"Я выжил, но зачем?"

Ночь была густой, как скисшее молоко — тягучая, тревожная. Сквозь занавески не пробивался ни один луч света, будто и луна отказалась смотреть на этот дом. Время шло мучительно медленно, и каждый скрип старого паркета под мебелью, каждый вздох спящего тела отзывался в груди, как удар колокола. Трое мужчин, три стража на краю истощения, сидели в гостиной, окружённые напряжением, словно невидимой проволокой. Евгений устроился на краю дивана, где, свернувшись калачиком под пледом, мирно посапывала девочка. Он даже не касался её, чтобы не потревожить — только иногда, почти невольно, взгляд скользил по её тонкому лицу, убеждаясь: дышит, спит. Сам он не двигался, не шевелился. Сидел, словно вплавленный в обивку дивана, спина напряжена, руки сжаты, будто в любой момент должен сорваться с места. Глаза не отрывались от входной двери — тёмной, молчаливой, но подозрительно зловещей. Он знал, что за ней может быть всё, что угодно. Он знал, что в любую секунду кто-то может попытаться войти. И это нечто будет уже не человеком. Высокий мужчина раскинулся в кресле, но его поза обманчива. Несмотря на полурасслабленное положение, глаза оставались открытыми, взгляд метался по комнате. Он хмурился, поглядывая то на Евгения, то на вдову, которая, несмотря на всё, уснула, поджав под себя ноги и прижавшись к подлокотнику кресла. Хозяин дома же выбрал себе самый неудобный и тревожный пост — на полу, у стены, в дальнем углу гостиной. Он сидел, прислонившись к обоям, будто искал в них хоть какое-то убежище, но в его руках было настоящее. Ружьё. Он держал его не просто крепко — пальцы вцепились в дерево и металл так, что побелели костяшки. Взгляд его был тяжёл, почти стеклянный: он не столько смотрел на дверь, сколько в саму суть ночи, в бездну, что могла шагнуть через порог в любой момент. Тишина держала комнату в напряжённом равновесии. Только дыхание девочки и слабое потрескивание старой батареи напоминали, что время всё же идёт. Часы в прихожей не тикали — батарейка села ещё в прошлом месяце. С тех пор здесь всё будто застыло. Внезапно: — Женёк, — хрипло, почти шёпотом сказал высокий мужчина. — Моргни хотя бы. Евгений не сразу понял, что обращаются к нему. Его глаза были так широко раскрыты, что казалось — он забыл, как закрывать их. Он моргнул. Один раз. Затем второй. Голова чуть дёрнулась, будто его вынырнули из транса. — Я... я в порядке, — тихо ответил он, но голос его звучал, как старый ржавый нож по стеклу. — Не сдохни на ходу, — буркнул высокий. — А то я ж не врач, не воскресить. Да и хирург где-то хер знает где. — Не сдохну, — коротко бросил Евгений. Они снова замолчали. Только ночь внимала их немому ожиданию. Всё было зыбко. Слишком спокойно. И в этом спокойствии таилась угроза — как в затишье перед пожаром. Высокий мужчина откинулся в кресле, заложив руки за голову и устало вздохнув — так, будто в нём сидел целый день, а не считанные часы. Тяжесть тишины давила на плечи, на грудь, на мысли. Его пальцы нервно поигрывали швом на спинке кресла, а глаза, блуждая по потолку, будто искали в пятнах и трещинках хоть какой-то смысл, хоть что-то, что не связано с этой серой, пропитанной страхом реальностью. — Эх… — выдохнул он с тяжестью, похожей на вздох умирающего. — Как же его не хватает, блядь. Евгений, сидевший рядом на диване, почти механически перевёл взгляд на него. Щека его опиралась о спинку, глаза налились сухостью — не от слёз, а от усталости и слишком долгого бодрствования. — Ты о чём? — спросил он без особого интереса, почти на автомате, но всё же с долей участия. Его голос звучал тихо, сипло, будто от долгого молчания. — Пива, блядь, — хмыкнул высокий. — Обычного холодного пива. В бутылке, чтоб запотевшей. Понимаешь? С оранжевой этикеткой. Такую чтоб открыл, а оттуда пшшш — и ты такой: «Вот оно. Вот за что стоит жить». Он говорил с расстановкой, почти с благоговением, как священник — о таинстве, как будто вспоминал не просто вкус напитка, а ощущение мира, который больше не существует. — Даже не напиться хочется, — продолжил он, проводя ладонью по лицу. — А просто почувствовать, как горло охлаждается. Как на секунду забываешь обо всём: и про гостей, и про выстрелы, и про грёбаное солнце, что как будто сам бог-истребитель стал. Просто сидишь, и ты — живой. Понимаешь? Евгений кивнул. Он и правда понимал. Пусть не пиво, пусть совсем другое, но чувство это — да, до боли знакомое. Что-то простое, бытовое, мимолётное, — то, что делает человека человеком. Сейчас же всё такое казалось роскошью. Он тихо произнёс: — Я бы не отказался от горячего чая. С лимоном. Без сахара. Горького. Чтобы обжигал губы, зато знал бы, что ты дышишь, что у тебя горло живое, а не горит от страха. Высокий мужчина усмехнулся. — Да ты романтик, Женёк. Ещё пару таких речей — и начну думать, что ты действительно не гость. — А ты сомневался? — Постоянно, брат. Постоянно. Но ты всё равно свой. Слова прозвучали неожиданно серьёзно. И Евгений замолчал. Не потому что не знал, что ответить, а потому что это был тот редкий случай, когда говорить не нужно. Достаточно было просто сидеть. Вместе. В тишине. В ожидании нового утра — пусть даже с трупом. — А стихи как-то пробовал писать? — вдруг спросил высокий мужчина, оторвавшись от задумчивого рассматривания потолка и повернув голову к Евгению. Тот чуть приподнял бровь — совсем чуть-чуть, настолько, насколько позволяла его вечно маскообразная мимика. В уголках глаз мелькнуло лёгкое недоумение. — А? — выдохнул он, словно вопрос прозвучал на иностранном языке, и он всё ещё пытается перевести. — Ну вот, началась опять твоя болтовня, — буркнул из тени голос хозяина дома. Он по-прежнему сидел в углу, опершись спиной о стену, а его руки всё так же сжимали ружьё, как будто это был единственный способ удержаться на краю рассудка. — Хватит трепаться, будто на лавочке у подъезда. Не забывай, почему мы тут сидим. Высокий мужчина скосил на него глаза, но не обиделся. Лишь махнул рукой и фыркнул: — Да ладно тебе. Что теперь, молчать, что ли? Я как будто на похоронах какой-то бабки, честное слово. Жутко. Мёртво. А ведь мы ещё живы — вот и болтаю, чтоб не забыть, как это. Ну так о чём я… Ах да, — он снова повернулся к Жене. — Так писал, Женёк? Евгений, сидевший на диване, всё ещё не отвечал. Он тихо сглотнул, будто внутри него что-то пошевелилось. В груди, под слоем свитера, куртки, шарфа — там, где должно было быть тепло, — было всё так же холодно. Но вопрос почему-то задел. Не потому что был важен. А потому что был... неуместен. В хорошем смысле. — Писал, — наконец тихо сказал он, будто боялся, что признание само по себе нарушит хрупкое равновесие в комнате. Высокий мужчина удивлённо уставился на него: — Да ладно?! И чё, прям рифма и всё такое? Евгений пожал плечами: — Иногда рифма. Иногда — просто строчки. Когда совсем не знал, что делать с собой. Писал — и как будто немного легче. — Это как? — Как будто мысли — не у тебя в голове, а на бумаге. И ты можешь их разглядывать со стороны. Как будто ты — не ты. И это... — он замолчал, подбирая слово, — помогает. — Ну нихера себе, — хмыкнул высокий. — А я думал, ты только по стенам скользишь и греешься от шуток. Слышь, прочти чё-нибудь потом. Если не убьют к утру, конечно. — Если не убьют, — отозвался Евгений с едва уловимой улыбкой. Почти призрачной, но настоящей. А хозяин дома всё так же сидел в углу и молчал, но в глазах его мелькнуло что-то — не раздражение, не усталость… Возможно, редкое, мимолётное уважение. Или просто тень воспоминания. Того, что когда-то и он был не только сторожем с ружьём, но и человеком. — А секс у тебя был? — неожиданно, с почти детской непосредственностью спросил высокий мужчина, поигрывая пальцами на коленях и глядя в сторону, будто мимоходом выкинул реплику, не придавая ей значения. В комнате повисла тяжёлая пауза. Евгений медленно повернул к нему голову. Он не сразу отреагировал — будто не расслышал или не поверил, что вопрос действительно прозвучал. Его взгляд, уставший и выцветший, стал чуть жёстче, губы сжались. Затем он глубоко вдохнул — как перед погружением в холодную воду. Хозяин дома, всё так же сидевший в углу с ружьём, вздохнул и прикрыл глаза. — Да ешь твою мать, — буркнул он с раздражением. — Нахрена тебе это знать? Да и ребёнок рядом с ним. Услышит ещё. Он кивнул на девочку, мирно свернувшуюся на диване в пледе. Её дыхание было ровным, ресницы слегка дрожали, как у тех, кто спит на грани сновидений и пробуждения. — Да спит она, — отмахнулся высокий. — Ну чё, Женёк? Колись. Раз стишки писал, значит, пытался кадрить кого-то. Признавайся. — Это всё, что ты можешь придумать, чтобы не уснуть? — устало спросил Евгений, не повышая голоса. Он говорил почти шёпотом, как будто каждое слово проходило через лёд внутри него. — Ну, а что? Когда ещё поговорим, если не при очередной угрозе быть сожранными, убитыми или... — он осёкся, — ну, ты понял. Расслабься, я ж не осуждаю. Мне просто интересно. Евгений посмотрел на свои руки. Пальцы были сцеплены, суставы чуть побелели от напряжения. Он выдохнул, медленно, беззвучно. Глаза у него были тяжёлые, как после долгой дороги. — Было, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, но глухо, как будто он говорил из другого помещения. — Но это было давно. И... неправильно. — Неправильно? — переспросил высокий с искренним удивлением. — Она, типа, была замужем? — Нет. Просто... — Женя замолчал, потом прикрыл глаза на секунду. — Просто всё пошло не так. Я не тот человек, к которому привыкаешь. Я — тот, кого терпишь. Или стороной обходишь. — Ну ты загнул. — Высокий почесал затылок. — Ты хоть раз с ней гулял? Дарил цветы? — Я не умею в такие вещи. Понимаешь? Люди... они хотят, чтобы ты был тёплым. А я — холодный. Всегда был. — Ну, может, ты не тот, кто цветы дарит, зато тот, кто, ну… греет собой. Шарфами хотя бы. — Высокий усмехнулся, подмигнув, и, похоже, был доволен собой. Евгений едва заметно усмехнулся. Почти незаметно. Но это была настоящая усмешка. Грустная. Тихая. Настоящая. — Спасибо, — сказал он просто. — Ты ещё размер члена спроси, — тихо буркнул хозяин дома, не открывая глаз. Его голос прозвучал глухо, с хрипотцой, будто он вот-вот уснёт, но раздражение в нём сквозило явственно. Высокий мужчина усмехнулся и откинулся в кресле, скрестив руки на груди. — Да ладно вам, ну что вы как старые бабки... Разговорились чуток, воздух разрядили, — пробормотал он с лёгкой ухмылкой. — А то сидим как в склепе, где даже пауки боятся дышать. Хозяин чуть приоткрыл один глаз и посмотрел в его сторону. В темноте его взгляд казался тусклым, но цепким, как у хищника, лениво следящего за добычей. — Тут и так каждую ночь кого-то убивают, — сказал он спокойно, но тяжело. — Не удивлюсь, если следующей ты будешь шуткой кого-то бесить перед тем, как тебе перережут горло. Наступила короткая тишина. В ней слышалось только редкое потрескивание пола от старости и дыхание девочки на диване. Высокий мужчина сглотнул. Усмешка чуть поблекла. — Ладно, ладно, понял. Без анатомических уточнений, — буркнул он и почесал шею. — Просто... когда молчишь слишком долго, мысли лезут всякие. Хуже, чем мои шутки. — Вот и не пускай их, — отозвался Евгений, не отрывая взгляда от двери. Он сидел, словно врос в неё глазами. Будто если отведёт взгляд — что-то проскользнёт. — Шутки не всегда спасают. Иногда они... маскируют страх. А страх, знаешь ли, воняет. — Ну, спасибо, блядь, — пробормотал высокий, вытянув ноги и положив голову на спинку кресла. — Тепло, уютно, прямо как в морге. Хозяин дома фыркнул, на этот раз с большей долей иронии, и поднёс ружьё ближе к груди, будто обнимал его. — Тогда спи, пока можешь, шутник. Потом станет ещё тише. А в тишине, как ты знаешь, всякая дрянь и шевелится. Высокий мужчина шумно выдохнул и вытянул ноги вперёд, сцепив руки на животе. Его взгляд на мгновение потерял насмешливость, сменившись чем-то почти тоскливым. — Ну ладно, блядь, — сказал он, откидываясь глубже в кресло. — Давайте без негатива и подобных разговоров. Не хочу, чтобы последним, что я услышал перед смертью, был разбор члена или гробовая тишина. Вот если всё закончится хорошо… — он замолчал на секунду, будто впервые в жизни задал себе этот вопрос. — Что вы будете делать? Евгений, не отрывавший взгляда от двери, чуть заметно повёл бровью. Пальцы на его коленях нервно дёрнулись, словно он хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать. Молчал несколько секунд, прежде чем заговорить. — Не знаю, — ответил он глухо. — Иногда мне кажется, я вообще никогда не знал, что делать дальше. Даже когда всё было... ну, почти нормально. — Он чуть ссутулился, натянув рукава пальто на руки, будто пытался спрятаться в собственную оболочку. — Может, уеду куда-нибудь. Может в жаркое место. А то тут, как в холодильнике. — Ты и так выглядишь, как человек, живущий в холодильнике, — буркнул хозяин дома, не открывая глаз. Он сидел в углу, крепко прижав ружьё к груди, и говорил вполголоса, почти с усталостью. — А я... если честно, я бы просто начал всё сначала. Построил бы какой-нибудь сарай. Сделал бы маленький сад. Чтобы никто не лез. Ни КЧС, ни сумасшедшие. Ни ты, шутник. — Ну, извините, батя, что нарушаю ваш монашеский дзен, — хмыкнул высокий мужчина. — А я... — он на мгновение задумался, почесал подбородок. — Хочу снова с кем-нибудь выпить. В баре. С музыкой. И не бояться, что меня по пути домой грохнет какое-то солнцелюбивое чмо. А потом... — он чуть улыбнулся — может, заведу собаку. Или двух. Кто знает, может, даже поженюсь. Если кто-то рискнёт, конечно. — Удачи с этим, — усмехнулся Евгений. — Ты же всех распугаешь до свадьбы. — Так может, и к лучшему. Зато честно. Они замолчали. Тишина снова села на плечи, тяжёлая, вязкая. Девочка на диване ворочалась во сне, уткнувшись в край подушки, а вдова, сжавшись в кресле у стены, спала чутко, будто одним ухом всё же слушая. — Хорошо бы дожить, — сказал Евгений тихо, больше себе, чем кому-то. Хозяин дома не ответил, лишь слегка сжал приклад ружья. — Ну ладно, блядь, — пробормотал высокий мужчина, поднимая руки, как бы призывая к перемирию, — давайте без негатива и подобных разговоров. Хватит про трупы, секс, страхи и прочее. Ужасов и так хватает. Вот если всё закончится хорошо... что вы будете делать? Вопрос повис в воздухе. Тёплый, будто покрытый пылью мечтаний, которые никто не смел трогать. Несколько секунд все молчали, неуверенные, стоит ли трогать эту зыбкую тему — «если всё закончится». Это было почти кощунственно. Почти нелепо. Евгений оторвался от двери. Его взгляд потух, как будто уголь, погасший от дождя. Он чуть привёл плечи вперёд, будто им стало тяжелее. Ответ родился не сразу. — Даже и не знаю, — выдохнул он наконец, и в голосе его было странное, почти детское чувство — робкое, далёкое. — Может… перееду куда-нибудь. Начну жизнь с чистого листа. Высокий мужчина хмыкнул, но не насмешливо. Просто чтобы заполнить паузу. Он чуть наклонился вперёд, уставился в сторону окна, за которым темнота будто дышала — густая, мокрая, глядящая прямо в душу. — С нами хотя бы связь держать будешь? — спросил он вдруг. Не уверенно. Без поддёвки. Почти искренне. Евгений повернул к нему голову. Лицо у него всё ещё оставалось бесстрастным, будто выточенным из воска. Но в глазах что-то дрогнуло — искра, память, тоска. Или, может быть, всего понемногу. — Если выживем, — ответил он тихо, но с какой-то тяжестью, — то, наверное, да. Высокий мужчина сжал губы, качнул головой. — Ну и ладно, — пробормотал он, и на лице его скользнула неуверенная улыбка. — Мы ж теперь почти как семья. Только, блядь, без бабушки с пирогами и собакой. Хозяин дома, до этого молчавший, слегка скосил на них глаза. — Семья, в которой каждый второй с ружьём под подушкой, — усмехнулся он, горько. — Ну да, в каком-то смысле. — Лучше такая, чем вообще никакой, — отозвался Евгений, и сам не понял, почему эти слова так больно отдались где-то внутри груди. Взгляд высокого мужчины медленно скользнул по комнате — по стенам, потерявшим прежний уют, по старому ковру, что лежал теперь криво, с заломами, как измятый лист бумаги... И наконец — на девочку, свернувшуюся клубочком на диване. Она тихо посапывала во сне, поджав ноги и крепко вцепившись пальчиками в край пледа. Её тонкие плечи чуть подрагивали от дыхания. Свет ночника выхватывал мягкие контуры её лица, и в тусклом свете она казалась почти призраком из старого, потёртого сна. Высокий мужчина долго смотрел на неё. Морщины у глаз углубились. Он сглотнул. — Вот с ней чё будет, блядь, — сказал он вдруг. Голос его не был ни грубым, ни сердитым. В нём прозвучала странная, почти неуместная в этом доме вещь — мягкость. — Жалко… Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, словно клуб дыма. Он не смотрел больше ни на кого, только на неё. В его лице не было насмешки, в голосе — ни капли прежней бравады. Только тень какого-то смутного страха, сдержанного мужского отчаяния. Может, именно того, о котором обычно не говорят вслух. Евгений молча следил за ним. Он чувствовал — что бы он сейчас ни сказал, всё прозвучит неправильно. Он мог бы согласиться, мог бы пошутить или как-то отвлечь… Но что можно сказать, когда и сам не знаешь, доживёт ли она хотя бы до следующей недели? Хозяин дома тоже не вмешивался. Он сидел молча, с опущенным ружьём и усталым взглядом. Только скосил глаза на девочку, и в этом взгляде была странная смесь вины и беспомощности. Как у человека, который знает, что обещал кому-то безопасность — и теперь не уверен, сдержит ли её. — Я бы хотел верить, что всё с ней будет нормально, — тихо сказал Евгений. Не для того, чтобы дать надежду. Просто потому что надо было что-то сказать. — Она сильная. Высокий мужчина медленно кивнул, но не отводил взгляда. — Слишком сильная, для ребёнка, — пробормотал он. — Это, блядь, даже хуже. Высокий мужчина откинул голову назад, уставившись в потолок, будто в той пустой, потемневшей высоте был какой-то ответ. Пальцы его всё ещё сцеплены на животе, но ногти нервно впивались в ткань рубашки. Вздохнул — коротко, тихо, с едва заметной дрожью в груди. Потом посмотрел на Евгения, прищурившись. — Может, будешь её опекуном? — проговорил он глухо, без давления, но как будто вытащил эти слова из самого нутра, неуверенно. — Она к тебе привязалась. Евгений будто не сразу понял, что обращаются к нему. Он медленно отвёл взгляд от двери и перевёл его на спящую девочку. Мягкое дыхание, приоткрытый рот, детская ладошка на щеке… Странно, как легко она засыпала рядом с ними, с их ружьями, их страхами, их грязными полами и непросыхающим страхом смерти. Он опустил глаза. Рука медленно скользнула к колену, кулак сжался. — Да я за собой-то следить не способен, — тихо ответил он, не поднимая взгляда. — Что уж о ребёнке говорить… В голосе его не было злости, не было иронии, даже привычного сарказма. Только усталость. И будто проскользнуло что-то похожее на боль. — К тому же, наверняка родственники её найдутся, — добавил он, но прозвучало это как-то неубедительно. Словно сам знал, что врёт. Или надеется на чудо, которого не будет. Высокий мужчина сдвинул брови, посмотрел на него пристальнее. — А если не найдутся? Евгений не ответил сразу. Он снова посмотрел на девочку — и на этот раз чуть дольше. Что-то в его взгляде изменилось. Он будто присматривался к ней, как к загадке, которую не мог разгадать. Или как к кому-то, кого боялся впустить слишком близко. Он вспомнил, как она вцепилась в его руку, когда был второй труп. Как прижалась к его ноге и задала тот вопрос, на который он не знал ответа. И как вернулась к нему же за утешением, будто он мог его дать. — …Если не найдутся, — медленно проговорил он, — тогда… тогда посмотрим. — Посмотрим? — Я не могу пообещать, — прошептал Евгений, и в этом шепоте было больше правды, чем в любой клятве. — Я просто… не хочу ей врать. Ни ей, ни себе. Высокий мужчина не стал настаивать. Он кивнул — неуверенно, но с пониманием. Потом снова откинул голову назад, закрыл глаза и прошептал: — Всё равно ты ей ближе всех… Хоть ты и отрицаешь это, Женёк. Евгений чуть улыбнулся. Совсем чуть. И в этой едва заметной улыбке было не облегчение, а скорее — горькое примирение. С тем, что кто-то в этом доме всё-таки может на него рассчитывать. Даже если он сам ещё не готов. Так они просидели до самого утра. Ни шороха, ни скрипа, ни чьего-то тяжелого дыхания в ночи — всё словно вымерло. Гулкая тишина, будто дом, пропитанный страхом и кровью, наконец-то выдохнул. Когда первые слабые лучи тусклого, искажённого солнца начали просачиваться сквозь щели между занавесками, хозяин дома, не выдержав, дремотно уронил голову на грудь. Его пальцы, всё ещё сжимающие ружьё, ослабли. Высокий мужчина на кресле заснул почти в ту же секунду — с тяжёлым выдохом, как будто в него больше не было сил держаться. Евгений же остался сидеть. Глаза его были открыты, но в них стояло молчание, не свойственное обычной усталости. Сон, как всегда, предал его. Он медленно встал, стараясь не разбудить девочку, чьё дыхание, ровное и лёгкое, будто бы охраняло всё это хрупкое утро. Оглядевшись, Женя поправил ворот куртки и шагнул прочь из гостиной. Что-то в груди щемило — словно тревога не исчезла, а просто затаилась. Сначала он направился к кладовке. Открыл дверь осторожно, с лёгким скрипом, который отозвался в сердце звоном. Кассирша спала на полу, свернувшись в клубок, прижавшись к самому углу, будто хотела исчезнуть. Щёки в пыли, волосы растрёпаны, взгляд скрыт веками. Живая. Но Женя не спешил уходить. Он достал полароид, прищурился и наощупь навёл на неё объектив. Мягкий щелчок, затвор, треск пластика — и белый прямоугольник вылез из устройства, начав медленно проявляться у него в пальцах. Он ждал. Когда изображение проступило — сердце кольнуло. Фото было… размытым. Искажённым. Тени расплывались, как в водовороте, будто лицо её не могло быть поймано объективом. Как и в прошлый раз. Он смотрел на снимок долго, будто желая вырвать из тумана хоть крупицу истины. Всё указывало на то, что она гость. И всё же… в ней не было агрессии. Ни капли. Только страх. Беспомощность. Евгений убрал снимок в карман, закрыл кладовку и пошёл дальше. Следующей была дверь в туалет. Он толкнул её осторожно. Там, на разложенном старом коврике, спали хирург и мужчина, преклоняющийся перед солнцем. Один — свернувшись, другой — с раскрытым ртом, бормоча что-то о светлом будущем, сквозь зубы. Ни следа крови, ни признака тревоги. Женя вновь достал полароид. Ещё один снимок. Фото вышло нормальным: слегка тёмное, слегка перекошенное — но лица были чёткими. Людскими. Обычными. Снят сон, но не суть. Он вдохнул глубже и направился в кабинет. Там, как он помнил, спала та самая женщина — полная, в возрасте, говорящая «шо» и «авось», с натужной искренностью и усталостью мира в голосе. Её поселили подальше от остальных — не из недоверия, скорее из-за нехватки места. Дверь приоткрылась с лёгким скрипом. Женя шагнул внутрь. Она спала на старом кресле, голову подперев рукой, ртом приоткрытым. На коленях плед, на подлокотнике валялась пустая кружка. В комнате пахло валерьянкой, пылью и чем-то… обыденным. Человеческим. Он достал камеру, поднял её на уровень глаз, не включая вспышку, нажал на кнопку. Снимок выехал. Евгений не спешил смотреть. Он стоял, вслушиваясь в себя. Когда фото проявилось, у него по спине медленно пробежал холодок. Снова размыто. Границы искажены, контуры расплылись, как будто объектив отказывался воспринимать её как часть обычной реальности. Будто в ней — или рядом с ней — было что-то чужое, отторгаемое самой материей. Евгений застыл. В горле пересохло. Второе размытое фото за утро. Он взглянул на женщину. Спит. Но теперь в его голове уже звучал тихий, упрямый, настойчивый голос: Это не может быть совпадением. Он сжал снимок в пальцах, стиснул зубы, глубоко вдохнул, чтобы подавить накатывающее чувство паники. Из комнаты Женя хотел выскользнуть, как тень. Он сжал снимки в кулаке, подбирая шаги по скрипучим половицам, стараясь не дышать громко, не будить зверя, что, как оказалось, спит не рядом, а внутри. Его руки дрожали — ещё бы. Одно дело подозрения. Совсем другое — подтверждение. Он был почти у двери… Как вдруг что-то мёртвое и ледяное обвилось вокруг его лодыжки. Он даже не успел вскрикнуть, как тело резко дёрнуло вверх. Полет головы, сердце в горле — и вот он уже вверх ногами в воздухе, как дохлая кукла, свисает, царапая воздух руками. Висит. Над полом. Как в кошмаре. Рука, удлинённая, неестественная, как гибкий костлявый хлыст, тянулась от женщины с говором. Лицо её вытянулось, глаза поблёскивали зловещим жёлтым светом в темноте комнаты, а губы растянулись в липкой усмешке. — Шо ляпнешь — умрёшь мучительно, — проскрипела она, и в голосе не осталось ни человеческого. Только гниль. Евгений попытался вывернуться, но нога была сжата, как в тисках. Он дёрнулся — потолок закружился. Сердце колотилось, как у пойманного зверя. Неужели всё? Он уже собирался закричать, когда… — Нет! Отстань от Жени! — раздался отчаянный, хриплый голос. В дверном проёме стояла девочка. Распатланная, босиком. Лицо её было искажено ужасом и гневом. Она вскинула руки и метнула первый, что попалось — керамическую чашку принадлежащая кому-то из взрослых. Бросила точно в голову монстра. Глухой хруст. Женя рухнул на пол с тяжёлым грохотом. Ребра болезненно хрустнули, но воздух вернулся в лёгкие. Он закашлялся, отползя назад на локтях, глядя, как существо — уже не женщина — дёргается, поворачивая к нему голову в странном, судорожном движении. Послышался топот. В комнату вбежали хозяин дома и высокий мужчина — босые, в майках, с лицами напряжёнными от резкого пробуждения. — На хуй, в сторону! Голос хозяина был холоден и резок, как сталь. Не колеблясь, он поднял ружьё. Гость — или что бы это ни было — едва успел развернуться. Плечи вытянулись, руки хлестнули в стороны, как змеи. Прогремел выстрел. Вспышка осветила комнату. Женя зажмурился, а потом почувствовал, как что-то липкое плеснулось ему на лицо. Гость дёрнулся, зашатался и повалился на спину, уже с нормальными — слишком человеческими — чертами, искажёнными судорогой. Несколько секунд никто не говорил. Только тяжёлое дыхание. Только хрип девушки, только учащённое, судорожное пыхтение высокого мужчины. — Это… это был гость… — наконец выдохнул Евгений, отнимая дрожащую ладонь от лица. — Теперь точно. Хозяин молчал, опуская оружие. В его глазах не было триумфа. Только опустошение. А девочка… девочка дрожала в дверном проёме, прижавшись к косяку. Евгений посмотрел на неё и с усилием поднялся, пошёл к ней. — Ты в порядке? — прошептал он. Она кивнула и… обняла его, уткнувшись лбом в его грудь. — Я не дам, чтобы тебя съели. И Евгений понял: если бы не она… его бы уже не было. Высокий мужчина тяжело дышал, опираясь на дверной косяк, всё ещё сжимая в пальцах ручку ножа, прихваченного на всякий случай по пути. На его лбу выступил пот, несмотря на ночную прохладу, а глаза, обычно насмешливые, теперь были полны тревоги. Он всматривался в силуэт Евгения, всё ещё полустоявшего, полусидящего на полу, в лунном свете, где таинственные тени играли на его лице, делая и без того бледную кожу почти мраморной. — Ты не ранен? — спросил он, голос прозвучал глухо, будто прорываясь сквозь ком в горле. Евгений приподнял голову. Несколько мгновений он просто смотрел перед собой, не отвечая, будто слова доходили до него с задержкой, как в тумане. Его глаза были широко раскрыты, в них всё ещё плескался недавний ужас — он словно продолжал падать, даже стоя на полу. Потом он медленно выдохнул, качнул головой. — Нет… вроде нет, — голос был хриплым. Он провёл рукой по лицу, размазывая по щеке капли — кровь или пот, он сам не был уверен. — Упал неудачно, но... цел. Думаю, цел. Высокий мужчина подошёл ближе, наклонился. Убедившись, что у друга нет заметных ран, облегчённо выдохнул. — Сука… — выдохнул он, присаживаясь рядом, — ещё чуть-чуть, и я бы проснулся от того, как тебя уносят по частям. Он скосил взгляд на мёртвое тело той, что недавно была женщиной. Теперь её черты казались чужими. Как маска, сброшенная со сцены после представления. Человеческое лицо, но с чем-то искажённым, почти безжизненно-кукольным. Кожа провисла, губы приоткрылись, словно замерли в недосказанном проклятии. Глаза были полуприкрыты, мутные. — Чёрт, — сказал Женя, будто только сейчас его прорвало. — Она же держала меня... как паук. Я не мог даже крикнуть. Её рука… будто растягивалась. Как у проклятого из сна. Он посмотрел на высоко мужчину, и в этот раз в его голосе был не сарказм, не ледяное безразличие — а изломанная искренность: — Я думал… всё. Вот и всё. — Ну, — мужчина похлопал его по плечу, — тебе ж не привыкать к тому, что холодно и страшно. Только вот в следующий раз, будь добр, не лезь в логово твари один. Евгений усмехнулся, с трудом, почти болезненно. — Я ж не знал, что она зверь. Я просто… хотел быть уверен. — И чуть без башки не остался. — Мужчина хмыкнул, но уже мягче. — Ладно. Главное, что жив. А теперь, к чёрту всё. Пошли на кухню. Герой ты наш, хоть воды попей. Женя не ответил сразу. Он посмотрел на дверь. Потом — на девочку. — Надо её успокоить. А потом… потом попью. И он поднялся, медленно, чуть шатаясь. Медленно, будто каждое движение давалось ему через силу. Он старался держаться прямо, но нога явно подгибалась, выдавая скрытую боль. Прихрамывал он почти незаметно — сдержанно, почти с достоинством, будто не желая, чтобы кто-то увидел его слабость. Даже не морщился, только плечи слегка поднялись, будто сжались в ожидании новой волны. Из гостиной за ним наблюдала девочка, сидевшая на диване, всё ещё закутанная в плед. Свет раннего утра пробивался сквозь щель в занавеске и ложился на её испуганное лицо. Глаза её были большими, зелёными, полными тревоги и детской серьёзности, какой бывают только у тех детей, которым слишком рано пришлось стать взрослыми. — Тебе тяжело? — тихо спросила она. Её голос прозвучал робко, как будто она боялась не столько ответа, сколько того, что её сочтут назойливой. Но в нём было столько неподдельной заботы, что Евгений остановился. Он повернул к ней голову. Лицо оставалось бесстрастным, как всегда, будто высеченным из мрамора, но в глазах мелькнуло что-то живое — едва заметная благодарность. Он посмотрел на неё с минуту, затем ответил глухо, но мягко: — Бывало и хуже. — А я могу чем-то помочь? Он криво усмехнулся — так, что левая бровь чуть приподнялась, как будто в тени иронии, а губы еле заметно дрогнули. И всё же в этой усмешке не было насмешки. Скорее — усталость и тепло. — Разве что не давать мне падать, если что. Можешь быть моей тростью. Девочка кивнула очень серьёзно, будто заключала важный контракт. — Буду следить за тобой. Он кивнул в ответ и вновь пошёл по коридору, чуть более уверенно, чем минуту назад. И пусть каждый шаг отдавался в теле тупой болью, сердце будто согрелось. В этом проклятом доме, полном подозрений, страха и неотвратимой смерти, ему хотя бы кто-то сказал: я рядом. — Надо, чтобы тебя потом осмотрел тот хирург, — сказал хозяин дома, всё ещё держа в руках ружьё. Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась усталость. За эту ночь каждый из них постарел будто на несколько лет. Он смотрел на Евгения с пристальным вниманием, почти как на редкий и уцелевший предмет — уцелевший, но с трещиной. Евгений промолчал, опустив взгляд на свою ногу. Та уже ныла — глухо и навязчиво, как старый звон в ушах. Штанины были запылённые и порваны на колене, а сам он стоял, чуть опираясь на стену, будто боялся, что без неё потеряет равновесие. — Надеюсь, не скажет, что ногу надо отрезать нахуй, — проворчал высокий мужчина, пытаясь смягчить тишину грубым юмором. Он стоял рядом, по-прежнему босой, взлохмаченный, с мешками под глазами. Улыбнулся углом губ, но в этой улыбке не было веселья — скорее, привычка прятать тревогу в шутке. Евгений сдержанно хмыкнул, без звука. Лишь глаза чуть сощурились. — Было бы неловко, — наконец сказал он. — Сколько лет таскал эту ногу с собой, а теперь взять и выбросить. — Мог бы тогда заодно попросить, чтоб тебе и мимику подчинили. А то хоть бы раз лицо изменилось, — добавил высокий мужчина, уже тише, почти ласково, без привычной ехидности. — Мимика дорого стоит, — отозвался Женя, не меняясь в лице. — Мне не по карману. Хозяин дома тяжело вздохнул. Он развернулся, прошёл пару шагов и остановился у окна, словно прислушиваясь, не подкралась ли за всем этим спокойствием новая беда. За окном было светло, но свет этот не радовал. Он лежал на полу и стенах тускло, как серое марево в дни жары. — Пускай хирург глянет, — повторил он. — Всё же мы теперь в меньшинстве. Терять кого-то нельзя. — А если потеряем? — спокойно, почти лениво спросил Евгений, опускаясь на стул и аккуратно вытягивая ногу вперёд. Хозяин не ответил сразу. Только рука крепче сжала ружьё. — Тогда, боюсь, придётся мстить. Хоть кому-то. Хоть чему-то. Высокий мужчина, не теряя времени, как и обещал, налил полный стакан воды и аккуратно поставил его на стол перед Евгением. Вода была чуть тёплой, как и всё в этом доме — в этом мире, где жара перестала быть просто погодой и превратилась в фоновое давление, будто кто-то приложил руку ко лбу человечества и медленно, но верно вдавливал его в землю. Евгений сидел за столом, спиной к стене, словно на всякий случай — так, чтобы видеть всех входящих. Его правая нога была вытянута вперёд, но согнута неестественно, будто тело пыталось уберечься от боли, несмотря на кажущуюся внешнюю невозмутимость. Он взял стакан обеими руками, поднёс к губам и сделал осторожный глоток. Не спеша, будто вода — редкий алкоголь, и его надо растянуть. К горлу она прилипла жадно, как будто и оно, как и остальное тело, устало быть сухим и напряжённым. — Зато благодаря тебе, — начал высокий мужчина, присаживаясь напротив и опираясь руками о стол, — опять на кухне нас труп не встретил. У меня уже фобия на кухню. Как будто стоит туда зайти — и обязательно кто-то там валяется. Он усмехнулся, но в голосе слышалась усталость, не веселье. Отчаянная попытка превратить ужасы в бытовую шутку — чтобы не сломаться от них. Евгений не ответил сразу. Он смотрел в воду — как в окно, как будто надеялся, что отражение в ней даст больше ответов, чем всё, что он услышал за последнюю неделю. Потом поставил стакан на стол, едва слышно, но осторожно, чтобы не расплескать. — И где конкретно у тебя болит? — спросил высокий мужчина, наклоняясь ближе и переводя взгляд с лица Евгения на его ногу. — Где не болит — вот хороший вопрос, — пробурчал тот. — Но в основном здесь, — он слегка приподнял ногу, морщась. — Щиколотка, вроде. Может, связки потянул, может — просто ушиб. Но нога — как будто чужая теперь. Гуляет больно, сидеть тяжело. А всё из-за того, что одна старая мразь решила, что может пальцами как змей хватать. — Пиздец, конечно, — проговорил высокий, качая головой. — Как будто мир с катушек съехал, и теперь каждая тварь думает, что может делать с твоим телом всё, что угодно. — А может, он просто показал своё настоящее лицо, — тихо ответил Евгений, взглядом снова утыкаясь в воду. — Мир, я имею в виду. Не тварь. На кухне повисла тишина. Даже радио, постоянно гудевшее где-то фоном, будто притихло. Лишь треск перегревающихся проводов и капли с подтекающего крана. Высокий мужчина вздохнул. — Ладно. Хирурга сейчас поднимем, пусть глянет. Только, если что, не давай ему отрезать тебе ничего. Нахуй надо. Я, конечно, за разнообразие, но не в этом смысле. Он подмигнул, пытаясь улыбнуться, но во взгляде оставалась тревога — за Евгения, за себя, за всех, кто ещё остался жив. Хозяин дома не стал долго раздумывать — подошёл к двери, за которой отдыхал хирург, и постучал тыльной стороной кулака. Глухо, но настойчиво. Дом ещё дышал сонной тишиной, но хозяину было всё равно. Сейчас было не до сна и не до мягкости. Он постучал ещё раз, громче. — Эй, док. Вставай. У нас тут опять ранение. Только уже не смертельное — если повезёт. Дверь приоткрылась медленно, будто сама, и на пороге показался хирург. Его лицо было помятое, в буквальном смысле — под глазами тени, лоб в заломах, волосы в разные стороны, словно он всю ночь боролся не со сном, а с кошмарами. В руках он держал очки, которые только что снял с тумбочки. — Что опять? — прохрипел он, голосом человека, которого разбудили в самый неподходящий момент. — Кровища, кишки или всё-таки "просто ушиб"? — Нога, у Жени. Упал. Или его уронили, точнее. Та женщина в возрасте оказаалсь гостем. Вставай, не зевай. Он в кухне. — Чёрт… Ладно, только дай мне тридцать секунд. Через пару минут хирург появился в кухне. Он вошёл неторопливо, даже чуть вразвалку, как человек, которого всё это уже утомило до самых костей. Он сразу подошёл к Евгению, который всё ещё сидел за столом, держась рукой за колено, и с заметным напряжением передвинул ногу чуть вбок, освобождая место. — Доброго утра, хромец, — проговорил хирург с лёгким скепсисом. — Давай, показывай сокровище. Где болит? — Щиколотка. Левая. Повернулась странно, когда я упал. Как будто дернуло что-то изнутри, — сказал Евгений, приподнимая брючину. — Понял. Не дёргайся. Сейчас пощупаю. Хирург опустился на корточки рядом, провёл пальцами вдоль икры, к косточке. Ловко, с нажимом, но осторожно. Пальцы его были прохладными, чуть шершавыми от сухости кожи. Евгений поморщился, когда тот надавил в нужной — или, скорее, ненужной — точке. — Ага. Вот тут? — М-м, да. Именно там. — Ну, связка, может, потянута. Может, просто надрыв. Перелома нет, это точно. На ощупь стабильно, нет сильного отёка. Но сустав подвижен странно, как будто немного поддался. Он выпрямился, потерев ладони друг о друга. — Ходить можешь? — Медленно. Хромаю. — Повязку надо. И что-то холодное — но хрен тут найдёшь лёд. Так что бинтую и старайся не нагружать. Ну и… готовься, будет болеть. Долго. Это не прыщик. Хозяин дома кивнул, глядя на Евгения. — Обойдёшься без ампутации, поздравляю, — с усмешкой сказал он. — Спасибо за заботу, — пробормотал Евгений, глядя куда-то в пол, пытаясь не показать, как сильно его раздражает эта беспомощность. Он не привык, чтобы тело его подводило. — Сейчас принесу бинт и что-нибудь на шину, — сказал хирург и направился в кладовку, оставив за собой запах таблеток и чего-то аптечного, холодного. В кухне снова стало тихо, если не считать скрипа ножки стула и хриплого дыхания Евгения. Он сидел молча, ссутулившись, будто боялся снова упасть. Или — как будто падение уже произошло, просто не телом. Высокий мужчина стоял у дверного косяка, прислонившись плечом, как будто просто мимо проходил. Его ноги в шлёпанцах были непривычно неподвижны, а руки — скрещены на груди. Глаза, обычно прищуренные в насмешке, сейчас были серьёзнее, чем обычно. Он смотрел на Евгения, который сидел в кухне с перебинтованной ногой, слегка поморщившись от боли, и казался ещё бледнее, чем всегда. — Если чё ты это… помощи проси, подниму, помогу, — сказал высокий мужчина, голос у него был чуть тише обычного, но всё с той же хрипловатой интонацией. — Но мыть тебя не буду, это уже ты сам. Я, конечно, человек добрый, но брезгливый. Он усмехнулся. Не зло, не с насмешкой — скорее, чтобы разрядить напряжённую обстановку. Но ирония в голосе всё равно проскальзывала — уж слишком это была его привычка, защитная реакция, от которой он не мог избавиться даже в моменты, когда беспокоился по-настоящему. Евгений посмотрел на него краем глаза, не поворачивая головы. Лицо всё ещё было каменным, как всегда, но уголок губ чуть дёрнулся. Не улыбка — скорее тень мысли о ней. — Не волнуйся. До этого пока не дошло, — глухо отозвался он. — Справлюсь. Просто… если упаду — поднимешь, да? — Да хули там. Подниму. Даже спину надорву, если надо, — сказал высокий, расправляя плечи. — Главное — не падай. А то, как ты ебнулся в прошлый раз, у меня сердце чуть в штаны не ушло. Он сделал шаг вперёд, машинально поправляя резинку на своей шлёпанце. — Ты, Женёк, держись. Нам таких, как ты, здесь не хватает. Умных, бледных, и чтоб шарф с целебными свойствами был. Пиздец, как ты его завязываешь, а? — Не скажу. Секрет фирмы. — Ага, я так и думал. Сволочь ты молчаливая. Ну ладно. Я там, в комнате. Захочешь — ори. Или пни чем-нибудь. Только не ножом, ладно? С этими словами он вышел из кухни, оставив после себя лёгкий запах табака и мятного шампуня, который не перебивала даже кухонная гарь. Евгений остался на месте, слегка сжав пальцы на колене. Тепло этих слов — грубых, неуклюжих, но искренних — запоздало дошло до него, как послевкусие чего-то хорошего. Он молча посмотрел на стакан с водой на столе, потом на окно, за которым рассвет пытался пробиться сквозь пыль и занавески. День только начинался. А жить, похоже, всё ещё было нужно. — Можно я приклею наклейки на твои бинты? Чтобы тебе было веселее! — вдруг спросила девочка, подбегая к Евгению, у которого перебинтованная нога лежала на табурете. Её глаза светились живым, детским задором. Евгений чуть приподнял бровь — насколько это вообще было возможно с его мимикой. Он перевёл взгляд с неё на бинты, потом снова на неё. Его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалось лёгкое изумление: — И где ты вообще наклейки откопала? — Как откуда? — она вскинула брови, будто это было само собой разумеющимся. — Из упаковок с вашим странным соком! — С каким ещё… — начал высокий мужчина, но осёкся, вспомнив. Он захохотал. — Подожди, ты про пиво, что ли? — Ну да! Там иногда внутри бумажки были, такие шуршащие! Я сначала думала, что это какая-то игра, а потом увидела, что они липкие. Так что я их собирала. У меня ещё дома были… но те, наверное, сгорели… Она чуть погрустнела, но почти сразу снова улыбнулась, показывая наклейку с мультяшной ящерицей в очках. — Вот эту на колено хочу! Она как Женя. Бледная и серьёзная! Евгений опустил взгляд на наклейку и хмыкнул. Не то чтобы он был в восторге от того, чтобы выглядеть как ящерица, но... в этом был какой-то странный жест доброты. И это не осталось незамеченным. — Ладно. Только не клей на рану, — тихо произнёс он. — Обещаю! Я буду осторожно, как доктор! — серьёзно кивнула девочка и, высунув кончик языка от сосредоточенности, аккуратно приклеила наклейку на бок бинта. — Всё, теперь ты — герой. У тебя знак! Высокий мужчина покачал головой, усаживаясь на край стола и криво усмехаясь: — Ну всё, Женёк, теперь точно тебя не спутают ни с каким гостем. Ты официально наклеен. Осталось только паспорт и справку от девочки. Евгений откинулся назад, не говоря ни слова. Но когда девочка отвлеклась, он склонил голову и на секунду прикрыл глаза. Внутри него было ощущение чего-то... простого. Тёплого. Живого. Как будто эти дешёвые наклейки были самой важной вещью, что оставалась у мира на складе. На кухню, словно тень, ступила кассирша. Дверь даже не скрипнула — лишь лёгкий шелест ткани, и в следующий миг её фигура возникла в проёме. Лицо, как всегда, чуть затенено, взгляд настороженный, как у человека, который никогда не чувствует себя в безопасности, даже среди более-менее знакомых. Она прижимала ладони друг к другу, будто боялась шевельнуться лишний раз. — Эм… извините, если прерываю ваши разговоры… — её голос прозвучал тихо, как будто она боялась спугнуть само право заговорить. — Но… мне тут сказали, что на вас напали… Она чуть прижалась плечом к косяку двери, не заходя глубоко в кухню. Неуверенность в её жестах была почти физически ощутимой — словно она всё ещё оставалась в тени подозрений, несмотря на все пройденные проверки. Её глаза, впрочем, были искренне обеспокоены. Она сделала маленький шаг вперёд, обращаясь теперь напрямую к Жене: — Ты как?.. Евгений сидел у стола, нога всё ещё на табурете, на бинтах — свеженькая наклейка. Он медленно поднял голову, взглянул на неё из-под тёмных прядей, что упали на лоб. В его лице не было привычной иронии или усталого равнодушия — только холодная сосредоточенность и лёгкая бледность, не связанная с природной внешностью, а с последствиями падения и ночного ужаса. — Жив, как видишь, — глухо произнёс он. — Сломаться не успел. Он чуть кивнул в сторону стакана с водой, будто это объясняло всё: и боль, и бессонную ночь, и смуту в его голове. Потом, словно осознав, что ответ прозвучал резче, чем следовало, добавил: — Спасибо, что спросила. Кассирша немного опустила взгляд, будто не ожидала даже такой мимолётной благодарности. Она чуть улыбнулась — улыбкой сдержанной, почти незаметной, как у человека, который давно отвык улыбаться по-настоящему. — Ну… если что… я могу чем-то помочь… хоть водой, хоть чаем… если позволят. Высокий мужчина, всё ещё сидевший на краю стола, хмыкнул, наблюдая за этим диалогом: — А вы все смотрите. Наш Женёк популярностью пользуется. Ему тут и чай, и забота, и наклейки. Герой дня, мать вашу. — Заткнись, — спокойно сказал Евгений, но без злости. Кассирша кивнула, всё ещё чуть прижимая руки к груди, и, не дожидаясь разрешения, пошла к чайнику. Её шаги были мягкими, будто она боялась наступить не на пол, а на чужие нервы. В воздухе повисло напряжение — не враждебное, но хрупкое. Как дыхание перед новым витком неопределённости. — Если ещё та вдова зайдёт, — протянул высокий мужчина, лукаво прищурившись, — то ты, Женёк, будешь официально признанным бабником. Популярность среди женщин, мать её. Пользуйся, пока молод и с ногой. Он сидел, откинувшись назад, словно на сцене, не теряя случая вставить своё любимое — полусерьёзное, полуироничное. Рубашка его была расстёгнута у горла, ноги вытянуты под стол, а в голосе сквозило то ли веселье, то ли завуалированная тревога, выливавшаяся в привычные подколки. Евгений, нахмурившись, слегка повернул голову в его сторону. Сидел он неподвижно, опершись плечом о спинку кухонного стула, руки сцеплены на колене. Вид у него был уставший: синеватая бледность кожи усилилась после падения, волосы, спутанные на затылке, тенью ложились на глаза. Тем не менее, в его взгляде мелькнуло нечто, напоминающее усмешку — лёгкое дрожание уголка губ, как зыбкий отпечаток мысли «ну, конечно». — Пользуйся… — повторил он медленно. — Ага. С треснутой ногой, бинтами и мешками под глазами. Такой образ, что хоть на обложку модного журнала. — Ага, журнал «Я выжил, но зачем?», — хмыкнул высокий мужчина. — Женская аудитория слюной захлебнётся. Кассирша, стоявшая у плиты и перелившая воду из чайника в кружку, попыталась сдержать смешок. Он вырвался у неё в виде короткого вздоха, который она тут же прикрыла ладонью. Взгляд её всё ещё был настороженным, но в нём уже сквозила капля тепла. Её слегка покрасневшие щёки не были вызваны жаром от кипятка. — Ну, если честно, — тихо сказала она, оборачиваясь на Женю. — Тебе идёт быть спокойным. И… неравнодушным. — Он всегда неравнодушный, просто скрытно, — вставил высокий, отхлёбывая воду из кружки. — Как эти... ящерицы. Вроде и не моргают, а всё видят. — Опять ты со своими ящерицами, — выдохнул Евгений, устало потирая переносицу. — Я же говорил — с детства приклеилась кличка. — Ну вот, — подхватил высокий с довольной ухмылкой. — Значит, и вдова будет третьей в твоём личном фан-клубе. Только не забудь автографы раздавать. Евгений не выдержал и, чуть помолчав, выдохнул тихо, почти в пространство: — Знаешь, будь ты чуть моложе и без шлёпанцев, у тебя бы точно была карьера ведущего идиотского ток-шоу. — Ну да, а у тебя — карьера тихого мизантропа с притягательным холодом. «Мужчина без мимики и границ». Пауза повисла над кухней. Кассирша поставила чашку перед Женей, сделала шаг назад, словно боясь нарушить хрупкую равновесие, и села на краешек стула подальше. — А если вдова зайдёт… — тихо произнесла она, сдержанно улыбаясь. — Я ей не уступлю. Я тоже умею чай наливать. Высокий мужчина поперхнулся от смеха и закашлялся. А Евгений просто сидел, чуть сжав кружку в руках, и чувствовал, как даже в этой тёмной, сквозняковой реальности временами можно отыскать что-то… почти живое. Почти уютное.