул:       — Але ж дивіться, вже є управи, вже є школи українські. Вони не бояться дати нам трохи простору. А це тільки початок. Ми маємо бути вірні, інакше хто ж, як не ми?       Рика слушала и кивала, и казалось, что снова видит Остапа, каким он был в двадцать восьмом — с тем же блеском глаз, с той же упрямой молодостью. В груди холодно кольнуло: предательница ли она, если думает, что Тарас не враг, а просто мальчишка, которому дали в руки злые лозунги заместо хлебной краюхи?       После обеда возвращались к столам. Тарас, сосредоточенный, печатал резкими ударами, и весь кабинет гудел от машинок пчелиным ульем. Рика набирала списки, доносила в канцелярию распоряжения, и каждый лист бумаги чудился невидимой уликой против неё самой. Вечером, возвращаясь к подпольщикам, ловила себя на том, что думает не о планах, а о том, как Тарас улыбался, размахивая руками и доказывая, что Украина вот-вот станет свободной.       — Они вроде бы и люди, — прошептала Рика как-то ночью Рышеку. — Люди, обычные. Этот Тараска несёт мне всякое, я киваю, а он верит.       Рышек глянул на Рику спокойно, подвинул ей кружку с тёплой бурдой и хмыкнул:       — Людей всюду хватает. Но мы не о людях думаем, а о деле. Не забывай, ради чего ты там.       Рика молча кивнула, но внутри оставалась странная тяжесть. Знала, что её роль — обман, что её слова — игра. И всё же этот румяный, искренний Тарас жил рядом, печатал, дышал, говорил так, будто весь мир был ему в ладонь. И в этом мире Рике приходилось быть тенью, улыбкой без веры, машинисткой с поддельным паспортом и настоящей совестью, которую приходилось прятать так же тщательно, как когда-то шифры в подкладке юбки.       Вечером, когда в коридорах представительства гул шагов редел, а тени от ламп становились длиннее и резче, Рика сидела за своим столом и печатала очередное распоряжение. Бумага шелестела под пальцами, ровные строчки ложились на неё, чужие мысли, которым она придавала форму. За окном тянуло февральским холодом, на стекле выступал тонкий иней. Тарас, с которым за эти недели привыкла обмениваться нейтральными улыбками и редкими репликами на украинском, встал и потянулся.       — Піду закурю, — сказал и взглянул на неё с привычной теплотой.       — Добре, — отозвалась, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.       Дверь за ним закрылась. Внутри Рики что‑то дрогнуло: момент, которого она ждала, наступил. Сунула руку в карман пальто, что висело рядом, ощупала холодный металл пистолета. Пальцы помнили крючки и прицелы ещё с юношеских курсов в «Пласте», но сейчас оружие казалось тяжёлым вовсе не от своего веса.       Рика поднялась, достала из маленького кожаного кошелька дубликат ключа, сделанный ещё неделю назад, и тихо направилась вглубь коридора. Половицы под сапогами скрипели едва заметно. Кабинеты один за другим тянулись, закрытые, с табличками на дверях, каменные лица без глаз.       Перед дверью архива остановилась. На мгновение прислонилась к стене, прислушиваясь: в здании царила полутишина, лишь где‑то наверху хлопнула створка окна. Рика вставила ключ в замок, провернула его — поддался мягко. Шагнула внутрь.       Комната встретила отдушиной пыли и чернил. Полки, заставленные папками, тянулись до потолка. На столе в углу тускло горела настольная лампа. Рика достала из сумки тонкие перчатки и натянула их на руки, затем подошла к шкафу, где, по словам Рышека, должны храниться списки подозреваемых в укрытии евреев.       — Где-то здесь… — шепнула себе под нос, водя пальцами по корешкам.       Рыскать в поисках нужного оказалось сложнее, чем представлялось. Метки на папках были сделаны немецким канцелярским почерком, аккуратным и угловатым. Рика перебирала их одну за другой, пока взгляд не наткнулся на слово «Juden». Сердце забилось быстрее. Она вытащила тяжёлую папку и положила на стол. Страницы были исписаны аккуратными списками: фамилии, адреса, короткие пометки. Рика ощутила, как внутри неё поднимается злость.       В этот момент за дверью послышались шаги. Замерла, пальцы сжали край папки. Сердце стучало в висках. Рика быстро захлопнула документы, спрятала их под пальто и снова проверила пистолет. Тело было готово к тому, что придётся стрелять. Дверь слегка скрипнула — и не открылась. Кто‑то прошёл мимо, не задержавшись. Рика выдохнула и вновь прислушалась: тишина вернулась.       Закрыла шкаф, выровняла его дверь, как будто здесь никто и не был. Замок провернула обратно ключом, шагнула в коридор и поспешила к своему рабочему столу. Села, положив руки на машинку, сделала вид, что продолжает печатать. Лампочка под потолком мигнула, и в этот миг Рика услышала шаги. Тарас возвращался с перекура.       — Шкода, що ти не куриш, — сказал он с лёгкой усмешкой.       Посмотрела на него, стараясь улыбнуться.       — Краще вже не травити легені, — ответила чуть нервно.       Тарас вдруг бросил взгляд на стол, потом на Рику. В его лице мелькнуло недоумение. Он что-то почуял, и Рика ощутила, как тонкая плёнка доверия, которую она терпеливо ткала с ним целые недели, треснула. Тарас говорил всегда мягко, с оттенком воодушевления, теперь же его голос был другим — настороженным.       — А… — тихо спросил он. — А що це ти там робила сама, при замкнених дверях?       Рика приложила палец к виску, будто и правда хотела пошутить, но губы не слушались.       — Нічого, — резко ответила. — Перевіряла реєстр. Шеф наказав…       Но Тарас шагнул ближе, посмотрел на её пальто, заметил, как оно странно оттопырилось на груди. Светлые глаза его сузились.       Рика чуяла, что секунды тянутся совсем уж безжалостно, струнами, что вот-вот оборвутся. Она сделала шаг назад, шепча умоляюще:       — Тараско, будь розумний, не втручайся. Тобі ж краще буде…       А Тарас вдруг взял — и рванулся к ней. В его движении не было ярости, только отчаянная решимость схватить Рику за руки и удержать.       И тогда Рика выхватила пистолет. Сухой щелчок снятия с предохранителя прозвучал громче, чем она ожидала. Тарас замер на миг, но потом двинулся вперёд, и Рика выстрелила.       Пуля ударила ему в шею. Светлые глаза распахнулись, будто не сразу поверил в случившееся. Тарас схватился за темнеющую рану, кровь забила из-под пальцев горячим потоком. Он рухнул на колени, захрипел, а затем медленно повалился на бок.       На лице Тараса застыла не злость, а лишь горечь. Рика отшатнулась, пистолет дрожал в руке. Она глотала воздух, что стал густым, как кисель, сердце билось совершенно бешенно. На секунду показалось, что слышит голос Остапа, юношеский, с того далёкого собрания, где впервые увидели Бандеру. И теперь этот мальчик ожил в лице Тараса, мешком упавшего на пол.       Рика спрятала пистолет, шагнула к окну. Кулак с силой ударил по раме, стекло разлетелось. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, заставил дрожать пальцы. За окном был второй этаж, земля внизу казалась тёмным омутом. Рика прижала папку к груди и прыгнула.       Тело пронзила боль от удара, но поднялась, спотыкаясь. Вокруг скрипел снег, уличные фонари давали мутный свет.       Из окна канцелярии уже доносились крики — кто-то услышал выстрел, кто-то заметил шум. Рика прижала ворот пальто к лицу и побежала узкой улочкой, старые дома прятали её молчаливыми свидетелями.       В груди горело: страх, вина и странная ясность. Рика знала, что больше не вернётся в ту обветшалую столовую, где, подцепляя хлебные крошки, когда-то вела разговоры с Тарасом за обедом. Бежала, не разбирая дороги, сжимая под пальто тёплую папку, будто ребёнка, которого нельзя уронить.       И Львов спал, окутанный снегом и тенью войны, а шаги Рики растворялись в его узких улочках.       Осколки стекла впивались в руки и щёку, боль была глухой, не сразу понятной, тело откладывало её про запас. Рика ускользала дворами, задыхаясь от ледяного воздуха, от крови, которая капала с ладоней на снег. Собаки где-то лаяли, но она петляла между сараями и хламом, пока не оказалась на улице Коперника. Там, в подвале, светилась узкая щель огонька.       Толкнула дверь, и ноги подкосились. Кто-то подхватил её — Рышек. Его глаза расширились, лицо перекосилось от страха и ярости одновременно. Поднял Рику на руки и понёс вниз по лестнице, несло углём и сырыми кирпичами. На столе горела лампа, рядом сидела Лиля с приготовленными бинтами.       — Рикуся, где же ты была?! Антон тебя так и не смог найти, Леон кое-как увёл за собой хвост, жив ли — не знаем… — Рышек поставил для неё стул, но не отпускал рук. Пальцы его дрожали.       — Тише, милый… — прохрипела Рика. — Я принесла…       Вытащила папку, всю в пятнах крови, и положила на стол. Лиля вскочила, подала Рышеку спирт. Сунул стакан к губам Рики, и жидкость обожгла горло, потекла горячим пламенем внутрь.       Рика закашлялась, но проглотила. Лиля ловко развязала её пальто, под ним — разорванная ткань и полосы крови. Стеклянные осколки торчали в коже, Лиля вытаскивала их пинцетом, промывала порезы спиртом. Рика кривилась, стиснув зубы, но молчала. Руки её тряслись так, что бинты Лиля едва успевала накладывать.       — Тут… все имена, — выговорила Рика, ткнула пальцем в папку. — Если найдут… всех замучают.       Рышек молча открыл картонные створки, листы зашуршали под его пальцами. Взглянул на Лилю, та кивнула.       Папку поднесли к пламени буржуйки. Бумага загорелась, задымилась, загибаясь углами, запах палёной целлюлозы наполнил подвал. Тени зашевелились по стенам, мороком ожившие.       Рику трясло всё сильнее, вцепилась в рукав Рышека, зубы стучали. В глазах плыло. Силилась сказать что-то о Тарасе, а губы не слушались. Наконец слова прорвались.       — Він… він же не ворог… він був такий, як ми… молодий… — голос её сорвался. — Я його вбила… я…       Рышек опустился рядом, крепко прижал Рику к себе. Его подбородок упёрся ей в макушку.       — Тихо. Этот хлопец заслужил. Кинулся же, дикий, сдал бы и тебя, и всех. Так что не стоит такого жалеть       — Но он просто слепо верил в своё… — прошептала, словно споря сама с собой. — Он же…       — Вера без ума — прямая смерть, — отрезал Рышек.       Рика закрыла глаза. Слёзы катились сами, горячие, будто от жара. Лиля закончила перевязку, укутала Рику в одеяло. В подвале стало тихо, только лампа потрескивала. Рика всё ещё дрожала, но усталость обрушилась каменной плитой. Веки опустились, дыхание стало ровнее.       Рика заснула прямо на плече у Рышека, ещё цепляясь за его рукав, как за спасение.       Рышек не двигался, сидел, обняв её осторожно, почти благоговейно, точно оберегал не только тело, но и то, что оставалось в её растерзанной душе. Всё глазел на тлеющие угли, где догорали страницы с именами, и, видимо, тоже понимал, что ночь эта останется с ними навсегда.       Снаружи Львов был укрыт снегом, фонари горели тускло, а по брусчатке всё ещё стучали каблуки сапог. Но в этом подвале на улице Коперника, среди душного флёра угля и спирта, среди бинтов и тёмных теней, они дышали вместе — живые, уцелевшие, и только это имело значение.