"Полароид. Фото. Мешок."

Проверка началась в тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием и еле уловимым шорохом движения. Хозяин дома действовал методично, как хирург, отстранённо, но с чёткой целью. Он начал с тех, кто вызывал наименьшие сомнения. Сначала — Евгений. Тот протянул руки без лишних слов, спокойно, почти равнодушно. Пальцы тонкие, кожа бледная, под ногтями — ничего. Ни следов земли, ни грязи, ни крови. Всё чисто, как и должно быть. Хозяин лишь кивнул. Затем проверил запястья и ладони — не было ни порезов, ни синяков. Только старая, затянувшаяся ссадина на пальце, давно забытая, будто часть прошлого, сросшегося с кожей. Следом — вдова. Она держала руки спокойно, но взгляд её дрожал. Возможно, от усталости. Под ногтями — чисто. Ладони — чуть грубые от работы, но в целом безупречные. Только тонкая линия ожога на тыльной стороне левой руки напоминала о том дне, когда плита отказалась слушаться. Хозяин не сказал ничего — просто кивнул, и она молча опустила руки. Высокий мужчина. Он, как всегда, не сдерживал эмоций: — Вот блядь, как на медосмотре. Сейчас ещё скажешь «кашляй». Но руки протянул. Они были сильные, мозолистые, широкие. Под ногтями немного пыли, но это было объяснимо — с утра помогал наводить порядок в подвале. Крови не было. Только на одной костяшке — старая корочка. — Это от того, как шкаф ебаный не пролез в дверной проём. Я ему и помог кулаком, — пояснил он, насмешливо глядя на хозяина. Тот кивнул, переходя к следующему. И вот — агрессивный мужчина. Он недовольно закатал рукава, бурча под нос ругательства. Руки у него были не в крови, нет. Но на них были многочисленные следы. Побитые костяшки, словно он часто бил по стенам, дереву, возможно — и по людям. На левой ладони — красная, свежая отметина укуса. — Это что? — спросил хозяин. — Да я это, блядь… перенервничал просто. — Он отвёл взгляд. — Сам себя кусаю, когда злость берёт. Бывает такое, да. В голосе — раздражение, смешанное с нервозностью. Он пытался держаться, но дрожь в пальцах выдавала его. Наконец — кассирша. Она сжалась, будто в страхе, что снова её упрекнут. Руки вытянула медленно, с неуверенностью. Под ногтями — всё та же грязь. Засохшая, чёрная, впитавшаяся в кожу. Но при ближайшем рассмотрении крови не было. Только пыль и остатки, возможно, земли. Хозяин присмотрелся, затем отстранился. — Что ж, — тихо произнёс он, — она вне подозрений. Кассирша облегчённо выдохнула и слабо улыбнулась: — Ха-ха… Я рада, что начала вызывать хоть каплю доверия. Но радость была недолгой. Высокий мужчина фыркнул и резко бросил: — Ты не убила гадалку, но не думай, что будет доверять тебе. Кассирша сжалась, её плечи поникли. — П-понятно… — прошептала она, потупив взгляд. Молчание повисло над комнатой, тяжёлое и густое, словно пыль, осевшая на полу. Никто не знал, кто следующий, и никто не чувствовал себя по-настоящему в безопасности. — В любом случае, я ещё не закончил, — голос хозяина был тихим, но звучал так, будто лезвие коснулось металла. — Следующие. Он повернулся к хирургу — тому самому пожилому мужчине с двойными зрачками на левом глазу, в давно обветшалом белом халате. Тот не выказывал ни капли волнения. Наоборот — поднялся из кресла с тяжёлым вздохом, будто не ожидал от жизни уже ничего, кроме таких вот унижений. — Давайте, — сказал врач, поднимая руки, будто сдаваясь не хозяину, а самому времени. Хозяин внимательно осмотрел его пальцы. Длинные, сухие, с ногтями, под которыми можно было бы ожидать пыль и время, но — они были удивительно чистыми. Ни грязи, ни крови, ни следов ожогов. Прожилки вен на тыльной стороне рук дрожали слабо, но больше никаких улик. На ладонях — старые мозоли, характерные для хирургов, привыкших держать скальпель часами. Хозяин кивнул. — Чисто. Следующей была полная женщина средних лет с выговором, при котором "что" становилось "шо", а "может" — "авось". Она подошла неторопливо, тяжело ступая, руки сжаты в кулаки. — Я, авось, ничего не сделала, шо вы на меня глядите так? Я мирная. На кухню не ходила. Я ж на диване спала, шо китаец на циновке. Она протянула руки, и хозяин поднёс их к свету. Кожа влажная, будто потела во сне, ногти короткие, неопрятные, но без намёка на кровь или следы грязи. — Просто… не следит за собой, — пробормотал он. Женщина хмыкнула: — Вот и скажи, шо я грязнуля. Шо уж теперь, повесь на меня всех убитых в округе. Хозяин промолчал. Остался один — мужчина с восхищением к солнцу. Тот, что говорил, будто свет испепеляет грех, а мир очищается. Он неохотно подошёл, его лицо озарял слабый, почти нездоровый блеск фанатика. — Я готов, — сказал он спокойно. — Но предупреждаю: у чистых намерений не остаётся следов. Даже если бы я держал в руках пламя. — Покажи руки, — коротко бросил хозяин. Тот повиновался. Его пальцы были длинные, худые, ногти обкусанные, почти до мяса. Но, к удивлению, под ними не было ничего. Чисто. Даже слишком. Хозяин нахмурился. — Чем вы их мыли? — Я… очищался, как только проснулся. Через очищение вода даёт понимание. Я всегда так делаю… — его голос звучал как проповедь, даже когда речь шла о банальном утре. — Приехали, блять… — недовольно выдохнул высокий мужчина, хлопнув ладонью по колену. — И что теперь? Подозреваемых нет? Что, все чистенькие вдруг стали? Как в рекламе мыла? Хозяин посмотрел в окно, но не видя ничего — просто давал себе время собраться. Затем сказал: — Убийца мог вполне помыть руки после убийства. К тому же убил на кухне. А там, как вы знаете, есть раковина. Тишина загустела. Все смотрели друг на друга так, будто впервые — будто только сейчас начали видеть по-настоящему. — В таком случае… — заговорил Евгений, глядя в пол, — …проверим и на другие признаки? Хозяин медленно повернул к нему голову. — У меня не остаётся вариантов, — тихо произнёс он. — Будем проверять всех. До одного. Высокий мужчина и Евгений были исключением из общего порядка проверки — и не потому, что были безупречны или вне подозрений, а потому что, несмотря на всё, вызывали доверие. Долгое пребывание в доме, участие в его жизни, действия, которыми они не раз доказывали свою человечность. Это доверие не было полным, но оно держалось — как старая нитка на пуговице: потёртая, но ещё крепкая. Первая очередь была у агрессивного мужчины. Он, как обычно, сидел, развалившись в кресле, с перекошенным от недовольства лицом. На лбу — капли пота. — Ну чё, блядь, давай, начинай свою инспекцию, — рыкнул он, резко вставая и расправляя плечи. — Щас мы все тут, сука, людей доказывать будем. Хозяин дома молча подошёл, держа блокнот и старенький «Полароид». Его лицо не выражало ничего — ни раздражения, ни усталости, ни даже любопытства. Он просто делал то, что считал необходимым. — Подними руки, — тихо приказал он. Мужчина выдохнул сквозь зубы и послушно поднял. Запах пота ударил в нос, но подмышки были чистыми с мелкрми волосками, если не считать естественной влаги и пары старых пятен на ткани. — Хорошо. Теперь зубы, — сказал хозяин. — Ещё скажи: «улыбнись, красавец»! — огрызнулся тот, но всё же разжал челюсти и продемонстрировал зубы. Кривые, с налётом, два боковых — отсутствовали, но в целом вполне человеческие. Даже слишком. Один резец был надколот, возможно, когда-то бил кулаком и неудачно попал. — Глаза, — продолжал хозяин, словно машинально. Тот закатил глаза: — Открою тебе свою душу, блядь, только не захлебнись от вдохновения. — Он поднял веки пальцами, оголив белки. Карие глаза, мутноватые от недосыпа, но вполне обычные. — Уши, — коротко. — А может тебе и ушную серу на хлеб намазать, а? — буркнул он, но послушно наклонил голову. Уши были грязноваты, в одном — тёмные пятна от старой серы, но опять же — всё в пределах человеческого. Хозяин поднял камеру. Щелчок затвора, вспышка — и маленький квадрат фотографии начал медленно проявляться. Мужчина фыркнул. — Во! Ну чё, блядь, понял, что я человек? — Почти, — спокойно отозвался хозяин. — Пока всё на это указывает. — Ох, блядь… — протянул тот, тряся головой. — Опять я злой как собака. Ненавижу всё это. Проверки, подозрения… Лучше б я, сука, в подвале жил один, с мешком гречки и ружьём. — Мы тоже не в восторге, — сказал Евгений тихо, наблюдая из угла. Пауза повисла, как тень перед бурей. Никто не улыбался. Никто не облегчён. Потому что доверие — не результат, а процесс. И он продолжался. Следующим, к кому неспешно, но неотвратимо подошёл хозяин дома, был тот самый мужчина, что всё повторял про Солнце и его очищающую силу — слегка сутулый, с торчащими коленями, в своей замасленной одежде, будто выпавший из мира, где фанатизм и безумие сплетаются в молитву. Он сидел на краю стула, словно на камне в пустыне, а его взгляд блуждал где-то выше, будто и не в комнате он вовсе, а на великом жертвенном холме, откуда Солнце наблюдает за всеми. — Ваша очередь, — ровно сказал хозяин дома. — Моя очередь уже пришла давным-давно, брат, — слабо усмехнулся мужчина. — Но коль надо по земному закону пройти, да будет так. — Глаза, — коротко сказал хозяин. Мужчина поднял голову. Евгений, что стоял рядом, чуть подался вперёд. Зрачки у того были вполне нормальные, но вот радужка… Она была насыщенно-жёлтая, почти золотая, как у старых, выцветших портретов. В первый момент это выглядело почти красиво. Почти. Но потом Евгений заметил, как точно такой же оттенок бывает у больных желтухой. Слишком неестественно. Слишком «солнечно». — Так всегда было? — спросил он. — С тех пор, как Солнце явилось в своём истинном ликовании. Оно прошлось по мне, и я прозрел, — мужчина говорил с лёгкой дрожью в голосе, как будто на исповеди. Хозяин кивнул, хотя что-либо внятное это объяснение не давало. Он продолжил. — Откройте рот. Мужчина повиновался. Два передних зуба отсутствовали, но остальные — удивительно целые, хоть и с жёлтым налётом. На удивление, не было ни гнили, ни следов крови, что при его виде казалось маловероятным. — Не чистите? — Чищу душу. А зубы… пивом поласкаю. Хорошо помогает. Дух Солнца в каждом глотке. Евгений нахмурился. — Простите, вы зубы пивом моете? — Пена — святость, брат. Она не хуже священной воды, — он улыбнулся, и отсутствие зубов сделало его выражение лица особенно… искажённым. Хозяин только слегка повёл бровью, как бы отмечая, что вопросов стало больше, чем ответов. — Подмышки, — коротко. Мужчина расстегнул пуговицы и приподнял обе руки. Запах стоял стойкий, приторный. Волосы под мышками были густые, спутанные, местами с остатками старого пота. Но ничего криминального. — Уши. Тот наклонил голову. В ушах было много серы — густой, почти засохшей. Хозяин не прокомментировал, но отметил про себя. — Фото, — сказал он. Снова щелчок полароида. Карточка медленно вышла из щели, заблестела белым, потом начала заполняться изображением. На снимке мужчина вышел… нормально. Да, несимметричный, лоб морщинист, глаза слегка врозь, но никакой аномалии. Просто обычный — странный, но, кажется, живой человек. Или почти живой. — Всё? — спросил он. — Всё, — коротко ответил хозяин. — Тогда позвольте вернуться к своему посту у окна. Я там молюсь по утрам. Солнце скоро войдёт в зенит — оно должно видеть преданность. Он ушёл, тяжело ступая, оставляя за собой запах старого пива, пота и чего-то неуловимого — возможно, фанатизма. Евгений проводил его взглядом и тихо пробормотал: — Я уже сам не знаю, кто из нас ненормальный. — Я нормальный, — буркнул высокий мужчина, поудобнее устраиваясь на подлокотнике дивана, которое давно уже считал своим. Его голос прозвучал неуверенно-глухо, будто прошёл через слой пыли и усталости, как будто он сам не был до конца уверен в своих словах, но упрямо держался за них, как за последнюю сухую ветку в заболоченном лесу. — Ну и ты тоже. Евгений чуть заметно повёл уголком рта — не в улыбке, скорее в чём-то похожем на признание. Они стояли в стороне, наблюдая, как хозяин дома с осторожной методичностью перебирает записи, пытаясь нацарапать в блокноте что-то вроде списка: «Кто проверен. Кто — нет. Кто странный. Кто — ещё страннее». Бумага дрожала в его руках, и пальцы были перепачканы в сером карандаше, словно он часами рисовал, а не записывал чью-то судьбу. Евгений перевёл взгляд на высокого мужчину. Тот вытянул свои длинные ноги, почесал живот сквозь рубашку, потом зевнул, громко, почти вызывающе, как будто хотел доказать: «Смотрите, я человек. Усталый, раздражённый, но человек». В его лице, несмотря на рубленые черты, опухшие веки и острые ключицы, было что-то удивительно простое. Прямолинейное. Настоящее. — Да уж, — пробормотал Евгений, будто отвечая мыслям, а не словам. — Если и есть кто-то нормальный в этом доме, то, наверное, именно такие, как ты. — Да ну нахер, — отмахнулся тот. — Я ж псих, Женёк. Тебе же сами гости бы, наверное, орден вручили за то, что со мной сидишь. Иногда аж себя боюсь. Бью стены, ору. Но знаешь, что скажу? Он поднял палец, будто собирался выдать великую истину, но потом лишь хмыкнул и опустил руку. — Лучше быть психом, чем тем, кто прячется за вежливостью, а внутри пустой. У таких, по-моему, и души нет. Только улыбка, натянутая, как маска. А у меня хоть злость — живая. Евгений кивнул. В этих словах было что-то, что резонировало с его собственной сутью. Он, чьё лицо редко выражало что-либо кроме тени мыслей, вдруг почувствовал, что всё же жив. Сидит здесь, слушает, и даже — чувствует. Хоть что-то. — Не знаю, кто из нас нормальный, — медленно сказал он. — Но если нас обоих сочли бы ненормальными, то, наверное, мы всё делаем правильно. Высокий мужчина хмыкнул, будто что-то понял, но отвечать не стал. Только вытянул руку, хлопнул Евгения по плечу — сильно, но без злобы, по-свойски. Женщина с говором сидела на жёстком деревянном стуле, покачиваясь вперёд-назад, словно пытаясь сбросить с себя невидимую тяжесть. На её круглом лице застыла смесь обиды и тревоги, как будто проверка была личным оскорблением, а не вынужденной мерой в условиях паранойи и страха. — Шо, вы меня прям всю сейчас будете осматривать? — фыркнула она, глядя на хозяина дома исподлобья. — Я ж с добром пришла, авось приюта искала, а тут, понимаешь, как на допросе. — Это ненадолго, — холодно сказал хозяин, закатывая рукава. — Просто будь честной. — Та шо мне скрывать-то, — пробормотала она, вытаскивая из-за пояса края рубашки и расправляя юбку, словно собиралась к доктору на приём. Для начала — подмышки. Женщина недовольно поморщилась, но подчинилась. Под тканью пахло потом и усталостью, на коже — небритость, волоски, но ничего не выдающееся. Просто человек, давно не имевший доступа к душу. — Ну, я ж говорила. Улица — не курорт. Тоже мне, нюхачи нашлись, — бурчала она. Зубы. Когда она открыла рот, запах был резкий, не свежий, но зубы были в относительно нормальном состоянии, пусть и жёлтые, с парой сколов. Один передний слегка шатался, но это больше говорило о возрасте, чем о чём-то подозрительном. — Полощу каждый вечер, — заявила она, гордо. — Солью и водой. Бабка моя так делала, шо и до девяноста дожила. Теперь — глаза. Тут хозяин нахмурился. Белки были красноватые, с сетью лопнувших капилляров, а сами зрачки казались чуть тусклее, чем у других. Он задержал взгляд. — Это от болячки, шо с детства, — объяснила она, замечая его сомнение. — Я, как понервничаю, так у меня и вены лопаются. Давление, знаете ли, и вот это всё. — Бумаги есть? — сухо спросил хозяин. — А куда вы думали, шо я их с собой на шею повешу? Потерялись, когда дом мой забрали. Я шо — из тех, кто в порядке? Хозяин дома нахмурился и встряхнул полароид. Он поднял его к глазам, нажал на кнопку съёмки — щелчок, характерное жужжание… но пленка так и не выехала. Ни снимка, ни треска механизма, ничего. Только тишина. — Что за черт, — сказал он и опустил камеру. — Отличный момент, блядь. — Ой, блять, ну конечно! — язвительно буркнул высокий мужчина, откидываясь на спинку стула. — Как только дело доходит до странных, подозрительных баб, так техника сразу "почему-то" ломается. Совпадение, конечно. — Да я, может, его слишком часто использовал, — попытался оправдаться хозяин, но в голосе его сквозила раздражённость. Он снова нажал на кнопку, дернул камеру сбоку, даже приоткрыл заднюю крышку, проверил кассету — всё было на месте. Только механизм молчал, как будто испугался момента. — Могу потом посмотреть и починить его, — вдруг произнёс Евгений, немного неуверенно, но с ноткой решимости в голосе. Он сделал шаг вперёд и вытянул руку. — Я в детстве разбирал одну такую штуку, правда, она была попроще. Хозяин на секунду задумался, потом молча передал ему полароид. Евгений аккуратно взял камеру, словно предмет, наполненный чем-то более хрупким, чем стекло. Он опустил её себе на ладони, провёл пальцами по корпусу, словно пытаясь почувствовать, где в ней дыхание ещё не умерло. — Только аккуратно, — буркнул хозяин. — Не сломай окончательно. — Постараюсь. Тем временем женщина с говором, чья фотография так и не вышла, неловко ёрзала на стуле. Казалось, она вся сжалась, будто сама виновата в поломке. — Шо ж вы на меня так смотрите? Я шо, током её шарахнула, или чо? — проговорила она, пряча руки в складках юбки. — Я ж говорила, шо я нормальная. Это просто техника ваша, авось, старая... Хозяин ничего не ответил. Его лицо, вечно угрюмое, теперь стало ещё мрачнее. Сомнения, как густой туман, медленно начинали опускаться на всех присутствующих. Ночь в доме опустилась тихо, как одеяло из пыли и недосказанности. Все, кто мог, уснули — кто-то с тяжестью на сердце, кто-то с напряжением в мышцах. Никто не чувствовал себя в безопасности, даже за закрытыми дверями. Даже рядом друг с другом. Евгений сидел на кухне один, на скрипучем деревянном стуле, ссутулившись над столом, на котором лежал злополучный полароид. Тусклая лампа под потолком отбрасывала на стены расплывчатые тени, и лицо Евгения, обычно такое бесстрастное, теперь было почти зловеще сосредоточенным. Лоб, чуть сморщенный от напряжения, отражал дрожащий свет, а тени от ресниц падали глубоко на щёки. Он открыл заднюю крышку камеры снова, осторожно, как будто боялся разбудить зверя. Проверил кассету — цела. Снова нажал на кнопку спуска — ничего. Полароид по-прежнему молчал, как будто замер от страха в самый неподходящий момент. Он взял плоскую отвёртку — ту, что нашёл в ящике под раковиной, и аккуратно начал откручивать винты на боковой панели. Пальцы дрожали чуть сильнее, чем обычно, но не от страха. От усталости. От холода, в который его вечно бросало, несмотря на лето. Шарф уже вернулся к нему, и он сидел, плотно укутанный, но всё равно не согревался. Панель подалась, и он увидел внутренности камеры. Шестерёнки, проводки, микросхемы — всё в пыли и плёнке времени. Он зацепил тонкую пружинку и подтянул её, немного почистил контакт, затем проверил подачу питания. Казалось, где-то произошёл сбой в соединении, возможно — окисление. Он аккуратно пошевелил шлейфы, протёр их уголком своего пальто. — Давай... — шепнул он, будто уговаривая полароид быть полезным. — Только не сейчас ломайся. Он закрыл крышку, вставил обратно кассету, проверил заряд — вроде всё должно работать. Щёлкнул рычажком включения. Тишина. А потом — еле слышный, робкий треск механизма. Машинка жизни, замершая на сутки, вдруг подала голос — как ребёнок, пробуждающийся от наркоза. Лампочка загорелась тускло, но стабильно. Евгений снова нажал на кнопку. Фото не вышло. Но механизм хотя бы ожил. Он слабо выдохнул и откинулся на спинку стула. Глаза устремились в потолок, но мысли его были где-то совсем не здесь. В тех людях, что спят за стеной. В гадалке, труп которой ещё не остыл в его памяти. В кассирше. В маньяке, что, возможно, ходит среди них. А может... в нём самом. Он снова посмотрел на камеру. — Ну, давай, — сказал он, словно другу. — Мы с тобой ещё найдём, кто врет. За окном была ночь. И впервые за долгое время в этой тишине было меньше покоя, чем в любом крике. Евгений нахмурился и вновь склонился над полароидом. Тот стоял на столе, как будто в ожидании следующей команды — старенький, потрёпанный, но словно оживший под руками, наконец-то готовый снова выполнять свою простую, но важную задачу. Евгений аккуратно, неторопливо, точно часовщик, начал проверять объектив. Открыл корпус, продувал пыль, протирал маленькие линзы уголком своего рукава, выравнивал небольшие выступы, аккуратно поправляя внутреннюю пластину кассеты. Работал молча, с той сосредоточенной серьёзностью, с какой другой бы зашивал рану. — Так, посмотрим, как ты работаешь… — пробормотал он, слегка выдохнув, словно ожидая, что и камера вздохнёт в ответ. Он поднял её, но не стал всматриваться в видоискатель. Просто машинально направил объектив в сторону двери, ведущей в коридор, и нажал на спуск. Механизм щёлкнул, негромко, но так, что в тишине кухни звук показался почти оглушительным. Полароид загудел, выпуская фотографию, которая медленно выехала из щели, словно выдох тайн. Евгений положил её на стол. Несколько секунд наблюдал, как изображение проявляется — постепенно, с призрачной нерешительностью, как будто сама реальность сомневается, стоит ли ей открываться. И вот — кадр стал чётче. Он замер. На фотографии был коридор. Дверь. Всё, как и должно быть. Но рядом с дверью… тёмное пятно. Нет — не пятно. Фигура. Как будто человек, но расплывчатый, словно сделан из дыма. Изображение дрожит, как будто человек шевелится, но ведь это снимок, это невозможно. Голова — будто в пол-оборота. Лицо неразличимо. Ни глаз, ни рта — только смазанное месиво, словно его специально стёрли. Плечи перекошены, руки вытянуты к двери. Не к камере. К двери. Евгений резко поднял глаза и уставился в тот самый угол кухни, где была сделана фотография. Пусто. Абсолютно пусто. Ни тени, ни движения. Только тишина и звук собственного дыхания, ставший неожиданно громким. — Что за чёрт… — прошептал он и снова перевёл взгляд на снимок. Его пальцы непроизвольно сжались на краях фотографии, но он не разорвал её, лишь прижал ближе к глазам, всматриваясь. Он выпрямился, подошёл к месту, откуда сделал снимок, как будто надеясь, что найдёт на полу след, отпечаток, хоть что-то. Но пол был пуст — только старый скрип в досках и бледное пятно света от лампочки. Он вновь посмотрел на фото. — Там же никого нет… — тихо сказал он, но голос его был неуверенным. Он вдруг ощутил знакомый укол холода — не просто внутренний, а физический. Как будто в комнате стало холоднее. Пальцы затекли. Сердце будто бы сжалось. И тогда он впервые за долгое время почувствовал настоящий страх. Не тот, что заставляет бежать. А тот, что заставляет стоять неподвижно, не дышать, словно любая резкая реакция — это приглашение. Позвать это нечто к себе. Он убрал снимок в карман куртки, как будто опасаясь, что если оставить его на виду — кто-то вернётся за ним. Потом — выключил свет, как будто это способ прервать разговор. И молча вышел из кухни, тихо притворив за собой дверь. Евгений шёл по тусклому коридору, освещённому лишь приглушённым жёлтым светом от старой лампы на потолке. Дом спал, но в этой тишине каждое его движение казалось громким. Доски скрипели под ногами, как будто шептались о чём-то за его спиной. Он только сделал шаг от кухни, как вдруг услышал. Шорох. Негромкий, как будто кто-то нечаянно задел штору или прошёлся босыми ступнями по пыли. Затем — еле уловимые шаги. Быстрые, но неровные. Словно кто-то не хотел, чтобы его услышали… и всё же был недостаточно осторожен. Он остановился. Мгновенно. Всё внутри сжалось. Плечи напряглись. Глаза сузились. В груди кольнуло. Он медленно обернулся, но там — ничего. Пустой коридор, затянутый сумраком. Только тени от дверных проёмов и старая вешалка на стене, похожая в полумраке на согнувшуюся фигуру. Но... не просто так. Он чувствовал. Спинным мозгом, кожей. За ним кто-то есть. Он не закричал и не отшатнулся — нет. Просто сделал шаг в сторону и одновременно резко развернулся, вытаскивая из-за пояса отвёртку, которой только что чинил полароид. Остриё взметнулось вперёд, как клинок. Готов. Быстро. Холодно. — Эй, эй, блядь, Женёк! Ты чё?! Голос прозвучал с неожиданной близости, и Евгений чуть не вонзил отвёртку в источник. Тень оказалась человеком. Тот отшатнулся, руки вверх, лицо перекошено от испуга. Это был высокий мужчина. Он моргнул, переводя дыхание, а потом выругался: — Называется, поссать сходил, чуть во второй раз не захотел! Ты, блядь, нормальный вообще? Евгений, тяжело дыша, опустил руку с отвёрткой. — Ты крадёшься, как мышь в кладовке. Что я должен был подумать? — Так, блядь, Женёк, мы в доме, а не в окопе. Или у тебя паранойя ещё хуже, чем у гадалки? Он отступил на шаг, всё ещё сжимая куртку на груди. Видимо, действительно испугался. Евгений же стоял, медленно убирая отвёртку в карман. Он ничего не ответил сразу. Только обернулся ещё раз на тёмный коридор — там всё было по-прежнему тихо. Но внутри тревога не ушла. Тень. Шаги. Или… он сам себе это придумал? Или это было не человек. И точно не высокий мужчина. Он ничего не сказал. Только прошёл мимо и направился к гостиной. Но теперь — шаги его были осторожнее. Рука продолжала держать карман, где лежала отвёртка. — Ты сейчас бледнее, чем обычно, — сказал высокий мужчина, прищурившись, словно пытаясь рассмотреть тон кожи Евгения в полумраке. Евгений, всё ещё напряжённый, с неровным дыханием, медленно обернулся, прислонившись плечом к дверному косяку. Свет из кухни освещал только половину его лица, оставляя вторую в тени. Зрачки, как всегда, узкие и холодные, будто у пресмыкающегося. Но сейчас — даже они казались каким-то образом испуганными. — Ещё бы, — хрипло выдохнул он. — Белый свет чуть не увидел. Он попытался усмехнуться, но уголки губ лишь чуть дрогнули, будто от судороги. В его голосе прозвучал знакомый сарказм, но не тот, что звучал обычно. Этот был сухим, вялым, натянутым, как дрожащая струна. — Рано тебе ещё, — отозвался высокий, подходя ближе и облокачиваясь на стену рядом. Его силуэт возвышался, как тень от дерева на рассвете — неровный, угловатый, неуютный. — Мы и так тут еле держимся. Если ты навернёшься, кто нам мозги-то будет вправлять? Я? — Надеюсь, — выдохнул Женя, не глядя на него. — Только вот не уверен, что теперь уснуть смогу. Он провёл рукой по лицу, пощёлкал пальцами — будто пытался согнать онемение. Пальцы были ледяные, даже для него. Сердце всё ещё билось чуть чаще, чем нужно, а в груди будто осела капля ртути — тяжёлая, металлическая, тревожная. — Вот и отлично, — буркнул высокий. — Будь на стороже. Не хватало нам, чтобы ещё кого-то прибили. Евгений посмотрел на него краем глаза, в котором теплился усталый блеск. Не осуждение, не страх — а скорее, тонкое понимание, где-то между отчаянием и иронией. — Как будто я умею иначе. — Вот и хорошо, — кивнул высокий, и уже уходя, добавил: — Будешь спать — подвинь плед. А то опять всю ночь на сквозняке, холодный как дохлый сом. Женя не ответил. Он остался стоять у стены, глядя в пустой коридор, где минуты назад слышал шорохи. В руке по-прежнему лежала отвёртка. Не как оружие. Как напоминание. Высокий мужчина ещё раз скосил взгляд на Евгения — тот по-прежнему стоял в тени у стены, словно часть обстановки, чужеродный и неподвижный. Свет кухни позади мерцал тускло, как больничная лампа — слабый, выцветший, не способный ни прогреть, ни успокоить. — Давай, пойдём, — негромко сказал высокий, с неожиданной мягкостью в голосе. — А то мне самому не по себе стало. В его словах прозвучало не просто предложение, а нечто большее — желание не оставаться одному в этом слишком тихом, слишком глухом доме. Тишина после ночной тревоги теперь ощущалась не как покой, а как засада. Евгений кивнул с лёгкой задержкой, словно не сразу понял, что обращаются к нему. Он двинулся с места, медленно, будто отлепляясь от стены. Пальто его бесшумно скользило по телу, как саван. Он шёл почти неслышно, по-прежнему сжав в пальцах отвёртку, будто всё ещё не мог от неё избавиться. Высокий мужчина первым ступил в коридор, напрягая слух и вглядываясь в тёмные углы, как зверь, чующий хищника. Евгений шёл следом, сдерживая каждый шаг, чтобы не разбудить спящих — но, может, и потому, что сердце всё ещё било тревогу в груди. Когда они вошли в гостиную, первым делом оба взглядом проверили девочку — она спала, свернувшись под пледом, одна косичка растрепалась, упав на щёку. В этом безмятежном сне было нечто болезненно-невинное, почти кощунственное на фоне всего, что творилось вокруг. — Слава богу, — пробормотал высокий. Евгений опустился на край дивана, где когда-то играл с ней в «дурака». Отвёртку он положил на стол, рядом с лампой, и сцепил пальцы в замок, как будто таким образом можно было собрать себя обратно из осколков. Высокий устроился в своём привычном кресле и, прежде чем закрыть глаза, бросил через плечо: — Если опять кого-то ебнут, обещай, что разбудишь. — Обещаю, — тихо ответил Женя, но сам в это не верил. Он не знал, от чего его знобит сильнее — от холода, страха или предчувствия. Но он знал, что ночь ещё не закончилась. Высокий мужчина не стал долго церемониться — стоило ему устроиться на полу у дивана, как он распластался на старом ковре, подложив под голову локоть, и тяжело вздохнул. Почти мгновенно, будто выключили рубильник, дыхание его выровнялось, стало ровным, глубоким. В полумраке комнаты его длинные конечности казались странно изогнутыми, как у насекомого, но он выглядел мирно — так спят только те, кто умеет отключаться от всего мира одним щелчком в голове. Женя остался сидеть. Он не мог себе позволить такой роскоши — не сейчас, не в этой тишине, не при этих обстоятельствах. Он устроился на полу у стены, вытянув ноги, спина — ровная, напряжённая — опиралась на холодную штукатурку. Пальцы рук теребили край рукава пальто. Больше для успокоения, чем по необходимости. Перед ним была дверь. Он смотрел на неё, не мигая, как сторожевой пёс. Узкая полоска света из коридора отсвечивала внизу, тонкая, ровная. И если вдруг эта линия дрогнет… если тень пересечёт её — он увидит. В голове стучала мысль, настойчивая, монотонная: «Никто не войдёт. Никто. Нет. Точно нет». Но с каждой минутой эта уверенность была всё менее прочной. Он пытался отогнать её — ту липкую, вязкую тревогу, что вползала под кожу. Тишина в доме была почти мёртвой, нарушаемая лишь редкими шорохами: скрипом дерева, вздохами снов. Женя обвёл взглядом комнату — девочка всё так же спала на диване, свернувшись калачиком. Плед сбился, и одна тонкая нога в носке лежала на подушке. Вид у неё был такой беззащитный, что в груди кольнуло. Женя снова посмотрел на дверь. Не мигнул. Не оторвал взгляда. Никто не войдёт. Нет. Но что-то внутри уже готовилось к тому, что она всё-таки откроется. Женя не заметил, как его глаза закрылись. Будто бы кто-то выключил мир одним взмахом руки — без зевка, без предупреждения. Один миг он следил за дверью, в следующий — соскальзывал в темноту, где уже не было тревог, только вязкое забытьё. Но недолго. Утро началось с вопля. Резкого, надрывного, словно ломали стекло. — АААААА!!! — пронеслось по дому, пронзая тишину, как раскалённая игла. Женя резко очнулся. Сердце ухнуло в пятки, тело среагировало быстрее, чем разум — он вскочил с пола, опираясь рукой о стену, резко глотая воздух. Плевать, что затекли ноги. Плевать, что перед глазами миг на миг темнело. Это был голос девочки. Она кричала. Он сорвался с места, вбежал в коридор — за ним уже шаги: высокий мужчина в одной рубашке, с растрёпанными волосами, вдова с дрожащими руками. Они не сговаривались, просто двигались — как кровь к ране. Крик шёл из кухни. Женя влетел туда первым — и замер. Девочка стояла у стола, вцепившись руками в подоконник, дрожащая. Лицо её было белым, как мука, глаза — расширены, слёзы уже текли по щекам. Она не могла больше закричать, только хрипела, будто пыталась выдохнуть ужас наружу. А ужас был. На полу, ближе к холодильнику, лежал тот самый агрессивный мужчина. Он был... разорван. Не просто убит — его тело напоминало мешок с отбросами, как будто его били долго, и с яростью, и с ненавистью. Грудь проломлена, шея под неловким углом, рука — словно оторвана, но всё ещё держалась на тонкой связке. Его лицо… уже нельзя было назвать лицом. Только отпечаток боли, навсегда вмерзший в разбитое мясо. Воздух вонял медным — кровь уже запекалась, растекаясь по кафельному полу жирными пятнами. — …Сука… — выдохнул высокий мужчина. — Опять… опять это… Женя стоял, не двигаясь. Его глаза смотрели на тело, но в голове звенело одно: Снова. Это снова произошло. И уже не оставалось надежды, что это было случайностью. Он перевёл взгляд на девочку. Она не отрываясь смотрела на труп, будто не могла отвести глаз. Женя медленно подошёл и, не говоря ни слова, опустился на одно колено рядом, обнял её за плечи, прижимая к себе. — Всё хорошо, — соврал он почти беззвучно. — Всё хорошо, милая. Ты в безопасности. Он не знал, правда это или нет. Но нужно было что-то сказать. Хоть что-то, чтобы голос не затерялся в новой волне ужаса. — Мы в жопе! — рявкнул высокий мужчина, отпрянув от кухонного проёма, где тело агрессивного мужчины всё ещё лежало, будто издевательский символ того, как глубоко они погружаются во мрак. — В полной жопе! — повторил он, уже оглядываясь на остальных, на стены, как будто ожидал, что они начнут замыкаться, сдавливать. — Не поднимай панику, — сказала вдова тихо, но с неожиданной твёрдостью, от которой едва слышный голос прорезался, как нож. — Ребёнок и так напуган. — Вы издеваетесь, блядь?! — огрызнулся мужчина, хватаясь за волосы. Он шагал по кухне туда-сюда, будто был зверем в клетке, которой становился весь дом. — Кого ещё тут должны разорвать на куски, чтобы вы перестали шептаться, как в церкви?! Это уже второй за три дня! Кто следующий?! Женя молчал. Его ладонь всё ещё сжимала плечо девочки, которую он аккуратно прижимал к себе, будто она могла вот-вот рассыпаться. Взгляд его был стеклянным, но под ним бурлило — не паника, нет. Что-то глубже. Холоднее. Как будто очередная трещина появилась в его и без того расколотом мире. Он смотрел на висок у мужчины, который шагал перед ним — и пытался сосредоточиться, не дать себе провалиться в крик вместе с ним. — Хватит... — хрипло произнёс он. — Просто... хватит. — Чего хватит, Женёк?! — повернулся к нему тот, глаза налитые. — Ты думаешь, мы это просто переживём?! Нас тут всех перебьют, пока мы смотрим на друг друга и думаем, кто первый сорвётся! — А если уже сорвался? — спокойно спросил Женя. Мужчина отшатнулся, как от пощёчины. В комнате воцарилась тишина. Даже девочка шевельнулась — как будто почувствовала, что что-то изменилось. И действительно, что-то встало на зыбкий край. Паника напирала на стены, как вода за дамбой. И стоило ей прорваться — всех смоет. — Хотя бы в этот раз кто-то слышал что-то или видел подозрительное? — мрачно спросил хозяин дома, когда появился в дверях кухни. Он выглядел так, будто не спал вовсе — или если и спал, то во сне гнался за кем-то сквозь кошмар, который только продолжился наяву. Комната была наполнена зловещей, тягучей тишиной. Все молчали. Кто-то опустил голову, кто-то просто застыл, прикрывая ладонями рот. Лишь Евгений сделал шаг вперёд — как будто шел против ледяного ветра. — Я… — начал он, хрипло прочищая горло. — Я был на кухне. Починял полароид. Вроде удалось — камера заработала. И я решил проверить её… Сделал снимок. Не глядя, просто наугад. Он замолчал на миг. Пальцы машинально потянулись к внутреннему карману пальто. Плотная ткань чуть шуршала под напряжённым дыханием комнаты. Он достал снимок — мятый, уже немного потёртый по краям, но изображение всё ещё отчётливо проступало в блеклых тонах. — Вот, — просто сказал он, протягивая фотографию хозяину. Тот взял снимок осторожно, как будто боялся, что он может обжечь пальцы. Наклонился к свету из окна и прищурился. На снимке была дверь кухни. Ровно та, что вела в тёмный коридор. И в дверном проёме — неясное месиво. Силуэт. Человекообразный, но размытый, как будто испачканный грязью и искажённый движением. Будто кто-то стоял и наблюдал за ним в тот самый момент, когда он нажал на кнопку. Но никого тогда не было. Никого, кроме него. — Что за… — прошептал хозяин. Он повернулся к Евгению. — Ты уверен, что никого не видел? — Да. — Женя кивнул. — Сразу посмотрел в ту сторону — там пусто. Потом… услышал шорох. Шаги. Кто-то стоял за моей спиной. — И? — вмешался высокий мужчина, нахмурившись. — Это был ты, — глухо ответил Евгений, даже не взглянув на него. — Ты вернулся с… туалета. Тот вздохнул и почесал затылок: — Блядь. И я ещё обиделся, что ты в меня почти отвёрткой не пырнул. Хозяин дома ещё раз посмотрел на фото. Его лицо ничего не выражало, но глаза стали тяжелее, как будто груз под веками усилился. — По крайней мере мы точно поняли, что это… не человек. Так человек не выходит на снимке, — произнёс он. — Гость. — тихо сказала вдова. Хозяин кивнул едва заметно. — И если верить этой фотографии, то он здесь. С нами. Уже давно. — Мы умрём, да? — спросила девочка. Голос её был тише шороха, но отчётливо прозвучал в оглушающей тишине. Она стояла рядом с Евгением, прижавшись к его ноге, словно цепляясь за него как за якорь в бушующем море. Глаза её, обычно живые и наполненные любопытством, теперь были потускневшими, будто в них гас свет. Евгений не сразу ответил. Он опустил взгляд на её тонкие пальцы, сжимающие его брюки, и на её бледное лицо, наполовину скрытое тенью. Он чувствовал, как поднимается в горле тяжёлый ком. Как подступает то самое чувство — знакомое, ледяное, неотвратимое. Ему было тяжело врать. Всегда. Он не умел делать ложь красивой, особенно перед теми, кто заслуживает правды. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Посмотрел ей в глаза. — Я… — выдохнул он. — Я не знаю. Эти слова прозвучали медленно, осторожно, будто он выбирал каждую букву с опаской. Девочка на секунду замерла, а потом крепче вцепилась в его руку. Он почувствовал, как её ладошка дрожит. И вместе с этим — как дрожит что-то в нём самом. — Не слушай его, — раздался рядом голос высокого мужчины, хрипловатый, но решительный. — Всё заебись будет. Он подошёл, сел прямо на пол, по-своему неуклюже обнял девочку за плечи. Та уткнулась в него, всхлипывая. Его взгляд пересёкся с Евгением — не осуждающий, не злой. Скорее, сочувствующий. Или даже просящий. — Если говорить им, что всё плохо, они быстрее сломаются, — прошептал он, едва слышно, только для Евгения. — А если держать их — может, выживем. Евгений отвёл взгляд. Да, он знал это. Но говорить «всё будет хорошо» — для него это было как ходить босиком по осколкам. Он чувствовал себя виноватым даже в том, что не может соврать ради утешения. Он погладил девочку по голове, её тонкие волосы были тёплыми, мягкими. Как у человека. Настоящего. Живого. И всё равно — что-то холодное сидело в груди, не отпуская. — Чёрт возьми, теперь снова убираться, — с тихим раздражением выдохнул хозяин дома, глядя на окровавленное тело, растянувшееся неподалёку от входа на кухню. Голос его был утомлённым, будто устал не только физически, но и душой — от всего происходящего, от бессмысленного кошмара, в который превратилась жизнь. Евгений стоял чуть поодаль, неподвижно, сдержанно. Его взгляд скользнул по запёкшейся крови, растёкшейся неровным пятном по полу, затем — по лицу мёртвого мужчины, в котором теперь застыла не ярость, а нечто иное… Озадаченность. Будто он так и не понял, за что. — Ну хули поделать, давай помогу, — отозвался высокий мужчина, уже закатывая рукава. Он сделал шаг вперёд и, на миг окинув взглядом Евгения, добавил с усмешкой: — А ты, Женёк? Крови не боишься? Евгений не сразу ответил. Он медленно перевёл на него глаза. Его лицо оставалось всё таким же спокойным, почти равнодушным, как маска, и только зрачки — вертикальные, как у ящерицы, — чуть расширились, выдавая нечто иное, глубокое, напряжённое. — Боюсь не её, — наконец сказал он хрипловато. — Боюсь, что начну привыкать. Высокий мужчина на мгновение замолчал. Кажется, хотел отшутиться, как обычно, но взгляд Евгения не располагал к веселью. Он снова стал серьёзен. Кивнул. — Понимаю. Но кто-то должен это делать. Иначе тут в скором времени не дом будет, а мясной склад. Хозяин дома уже стащил с гвоздя мешок и начал молча раскладывать в него тряпки и перчатки. Было видно, как пальцы его чуть дрожат, хоть он и пытался это скрыть. Всё происходящее давило на него как плита. Евгений всё ещё стоял, глядя на тело. Он не отворачивался. Не морщился. Но в глазах была пустота — как у человека, который видел такое не в первый раз. И, может, не в последний. — Ладно, — сказал он чуть тише. — Я помогу. Просто скажи, с чего начать. Хозяин дома бросил на него короткий взгляд, молча кивнул, и трое мужчин — в тишине, нарушаемой лишь шорохом пакета и шелестом ткани — снова начали уборку. Как будто всё происходящее — было частью какой-то новой, извращённой рутины. На кухне пропахло кровью. Нечто резкое, металлическое, будто сама сталь плавилась на огне. Он въедался в нос, в подкладку одежды, в стены и даже, казалось, в кожу. Пол покрыт алыми разводами, местами уже засохшими, местами — всё ещё влажными. Кровь растеклась под столом, залила ножку табурета, пропитала тряпичную салфетку, что кто-то уронил ещё вчера. На этот раз не было истерик, не было паники — только глухая, почти звериная усталость, смешанная с обречённостью. Хозяин дома накинул перчатки — тёмные, хозяйственные, но растянутые от частого использования. Его движения были точны, но замедленны, как у человека, который делает это не впервые. Он подхватил тело агрессивного мужчины за подмышки, и с глухим звуком волочения потащил к заранее расстеленной плёнке. Плечи мертвеца хрустнули при движении — глухо, будто треснула старая мебель. Высокий мужчина, кряхтя, сел на корточки и стал вытирать пол. Он давил тряпкой так, будто хотел стереть не только кровь, но и само событие, сам факт убийства. Шаркая, размазывая, отжимая в ведро багряную жижу. — Как будто мажу пол томатным соком, а запах будто консервами испорченными воняет... — проворчал он, выпрямляясь, чтобы размять спину. Пот катился по его вискам, но он не останавливался. Евгений, в отличие от остальных, двигался почти бесшумно. Он стащил с вешалки швабру и аккуратно, выверенными движениями стал очищать пространство вдоль плинтусов. Его лицо было, как всегда, непроницаемым. Только в глазах — тонкая тень чего-то, что невозможно было назвать словами. Он не вздрагивал от пятен, не отводил взгляд, не морщился от вони. Просто работал. Словно вычерпывал эту ночь из памяти — мазок за мазком. — Сюда плёнку подложи, Женёк, — кивнул хозяин, запечатывая труп в мешок. — Этой ночью унесу. Только чтоб девочка не увидела. — Понял. — Евгений поднёс плёнку, аккуратно подогнул края, словно заботился о чём-то живом. Поймал себя на этом движении и отпрянул. Сердце сжалось на миг. Высокий мужчина тем временем уже подчищал стены — кровь, судя по всему, брызнула до самого выключателя. Он ворчал, матерился сквозь зубы, но не останавливался. Мешок с телом зашуршал по полу. Хозяин аккуратно отставил его в угол кухни, накрыв плотным покрывалом. На случай, если кто-то войдёт. На случай, если снова придётся притворяться, что всё нормально. Когда последняя капля крови была стерта с плитки, когда тряпки отжаты и вода в ведре стала мутно-коричневой, они все молча опустились на табуреты, каждый занятый своими мыслями. Тишина висела над ними, как потолок, готовый обрушиться. Мешок с телом лежал в углу кухни, словно забытый, как сломанная мебель, от которой пока не избавились только потому, что не было времени — или моральных сил. Воздух всё ещё хранил в себе тёплый запах крови и химии, привкус резины от перчаток, глухую тягучую усталость. Хозяин дома вытер лоб предплечьем, стянул перчатки и положил их на стол — те шлёпнулись с влажным звуком. Он молча опустился на стул, крякнув от боли в пояснице. Глаза его были подёрнуты серостью, как будто он не спал несколько ночей подряд. Возможно, так и было. Высокий мужчина швырнул грязную тряпку в ведро, сел напротив и, откинувшись назад, уставился в потолок. На нём засохли пятна — старые, от прошлых протечек, но сегодня казалось, что даже потолок дышит этим страхом, копит на себе следы всех смертей, случившихся в доме. — Всё... — буркнул он, — теперь у нас в холодильнике пара банок и мешок с трупом. Отличное, блядь, утро. Евгений не смеялся. Он не поднял бровей, не отреагировал ни словом. Просто сел рядом с хозяином, чуть поодаль. Его движения были тихими, как у человека, не желающего потревожить сам воздух. Он сжал руки в замок, положил их на колени. Глаза — пустые, выгоревшие, смотрели сквозь кухонное окно на грязное небо. Оно уже светлело, но солнце всё ещё пряталось за мутной пеленой. — Не верится, что это стало нормой, — произнёс хозяин, не глядя ни на кого. — Это не норма, — тихо ответил Евгений. — Это просто... больше никто не удивляется. — Это и пугает, — добавил высокий мужчина. — Не то что убили. А то что мы сидим тут, как будто просто курицу разделали. И думаем, что жрать на обед. На несколько мгновений повисла тишина. Скрип табурета, капанье воды из плохо закрученного крана, сквозняк, качнувший плёнку, прикрывавшую мешок. Евгений вдруг поднял глаза и сказал: — Я не помню, когда в последний раз ел и не думал, что кто-то может умереть до вечера. — А я не помню, когда в последний раз ел, не деля еду на "мне" и "на всякий случай, если опять придётся хоронить", — буркнул высокий мужчина. — Нам не жить так долго, чтобы привыкнуть... но, похоже, мы уже привыкли, — заключил хозяин дома. Он вздохнул и встал, налил себе воды в стакан. — Остальным пока ничего. Пусть думают, что у нас всё под контролем. — А у нас не под контролем? — спросил Евгений, всё так же не глядя на них. — Женёк, мы только что утрамбовали мешок с убитым человеком в угол. Думаешь, это и есть контроль? Высокий мужчина усмехнулся, но без злости, скорее с горечью. Потом потянулся за чаем — чай был вчерашний, горький, но тёплый. В этот момент это казалось уже чем-то почти добрым. — Ну... хоть не мы в мешке. Пока, — пробормотал он. И все трое замолчали, каждый погружённый в своё. А мешок в углу напоминал: они ещё здесь. Но, возможно, не надолго. Евгений сидел, опершись локтями на стол, и смотрел на собственные ладони, словно ища на них ответ, которого не было. Пальцы дрожали едва заметно, будто под кожей текла не кровь, а ледяная вода. Плечи были сгорблены, как у человека, на которого навалили не только усталость, но и вину. — Если бы я тогда не уснул… — сказал он вполголоса, будто это была мысль, вырвавшаяся случайно. Высокий мужчина чуть повернул голову. Хозяин дома, уже стоящий у раковины, застыл на секунду с кружкой в руках. — Я ведь... чувствовал, что не стоит. Бдительность — последнее, что у нас есть. Но всё равно… — продолжил Евгений, не отрывая взгляда от своих рук. — Закрыл глаза всего на минуту. Или мне так казалось. А утром — крик, тело, кровь. Опять. Он говорил негромко, но каждый его звук будто разрезал воздух. На кухне снова стало тихо, даже капли больше не падали — кран, как назло, замолчал, оставив им тишину, в которой слова звучали особенно горько. — Женёк… — начал было высокий мужчина, но Евгений лишь медленно покачал головой, не давая продолжить. — Это я виноват, — произнёс он, устало. — Каждый раз, когда кто-то умирает, всё ближе ощущение, что я просто проморгал момент. Я ведь обещал, что буду на стороже. Обещал себе. Обещал... девочке. Всем. И что в итоге? — Ты не бог, Женя, — сказал хозяин дома глухо. — Мы тут все держимся на соплях и панике. Даже если бы не уснул — кто знает, что бы случилось. Может, тебя бы прикончили первым. — Может, — кивнул Евгений, — но тогда хотя бы было бы понятно. А так… Не знаешь, когда следующий. Не знаешь — ты ли он. Или ты виноват, что не удержал. Не помог. Не предугадал. Он замолчал, стиснул зубы. Лицо было всё тем же — каменное, неподвижное, как всегда, но глаза выдавали: в глубине этого неподвижного лица происходила буря, которую невозможно было выразить обычной мимикой. Высокий мужчина поднялся со стула и положил руку Евгению на плечо. Просто и крепко, как делают те, кто не умеет говорить утешений, но хочет, чтобы тот понял: он не один. — В следующий раз я не усну, — добавил Евгений чуть позже. — Даже если глаза будут гореть, даже если пальцы замёрзнут до чёрта. Я не позволю… не позволю снова. — И я не позволю, — сказал высокий мужчина. — Мы не позволим, — произнёс хозяин дома и допил свою воду. — Потому что если мы начнём сыпаться по одному — они победили. Высокий мужчина откинулся на спинку стула, скрипнув деревяшками, и посмотрел на остальных с неожиданно серьёзным выражением лица. Взгляд его был уставшим, как у того, кто слишком много раз просыпался от криков — и чьё сознание начинало путать звуки реальности с эхом страха, застрявшего под кожей. — Тогда давай втроём не спать, — сказал он, глядя сперва на Евгения, затем на хозяина дома. — Так честнее. А то чё будет Женёк за всех отдуваться? Слова прозвучали резко, с характерной для него хрипотцой, но в них не было злости. Скорее, в них был вызов. Не к спору — к ответственности. И ещё что-то… что-то не до конца озвученное, но осязаемое — чувство, которое, может, и не назовёшь дружбой, но оно тянулось изнутри, как корень из земли, даже если почва была сухой и каменистой. Евгений чуть поднял голову. Его глаза всё ещё были тусклыми, уставшими, но в них на секунду мелькнуло что-то — удивление, может быть. Или то слабое, почти забытое ощущение, что кто-то рядом действительно не хочет, чтобы ты умер. Хозяин дома молча тёр переносицу, словно это могло выжечь головную боль, накопившуюся за последние сутки. Он выглядел так, будто его выжимали по капле: ночь за ночью, смерть за смертью. Но всё же поднял глаза и кивнул. — Правильно, — сказал он негромко. — Один уснул — кто-то умер. Дежурство втроём — наш единственный шанс. Хотя бы на время. Пока не начнём друг друга убивать от усталости. — Ну, нас это не пугает, — усмехнулся высокий мужчина. — Я раньше вообще сутки в хлам бухал, а потом ещё шёл работать на стройку. Выдержим. — Это… немного другое, — пробормотал Евгений, слабо улыбнувшись. — Там хотя бы никто не пытался тебе вскрыть горло посреди ночи. — Ну, смотря на кого напивался, — пожал плечами высокий. — Были и такие, что потом в драке пытались вилкой глаз вынуть. Так что привычка не спать — вещь полезная. Хозяин дома ничего не ответил, но уже встал, потянулся, и его спина хрустнула, как сухое дерево. Он выглянул в сторону коридора — тень девочки мелькнула за приоткрытой дверью его спальни. Она всё ещё была там. Жива. Это уже что-то. — Тогда договорились, — сказал он наконец. — Сегодня втроём. По очереди будем пить чай, кофе, что угодно. Один уснёт — двое поднимут. — Или дадут подзатыльник, — хмыкнул высокий. — Только попробуй, — слабо сказал Евгений. Трое мужчин, каждый со своими страхами, историями и следами на теле и душе, молча переглянулись. Ничего не говорили. Не было нужды. В мире, где никто не знал, кого убьют следующим, возможность держаться друг за друга — пусть и без объятий, без сентиментальности, — была самым ценным, что у них осталось.