Глава 7. «Пеплом внутри, но снаружи дожди…»

*** Пленэр проходил на окраине старого парка.  Осень уже начала съедать зелень. Листья на деревьях стали жёлтыми, рыжими, коричневыми — будто кто-то пролил краски и не захотел вытирать. Под ногами шуршало, воздух пах влажной землёй и чем-то горьковатым, прелым. И ещё — краской. Этот запах я узнавал из тысячи. Группа растеклась по склону кто куда. Кто-то уже рисовал, сосредоточенно наклонив голову. Кто-то больше болтал, чем работал — их голоса доносились с верхней точки, перемежались смехом и звуками открывающихся банок с водой. Я сидел на складном стуле и мрачно смотрел на свой этюдник. Точнее — на место, где должен был лежать карандаш. Пусто. Чистый лист бумаги, закреплённый на планшете, и ни одного графитного следа. Я проверил карманы. Пусто. Потом рюкзак — засунул руку в боковой отсек, потом в главный, потом во все остальные. Пальцы нащупывали только ключи, зажигалку и какой-то мусор. Снова карманы. Ничего. — Твою мать... — Потерял? Голос раздался рядом неожиданно. Я поднял голову. Лера стояла чуть в стороне, этюдник под мышкой. Как обычно — словно случайно оказалась здесь. Или нет. Я так и не научился понимать, насколько случайно она вообще появлялась в моём поле зрения. — Карандаш забыл. — Ты же художник. Я посмотрел на неё. — Спасибо за наблюдательность. Она молча порылась в своей сумке. И протянула мне механический карандаш — тонкий, серый, с запасными грифелями внутри. Я посмотрел на него. Потом на неё. — Не жалко? — Жалко. Я поднял бровь. — Тогда зачем даёшь? — Потому что ты уже минут пять смотришь на пустой лист как человек, который собирается устроить ритуальное самосожжение. Уголок моей губы дёрнулся. Почти улыбка. Почти. — Спасибо. — Вернёшь. — Если не сбегу с ним в другую страну. Она посмотрела на меня с непроницаемым лицом. — Не думаю, что тебя пустят через границу с таким лицом. Я фыркнул. Не сдержался. Лера спокойно вернулась к своему рисунку, не дожидаясь ответа. Без продолжения разговора. Без неловкости. Без попыток понравиться. Она просто села на своё место, открыла этюдник и снова начала рисовать, как будто ничего не произошло. И это почему-то было приятно. Приятно было быть замеченным ей.  Через пару часов преподаватель решил перевести нас ближе к реке. Нашёл какой-то лучший ракурс, замахал руками, сказал, что свет сейчас идеальный. Спорить никто не стал — все собрали вещи и потянулись вниз по склону. Спуск был неровный. Корни деревьев вылезали из земли, как кости — я чуть не споткнулся об один из них, когда шагнул вниз, и почувствовал, как напряглись мышцы голени, удерживая равновесие. Влажная листва скользила под ногами — подошва ботинок теряла сцепление, и я ступал осторожно, чувствуя каждое движение. Я шёл последним, уткнувшись в телефон. Пальцы сжимали корпус, я смотрел на экран, но не видел его — просто проверял, что сообщений нет. И их действительно не было. От Алины тоже тишина. Наверняка она была увлечена сейчас учебой, и попутно заказывала себе какую-нибудь очередную пастилу, которая покорила её сердце в этот раз. Но я думаю, этот роман у них не надолго. Я усмехнулся про себя этой мысли. В голове стало чуть спокойнее. Телефон я убрал в карман — пластик скользнул по ткани. Я поднял взгляд и сразу увидел, как земля уходит вниз, как между корней блестит мокрая листва. Шагнул дальше. Впереди кто-то коротко выругался. Я поднял голову — мышцы шеи напряглись, когда я посмотрел вперёд. Лера сидела на земле. Этюдник откатился в сторону — я видел, как он лежит в траве, белый лист бумаги торчит из-под планшета, и на нём, кажется, уже есть рисунок. Сумка валялась рядом — ремешок свисал, цепляясь за корень. Она пыталась встать, упираясь ладонями в землю, но лицо было перекошено — не то от боли, не то от досады. Я остановился. Ноги замерли на мокрой листве. — Жива? Она посмотрела на меня снизу вверх. Взгляд спокойный, почти насмешливый. Глаза чуть прищурены. — Нет. Умерла. — О нет, — карикатурно изобразил я ужас, поднимая руки, как будто защищаясь от призрака. — Теперь я ещё и призраков вижу. — Передай маме, что я её любила, — усмехнувшись, взмолилась она театрально, приложив ладонь к груди. Я невольно усмехнулся тоже. У неё был талант превращать неловкость в абсурд. Кивнул на её ногу. — Сильно больно? — вернув разговор в русло, которое меня волновало. — Нормально. Она попыталась подняться — упёрлась ладонями в землю, и я увидел, как побелели её костяшки. Перенесла вес на одну ногу, тут же поморщилась, лицо исказилось, и сквозь зубы вырвался шипящий выдох. Не крик — просто воздух, выпущенный быстрее обычного, короткий, сдавленный. Я присел рядом. Колени хрустнули, когда я согнулся, и почувствовал, как напряглись мышцы бёдер. — Давай посмотрим, что у тебя тут. Она хмыкнула. — Ты сможешь определить по виду, насколько всё плохо? — Нет. — Тогда зачем? — Хочу понять, насколько ты драматизируешь. Лера закатила глаза — Иди к чёрту. Но ногу всё-таки показала. Я осторожно коснулся её щиколотки — пальцами, легко, почти невесомо. Чувствовал холод кожи через джинсы, чувствовал, как кость выступает под тканью. Лера не дёрнулась. Я слегка надавил — не сильно, просто чтобы понять. — Больно? — Да. — Терпимо? — Да. Я убрал руку и посмотрел на неё. — Тогда жить будешь. Она хмыкнула — коротко, без обиды. — Спасибо, доктор. Вы только что спасли мне жизнь. Я поднялся первым. Потом протянул ей руку. Ладонь была открыта, пальцы чуть растопырены. На секунду она замерла. Я видел, как она раздумывает — как её взгляд скользит по моей руке, как она оценивает. Потом её пальцы легли на мою ладонь — холодные, тонкие, почти детские. Я сжал их — легко, чтобы помочь. Почувствовав, как её рука доверчиво опирается на мою. Я помог ей подняться. И сразу отпустил. Будто ничего не произошло. Ладонь опустела, и я убрал её в карман, чувствуя, как на коже остался след от её прикосновения — холодный, чуть влажный. — Пошли, — сказал я, глядя вперёд. Она не ответила. Просто пошла рядом, слегка прихрамывая. Я замедлил шаг, подстраиваясь под неё. Мы молча шли вниз по склону. Листья шуршали под ногами. Я чувствовал её дыхание рядом с собой — ровное, чуть сбитое от боли. И почему-то в груди стало тихо. Не хорошо. Не плохо. Просто — не пусто. Это было странно. Обычно люди начинали говорить — о погоде, об учёбе, о чём угодно, лишь бы не молчать. Но Лера молчала естественно, будто тишина была такой же частью разговора, как слова. И вдруг я поймал себя на мысли. С ней было легко молчать. Не нужно придумывать темы. Не нужно изображать заинтересованность. Не нужно защищаться — выставлять стену, за которой я обычно прятался от чужих вопросов. Можно просто идти. Это было непривычно. И почему-то — хорошо. Наконец выйдя к остальным. Лера нашла своё место, я — своё. Она чуть улыбнулась мне — коротко, одними глазами. Я кивнул в ответ. И сел за этюдник. *** Уже вечером телефон коротко завибрировал. Я взял его со стола — нехотя, скорее на автомате. Пальцы обхватили корпус. Экран вспыхнул — свет ударил в глаза, и я прищурился, чувствуя, как напряглись мышцы вокруг глаз. Сообщение. Лера. Я удивлённо открыл чат. Мы переписывались пару раз. По делу. Про учёбу. Она не была из тех, кто пишет просто так. Во всяком случае, мне так казалось. Пальцы зависли над экраном, когда я прочитал первое сообщение. Лера:  — У тебя мой карандаш Я посмотрел на лежащий рядом механический карандаш. Серый, тонкий, с остатками грифеля. Забыл вернуть. Или не забыл — просто засунул в рюкзак и не подумал. Усмехнулся. Напечатал. Пальцы стучали по экрану — коротко, отрывисто. Near:  — Доказательства? Ответ пришёл почти сразу. Будто она ждала, сидя с телефоном в руках. Вибрация прошла по ладони — короткая, резкая. Лера:  — Я знаю, где ты живёшь. Я несколько секунд смотрел на экран. Текст был коротким, без эмодзи, без восклицательных знаков. Именно это делало его убедительным. Почувствовав, как внутри что-то дрогнуло — не страх, а лёгкое удивление, смешанное с усмешкой. Пальцы замерли над экраном. Потом написал: Near:  — Это угроза? Лера:  — Это констатация факта. Near:  — Следишь за мной? Лера:  — Не льсти себе. Я хмыкнул. Не сдержался. Звук вырвался быстрее обычного. Лера:  — Карандаш верни. Near:  — Подумаю. Лера:  — Я буду тебя пытать. Пауза. Я представил её пытки. Нелепо. И почему-то забавно.  Near:  — Хорошо. До завтра. Сообщение было прочитано. Зелёные галочки загорелись под текстом. Но ответа уже не последовало. Я отложил телефон на стол. Бегемот, который всё это время дремал на диване, поднял голову. Посмотрел на меня, потом снова уткнулся носом в лапу, сворачиваясь плотнее. Я провёл рукой по лицу. Щетина колола подушечки пальцев, кожа была тёплой — квартира надышалась за день, в воздухе витал запах чая и кошачьей шерсти. И только спустя минуту я понял, что впервые за последние несколько часов — нет, за последние дни — мало анализирую. И больше не думаю. Не о фото. Не о пустом профиле. Не о том, кто следит. Теперь мысли крутились вокруг глупой переписке. Карандаше. О том, как Лера писала эти сообщения — серьёзно или с улыбкой, которую я не видел. О её пальцах, когда она печатала. О том, что она, может быть, тоже улыбалась, глядя в экран. Странно. Я повертел телефон в руке — почувствовал его вес, холод пластика, который уже начал нагреваться от моих пальцев — потом снова положил. Экран погас, и комната стала темнее. Я откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. Выдохнул. Медленно. Слышал, как воздух проходит через горло — сухо, свободно. Может, завтра и правда будет лучше. *** Автобус лениво трясся по вечернему городу. Я сидел у окна, привалившись головой к холодному стеклу. Пластмасса подголовника впивалась в затылок, но менять положение не хотелось. За окном тянулись серые пятиэтажки, остановки, мокрые деревья — всё одинаковое, знакомое до тошноты. После тренировки по боксу болела спина — ныла глухо, где-то в пояснице. Я поерзал на сиденье, но легче не стало. Тело было тяжёлым, будто кто-то насыпал песка под кожу. Но голова наконец-то стала немного тише. Сталкер молчал уже несколько дней. И впервые за долгое время я просто ехал домой. Не думал. Не анализировал. Не перепроверял каждую деталь. Просто смотрел в окно и считал фонарные столбы. Телефон коротко завибрировал. Я вздрогнул — тело отреагировало раньше, чем мозг. Плечи напряглись, пальцы рефлекторно сжались. Я достал экран из кармана, на блокировке высветилось имя. Эл. Я выдохнул — медленно, шумно, как будто задерживал дыхание и только сейчас отпустил. Напряжение в плечах чуть спало, но не до конца. Несколько секунд смотрел на экран. Аватарка — он на фоне какой-то стены, с дурацкой улыбкой. Общие друзья: трое. Я никого из них не знал. — Господи... Профиль был максимально в стиле самого Эла. Фотографии с друзьями — везде, где он появлялся, было многолюдно. Какие-то концерты, тёмные залы, свет со сцены. Мемы. Глупые видео — котики, падающие люди, неудачные прыжки. И ощущение, будто этот человек знаком вообще со всеми. Палец дрогнул на экране — едва заметно, но я почувствовал это движение. И открыл сообщение. Эл:  — Эй Эл:  — Живой? Уголок моего рта дёрнулся. Сам собой. Я не управлял этим движением — мышцы просто сделали то, что хотели. Near:  — Пока да. Эл:  — Хорошо Эл:  — А то я уже начал переживать. Near: — Неужели? Эл:  — Конечно Эл:  — Кто ещё будет смотреть на меня как на идиота каждый раз, когда я открываю рот? Я даже заскучал Я покачал головой. Шея хрустнула — давно не двигался. Пальцы сами забегали по экрану. Near: — бьюсь об заклад, желающих найдется много. Эл:  — Но ты делаешь это профессионально. Мне не нужны другие!!!! Я усмехнулся, почувствовав неловкость наравне с замешательством, и начал мысленно прикидывать варианты ответа, я просто не знал что ему ответить. Но новое сообщение пришло почти сразу, избавив меня от поисков уместной реакции.  Эл:  — Кстати Эл:  — Ты слушаешь «lalion»? Я моргнул. Брови сами собой приподнялись. Секунду смотрел на экран. Откуда он... Потом вспомнил. Неделю назад скинул трек на стену. Просто так. Потому что нравилось. И забыл, но решил уточнить напрямую. Near:  — Откуда ты знаешь? Эл:  — Просто я твоя фанатка! У меня и подушка в полный рост есть, с твоим лицом Эл: — Шутка Эл:  — У тебя трек на стене Эл:  — Последний пост Я хмыкнул. Звук вырвался из груди короткий, сухой, почти беззвучный. Кажется у него талант, вводить меня в замешательство своими шутками. Near:  — Очень подозрительное уточнение Эл:  — Блин Эл:  — Звучит действительно плохо Эл:  — Но серьёзно Эл:  — Ты слушаешь их? Near:  — Да Эл:  — Ничего себе Эл:  — Не ожидал Near:  — Почему? Эл:  — Не знаю Эл:  — Ты выглядишь как человек, который слушает похоронный марш двадцать четыре на семь. Я не сдержал усмешки. На этот раз громче, чем планировал. Грудная клетка качнулась, плечи чуть подскочили. Пассажир на соседнем сиденье покосился, но мне было всё равно. Ладонь, в которой я держал телефон, расслабилась — я только сейчас заметил, что сжимал её. Near:  — Это ложь!!! Near: — Иногда для разнообразия я слушаю похоронный марш в ремиксе. Эл:  — Вот Эл:  — Уже больше похоже на правду, я не сомневался в тебе, чувак Автобус качнуло на повороте — я машинально упёрся ногой в пол, чтобы не съехать с сиденья, и почувствовал, как напряглись мышцы бедра. Посмотрел в окно. Узнаваемые дома, знакомая остановка через две. Почему-то разговор не раздражал. Наоборот. Я заметил, что перестал сжимать челюсть — она всё это время была напряжена, а теперь я её отпустил. Дыхание стало ровнее. Эл:  — Кстати Эл:  — Сегодня концерт Я нахмурился — брови сошлись к переносице, во лбу образовалась глубокая складка. Near:  — И? Эл:  — Идём Near: — Нет Эл:  — Почему? Near:  — Потому что нет. Эл:  — Железная аргументация, ты очевидно умеешь выигрывать споры Near:  — Спасибо. Эл:  — Тогда другой вопрос Появилось уведомление: «Эл записывает голосовое сообщение...» Я тяжело вздохнул — плечи поднялись и опустились. Открыл. Из динамика сразу послышался весёлый голос — громкий, чуть с хрипотцой, такой, что даже через запись чувствовалась энергия. Я невольно отодвинул телефон от уха на пару сантиметров. — Слушай, я тебя знаю уже неделю. Готов поспорить на свою почку, ты либо сидишь дома. Либо сидишь один. Либо сидишь один дома. Так что сегодня у тебя культурная программа. Запись закончилась. Я закатил глаза. Запрокинул голову, уставился в потолок автобуса — там были разводы и чья-то забытая реклама. Напечатал. Пальцы стучали по экрану чуть сильнее, чем нужно. Near:  — А если я не хочу? Ответ пришёл мгновенно. Эл:  — Тогда я буду считать, что ты меня избегаешь. Буду плакать в подушку, впаду в депрессию, начну слушать песни о расставании Я уставился на экран. В груди что-то дёрнулось — не раздражение, не смех, а что-то среднее, неустойчивое. — Какой же ты придурок... Но кажется я начинал привыкать к его манере общения.  Эл:  — Так идёшь? Near: — Нет. Эл:  — Идёшь. Near:  — Господи. Эл:  — Да сын мой, это я. Но, это не ответ. Я смотрел на экран секунд десять. Пальцы замерли. В голове боролись два голоса: один кричал «оставь меня в покое, я хочу домой», другой — тише, почти неразборчиво — говорил: «а что если попробовать? просто один раз». Я выдохнул. Ртом. Шумно. Провёл рукой по лицу. Немного подумал. Затем неожиданно для себя написал: Near:  — Во сколько? Ответ пришёл сразу. Будто Эл уже победил заранее и только ждал, когда я это признаю. Эл:  — В восемь Эл:  — Знал, что ты согласишься Near:  — Я не согласился. Эл:  — Конечно, конечно  Эл:  — Увидимся в восемь Я заблокировал телефон, слишком дерганым движением. Засунул его в карман. Покачал головой — медленно, как-то устало. Автобус подъезжал к моей остановке. Я встал — ноги затекли, колено хрустнуло. Дёрнул ремень рюкзака, поправил лямку на плече — она больно впилась в ключицу, но я не стал поправлять. И вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг ноздри. Вечер был сырым, с запахом мокрой листвы и выхлопных газов. Сам того не замечая, я погрузился в мысли об Эле, что он какой-то слишком настойчивый парень, и ему удалось вытянуть меня на концерт, на который я вообще не собирался идти. И странное дело — это не бесило. По крайней мере, не настолько, чтобы отказаться. Я достал ключи, открыл дверь и шагнул в темноту подъезда. Сзади захлопнулась железная дверь — глухо, с металлическим эхом. Остановился на секунду, прислонился спиной к стене. Плечом почувствовал холод бетона через ткань куртки. Простоял так несколько секунд. Потом пошёл вверх по лестнице. Ступенька за ступенькой. Бегемот, наверное, уже ждал у двери. *** Музыка била в грудную клетку раньше, чем мы вошли внутрь. Я почувствовал её ещё на лестнице — низкие частоты вибрировали в костях, отдавались в зубах, заставляли сердце сбиваться с ритма. Небольшой клуб прятался в старом подвале недалеко от центра. Кирпичные стены, приглушённый свет, запах пива, дыма и мокрых курток — всё это ударило в лицо, едва мы толкнули дверь. Я уже жалел, что согласился. Людей было слишком много. Тела сжимали пространство, заставляли дышать ртом. Слишком шумно — голоса накладывались на музыку, превращаясь в сплошной гул. Слишком близко — кто-то задел меня плечом, и я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Прислонившись у стены, и засунув руки в карманы толстовки. Я будто нашел маленькая точка опоры. И это помогало. Но всё еще не понимал, почему я согласился прийти сюда, по сути с незнакомым мне парнем. Всё дело было в том, что у меня особо не было друзей мужского пола. После переезда в этот город, подальше от родителей, я заново строил жизнь. Я сбежал — и остался один. За два года в этом городе я не нашёл никого, с кем можно было бы просто сидеть рядом и молчать. Честно сказать, у меня мало было друзей, примерно с 13 лет. Именно в этом возрасте, я научился ни от кого не зависеть, и часто проводил время в одиночестве.  Ну а затем, из-за специальности, которую я выбрал — художественный факультет — мне негде было пересекаться с парнями. Я понимал, что это прозвучит глупо, но это был факт. Парней на худграфе можно было пересчитать по пальцам. Эл появился рядом с двумя пластиковыми стаканами — протиснулся сквозь толпу так легко, будто она расступалась перед ним по мановению руки. Я видел, как он лавирует между людьми, как его плечи чуть разворачиваются, чтобы не задеть никого, как стаканы в его руках почти не качаются. Он остановился напротив меня, и я почувствовал запах его парфюма — лёгкий, свежий, перебивающий тяжёлый воздух клуба. — Ты выглядишь так, будто тебя привезли сюда на казнь. Я усмехнулся — сухо, одними уголками губ. В груди всё ещё сидела тяжесть, но его голос, его присутствие, его странная лёгкость заставляли её чуть уменьшаться. — Радостным? Эл рассмеялся — громко, искренне, и я увидел, как его плечи трясутся от смеха. — Ха-ха, ох, прости, это моя ошибка. — Он чуть наклонил голову в извинениях, и я заметил, как его взгляд стал теплее. Голос стал тише, почти доверительным. — Хорошо, ты выглядишь так, будто тебя заставляют жить. Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не от обиды — от точности. — Ничего, ничего. Ты привыкнешь. — Чуть расслабившись — мои плечи опустились на полсантиметра. — Так плохо выгляжу? Эл посмотрел на меня внимательно. Его лицо стало серьёзнее — без привычной улыбки, без игры. Я молча наблюдал, как его глаза скользят по моему лицу, как он оценивает, но не осуждает. — Вполне неплохо. Не переживай. Он улыбнулся почти сразу, после своей фразы, глядя мне в глаза, будто бы пытался меня искренне успокоить и я неожиданно даже для себя,  почувствовал смущение.  — Спасибо. Очень успокоил. — Всегда пожалуйста. Он протянул мне стакан. Я взял — пластик был холодным и скользким от конденсата. Я почувствовал, как влага просачивается на пальцы. — Вот, это должно тебе помочь. — Что это? — Конечно же, пиво. Я удивленно перевел взгляд — Откуда ты знаешь, что я люблю пиво? — Забыл? — Он чуть наклонился ближе, и я почувствовал его дыхание — тёплое, с запахом кофе и сладкого. Его голос стал почти шипящим. — Я же твоя фанатка. Я рассмеялся. Неожиданно даже для себя — звук вырвался из груди сам, без моего разрешения. Смех был хриплым — я редко смеялся, и голосовые связки не привыкли к такому звуку. Эл сразу победно ткнул в меня пальцем и его указательный палец вытянулся в мою сторону. — Вот. — Что? — Теперь точно выглядишь лучше. — Тебе показалось. — Ладно. — Эл поднял руки, изображая капитуляцию. Его ладони раскрылись, пальцы разжались. — Не буду тебя переубеждать. На сцене начали настраивать инструменты — гитара взвизгнула, и я вздрогнул от резкого звука. Толпа одобрительно загудела — я услышал, как голоса сливаются в один гул, как он нарастает и заполняет пространство. Люди двинулись ближе создавая стену Я автоматически отступил назад. Эл заметил это почти сразу, его взгляд скользнул по моему лицу, потом по напряжённой позе — по моим плечам, которые снова поднялись, по рукам, которые я сжал в карманах. Но ничего не сказал. Только встал чуть впереди — плечом развернулся, будто случайно, будто просто хотел посмотреть на сцену под другим углом. Но я видел, как его плечо закрывает меня от толпы, как он создаёт пространство. Я это отметил. И почему-то запомнил. В груди стало чуть свободнее. Я поднял стакан с пивом к губам — холодная жидкость коснулась языка, горькая, терпкая. Я сделал глоток, чувствуя, как она скользит по горлу, оставляя прохладу. Через несколько минут заиграла первая песня. Звук ударил с такой силой, что я физически почувствовал, как вибрируют рёбра. Толпа взорвалась — тела качнулись вперёд, кто-то поднял руки вверх, другие начали подпевать, закрыв глаза. Я смотрел на сцену — на фигуры в полумраке, на свет, который резал глаза. Потом на людей — на их лица, искажённые музыкой. Потом на Эла. Тот знал почти каждый текст. Пел — громко, не стесняясь, хотя голос не попадал в ноты. Смеялся запрокидывая голову. Толкал знакомых локтем — коротко, быстрыми движениями, полной энергии. Обнимался с кем-то через ряд, и чужие руки сжимали его плечи, а он не отстранялся. Это выглядело удивительно живым. Без университетской маски. Без шуток, которыми он защищался. Без роли. Просто человек в толпе, который чувствовал музыку всем телом — плечами, бёдрами, пальцами, которыми он отбивал ритм по своему бедру. И я вдруг поймал себя на мысли. Эл вообще никогда не притворяется. Он может быть идиотом. Шумным. Навязчивым. Но он всегда одинаковый. На парах. В сообщениях. Здесь. Везде. Странно. Я редко встречал таких людей. Или не замечал. Или не подпускал достаточно близко, чтобы увидеть. Хотя, полагаю, объяснение этому лежит на поверхности — я просто предпочитал проводить больше времени в своей голове. *** После нескольких песен мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо — я сделал глубокий вдох, и лёгкие закололо. Во рту пересохло, в ушах всё ещё гудело. Из дверей клуба вырывались обрывки музыки — приглушённые, будто через толщу воды. Я сел на бетонное ограждение — холод пробрался через джинсы за секунду. Задницей я чувствовал шершавую поверхность, ноги сами вытянулись вперёд. Где-то внутри ещё пульсировала музыка — в такт сердцу, которое никак не могло замедлиться. Эл вышел следом и присел рядом. Я услышал, как скрипнул бетон под его весом, как он выдохнул — долго, с облегчением, будто тоже устал от шума. Краем глаза видел, как он откинулся назад, опираясь на руки, и его плечи расслабились. Некоторое время оба молчали. Впервые за вечер. Тишина была плотной, но не тяжёлой. Слышался гул толпы за стеной, приглушённый, почти неразборчивый. Чей-то смех — далёкий, чужой. И наше дыхание. Я чувствовал запах мокрого асфальта и сигаретного дыма от компании, стоявшей в паре метров. Ветер доносил обрывки их разговора — бессмысленные, пустые. Потом Эл посмотрел на меня. В свете уличного фонаря и его лицо казалось мне старше, пропала вечная полуулыбка, глаза стали серьёзными. Тени от ресниц падали на его щёки, а зрачок блестит в жёлтом свете. — Ну? — Что? — Не зря пришёл? Я задумался. Провёл рукой по лицу — будто пытался содрать с себя маску. Кожа была влажной от духоты клуба, и пальцы скользнули по лбу, по щекам, по подбородку. Глаза слипались, но тело было странно бодрым — будто внутри работал двигатель, который не хотел выключаться. — Не знаю. — Врёшь. — Почему же? — я удивлённо посмотрел на него. Честно сказать, я и сам пока не понимал, что чувствую. В груди было странно пусто — не тяжело, не легко, а как-то посередине. — Ты уже полчаса не выглядишь так, будто ненавидишь человечество. Я усмехнулся. На этот раз — без сопротивления. — Я и сейчас ненавижу человечество. — Но чуть меньше, согласись? Я ничего не ответил. Эл довольно кивнул его голова чуть наклонилась вперёд, он будто получил подтверждение своей теории. Некоторое время мы снова молчали. Потом я неожиданно спросил: — Слушай. — М? — А реально найти человека по номеру? Эл сразу повернул голову. Слишком быстро. Слишком внимательно. Его глаза сузились, и я почувствовал, как его взгляд стал тяжелее. Я сам не ожидал, что спрошу. И уже начинал жалеть о своей импульсивности. Обычно я долго подбираю слова, но слова вырвались раньше, чем я подумал об этом. Пальцы внутри карманов сжались в кулак — ногти впились в ладонь, и короткая острая боль прошлась по мне возвращая к реальности. — Зависит от того, зачем тебе. — Просто интересно. — фраза быстро слетела с моих губ, подмечая неловкость данной ситуации. Эл рассмеялся. Коротко, но искренне. — А ты оказывается подозрительный тип. — Почему? — уже тише спросил я, будто спрашивал у самого себя.  — Потому что ты никогда не задаёшь вопросы просто так. — Он повернулся ко мне, разглядывая мое лицо, будто ища ответы. И в его глазах мелькнула искра. — Я готов поспорить на это. Я отвёл взгляд, ища опору в окружении. И уставился на асфальт, под ногами блестела лужа — в ней отражалась вывеска клуба, красная, размытая. Вода дрожала от звуков, и я смотрел на это отражение, не в силах поднять глаза. Музыка гремела за стеной, но теперь она казалась далёкой — как будто я был в другом мире, в другой реальности. Несколько секунд Эл молчал. Я чувствовал его взгляд на своей щеке — тяжёлый, изучающий. Он смотрел на меня так, будто пытался прочитать то, что я не говорил. И я боялся, что он сможет. Потом он улыбаясь сказал: — Хочешь сказать, у меня есть какая-то конкурентка? Я машинально дернулся в его сторону — мышцы шеи напряглись от быстрого движения, и я почувствовал, как хрустнул позвонок. — В смысле? — Ну, какая-то фанатка пишет тебе горячие сообщения с незнакомых номеров, и ты желаешь её найти? Его брови игриво задвигались на его лице, как бы обозначая, что это его очередная глупая шутка, и я ничего не ответил. Просто молча смотрел в его улыбающееся лицо. И этого оказалось достаточно. В нем вдруг мелькнула тень понимания — глаза чуть сузились, и застыли на секунду дольше, чем нужно, а улыбка медленно растворялась. Он действительно понял. Просто не мог разговаривать серьёзно. Затем он вздохнул.  — Ладно. — Что? — Покажешь потом. — Что показать? — Всё. Сообщения. Номер. Телефон. Компьютер. Что там ещё у тебя есть. Я нахмурился. В груди что-то сжалось — защитная реакция, которую я не контролировал. Мое сердце стало биться чуть быстрее, и дыхание становилось поверхностным. — Зачем? — Затем, что ты выглядишь так, будто неделю не спал. Я усмехнулся. Невесело. Коротко. Губы растянулись в усмешку, но глаз это не коснулось. — Всего три дня. — Отлично. — Эл кивнул, как будто я подтвердил его худшие подозрения. Его голова двинулась вверх-вниз, очерчивая границу — Значит, ещё не критично. Я посмотрел на него. В упор. И мой взгляд стал тяжелее. — Ты всегда такой? — Какой? — Так легко помогаешь людям. Эл пожал плечами. Движение было лёгким, почти небрежным — плечи поднялись на пару сантиметров и сразу упали. Но я заметил, как на секунду замер его взгляд, будто он что-то взвешивал. — Только если человек мне нравится. Я замер. Внутри что-то дёрнулось — не страх, не радость, а что-то среднее, чему у меня не было названия. Кровь моментально прилила к лицу, пальцы разжались в карманах, освобождая сжатые кулаки. Воздух стал чуть плотнее, и я сделал вдох, чтобы не молчать слишком долго. — В каком смысле? — Господи. — Эл закатил глаза — знакомый жест, возвращающий нас на привычную территорию. Его веки сошлись, буквально на доли секунд. — В человеческом. Не напрягайся. Я рассмеялся. Снова. Смех вырвался из груди — громкий, хриплый, почти болезненный. Мое горло завибрировало, мышцы живота напряглись, и слёзы выступили на глазах. Я не мог остановиться — или не хотел. Смех шёл откуда-то изнутри, из того места, которое я давно не открывал. Эл смотрел на меня с широко открытыми глазами — удивленный, но довольный. Его улыбка была широкой, а в глазах зажглась искра — победа, которую он не скрывал. Я почувствовал, как внутри, где-то глубоко, становится легче. Как будто вместе со смехом выходила та тяжесть, которую я носил годами. Я сам не заметил, как это случилось. Но в груди стало свободнее. Не намного. Но достаточно, чтобы дышать полной грудью.