Часть 3

Pow Уэнздей : Я проснулась прежде, чем первые лучи тусклого осеннего солнца прорезали серое небо сквозь паутину голых ветвей. Воздух был холоден и свеж — он пах увядающими листьями, прелостью и дымком от угасающего вчерашнего костра. Луис всё ещё спал рядом, свернувшись в клубок, будто котёнок, уткнувшись лицом в мой плащ. Его дыхание было тихим и ровным, он улыбался во сне — редкость в этом мире, где сны редко бывают добрыми. Я позволила себе на мгновение просто смотреть. Он был жив. Он был рядом. Он был мой. Тихо, чтобы не разбудить его, я поднялась. Пора. Мы уже давно нуждались в еде, тёплой одежде и… я не хотела этого признавать вслух, но мне хотелось чего-то для себя. Чего-то, что напоминало бы мне, кем я была до изгнания. Я знала, что должна быть быстрой и незаметной. Джерико — это город, в котором даже тени следят за тобой. Я кралась сквозь переулки, как ночной призрак. Старое чутьё и год одиночества на улице выработали во мне необходимые навыки: незаметность, хладнокровие, точность. Сначала я забрала пару тёплых кофт — чёрную и бордовую. Затем нашла подходящие куртки. Всё в тёмных, неброских оттенках — как мы любим. Потом — нижнее бельё, лифчик и несколько новых пар трусов для нас обоих. Но затем… я увидела её. В витрине антикварной лавки стояла скрипка. Строгая, чёрная, с тонкой серебряной гравировкой на грифе. Она была… правильной. Идеальной. Молчаливой. Как я. Она должна была быть моей. И она стала моей. Вернувшись в лес, я облегчённо заметила, что Луис всё ещё спит на том самом месте. Я подошла, опустилась рядом и осторожно коснулась его плеча. Он сразу открыл глаза, встрепенулся, приподнялся. — Ты вернулась… — пробормотал он сонно, затем увидел свёртки у моих ног. — Это всё… ты? — Да, — ответила я просто. — Нам это нужно. Ты пах как мёртвый енот. Он рассмеялся, тот самый лёгкий, искренний смешок, который согревал меня больше любого костра. Мы шли к озеру, что нашли несколькими днями ранее. Впервые за месяц мы оба чувствовали себя людьми, а не потерянными зверьками, гонимыми миром. Вода была холодной, прозрачной и тихой. Мы сбросили старую одежду и вошли в озеро без стеснения — за последние недели мы стали друг для друга чем-то большим, чем просто два уличных сироты. Я видела его хрупкое тело с лёгкими синяками на рёбрах и тонкими руками. Он видел моё — ссадины, царапины, шрамы, и ничего не сказал. После купания мы переоделись в чистое. Возвращение к нашему убежищу сопровождалось редким ощущением уюта. Я разожгла костёр, насадила сосиски и картошку на ветки. Пламя трещало, еда шипела, а Луис смотрел на меня так, будто я сотворила чудо. — Уэнсдэй… и куда нам теперь идти? — спросил он, грея руки у огня. Я посмотрела в угасающий туман за деревьями, туда, где пряталась наша судьба. — Думаю, в академию Невермор, — сказала я. — Мама рассказывала о ней. Там обучают таких, как я. Тех, кто обладает даром. Мне нужно понять, как работают мои видения. — Подожди… — он нахмурился. — Но ведь ты сказала, что в академии учат тех, у кого есть особый дар. А как же я? Я посмотрела на него. Его страх был искренним — не за себя, а за нас. — Ты не останешься один. Мы пойдём вместе. — Но… у меня нет дара. — Пока. Это может измениться. А если не изменится — мне всё равно. Если они не примут тебя, я тоже не останусь. Я найду другой способ. Мы вместе, Луис. Это всё, что имеет значение. Он замолчал, потом кивнул. Я видела, как в его глазах дрожит слеза, но он сдержался. — Спасибо, сестрёнка… — прошептал он. — Я не хочу тебя терять. Я не ответила словами. Я просто подала ему одну из тёплых курток, он натянул её с радостью, как будто это была броня. Мы молчали, сидя у костра. Пламя отражалось в его глазах, и вдруг он спросил: — А ты сыграешь на своей скрипке? Я не ожидала этого. Но… да. Я сняла чехол, провела пальцами по струнам. Они откликнулись, как будто ждали этого момента. Я подняла смычок… и позволила звуку прорезать осенний воздух. Это была не просто музыка. Это была клятва. Я не брошу тебя, Луис. Холодный лесной воздух медленно обволакивал нас, пропитывая одежду и волосы запахом сырости, мха и тлена. Над верхушками деревьев лениво поднималось октябрьское солнце, едва пробиваясь сквозь пепельные облака. Мир словно бы замер, будто затаил дыхание перед новой зарей. Это было идеальное утро, чтобы научить тебя быть сильным. Я стояла на покрытой опавшими листьями поляне, прислушиваясь к едва слышному потрескиванию веток и дыханию Луиса за спиной. Он уже научился двигаться почти бесшумно — почти. — Попробуй снова, — сказала я, не оборачиваясь. Он нырнул в сторону, намереваясь обойти меня с фланга. Ветер принес с собой шорох шагов, едва уловимый... но достаточно чёткий для меня. Я сделала резкий разворот, перехватывая его запястье в воздухе, прежде чем он успел коснуться моего плеча. Одним быстрым движением повалила его на землю и вжала его руку в мох, прижимая коленом его спину. — Я сдаюсь! Признаю поражение! — задыхаясь, прошептал он. Я отпустила. Он перекатился на бок, расправляя плечи и отряхивая сухие листья с волос. Несмотря на очевидную боль, он улыбался. Был доволен собой. И это мне нравилось. — В следующий раз дыши не грудью, а животом. И не наступай на сухие ветки. Ты почти поймал меня, но почти — не считается, — сказала я, не сдерживая удовлетворения. — Ты как тень, — усмехнулся Луис, садясь. — Даже когда я думаю, что нашёл способ подобраться, ты уже знаешь, где я. Я протянула ему руку и помогла подняться. Его ладонь была тёплой, но слегка дрожала от напряжения. Мы продолжили. На этот раз — рукопашный бой. Без сантиментов, без снисходительности. Он атаковал по-настоящему, а я блокировала, отталкивала, уклонялась. Иногда я позволяла себе немного силы — чтобы он чувствовал боль, запоминал. Мы оба не сдерживались. Он даже ударил меня в бок. Я ответила локтем в плечо. — Это не игра, Луис. На улицах боль — это предупреждение. В бою — учитель. А во время охоты — приговор, — напомнила я, когда он потерял равновесие и упал. Он не ответил, лишь поднялся и снова встал в стойку. Я не могла не отметить его упрямство. Мои губы дёрнулись в лёгкой тени одобрения. Позже, когда солнце стало слепить сквозь редкие прорехи в кронах, я повела его к деревьям. Мы начали лазать. Он сначала неуверенно поднимался по толстой ветке, дрожа всем телом. Я же двигалась, как ворона — стремительно, бесшумно, уверенно. Показывала, как зацепиться, как сместить вес, чтобы не сорваться. Он сорвался дважды. Я ловила его. Не всегда мягко. — Если ты упадешь в реальной схватке — тебя просто сожрут, — прокомментировала я сухо, но всё же обвязала ему запястье лоскутом ткани, чтобы не тревожить ушиб. Он продолжил. Прыгал с ветки на ветку, цеплялся, потел, хрипел. Но не сдавался. К вечеру мы вернулись к нашему костру. Мрак снова начал наползать на землю, как старая волчья шкура. Я разожгла огонь, скрипнув спичкой. Воздух наполнился запахом дыма и сырой коры. Картошка на ветках жарилась медленно, шипя. — Ты хорошо держался, — сказала я, не глядя на него. — Может, ты пока что новичок во всём этом и тебе ещё многому предстоит научиться… но я вижу, как ты стараешься. Ты проявляешь упорство. Продолжай в том же духе — и ты сам удивишься, как далеко сможешь зайти. Он посмотрел на меня с тем взглядом, в котором нет ни грамма страха, только тёплая вера. — Спасибо, старшая сестрёнка… Но это не только моя заслуга. Просто ты очень хороший учитель. Да, суровый, да, строгий… но справедливый. И я рад, что именно ты стала моим учителем… и моей семьёй. Я посмотрела на пламя, отблески которого плясали в его глазах. В тот момент мне показалось, что осень вокруг нас затаила дыхание. Словно сама смерть, вечная спутница моей души, на мгновение отступила, чтобы дать место чему-то новому. Теплу. Семье. Я подала ему ветку с поджаренной картошкой. — Ешь, пока не остыло. Завтра продолжим. — А ты ведь никогда не даёшь поблажек, да? — хмыкнул он, принимая еду. — Только тем, кто в этом нуждается. А ты — нет, — ответила я. — Ты слишком важен для меня, чтобы жалеть тебя. Он молча кивнул. И пока ночь снова обнимала землю, мы сидели у костра — двое потерянных детей в октябрьском лесу, учившиеся быть сильными, чтобы однажды никто больше не смог нас разлучить. Пламя костра дрожало в лёгком ночном ветре, отбрасывая оранжевые отблески на лица и руки. Мы устроились рядом, укутавшись в новые тёплые куртки, будто в панцири. Но даже они не могли по-настоящему защитить от холода, что прятался не в воздухе — а внутри. Где-то между рёбер, в самых глубоких щелях памяти. Луис сидел молча, поджав ноги и грея ладони над огнём. Его взгляд был устремлён в пламя, но я знала — он смотрел глубже, туда, где копошились тени пережитого. Я не спрашивала. Мне не нужно было. — Уэнсдэй… — его голос прозвучал тихо, почти неуверенно. — А тебе не страшно? Вот… вообще? Я склонила голову набок. Листья шелестели где-то рядом, в ритме дыхания леса. — Страх — это оружие, Луис. Острый нож. Им можно ранить… но если научиться держать его правильно, можно защищаться. Или нападать, — я перевела взгляд на него. — Я боюсь. Иногда. Но я не позволяю страху командовать мной. Он кивнул, будто обдумывая мои слова. — А я боюсь, — наконец прошептал. — Что однажды ты… исчезнешь. Или уйдёшь. Или кто-то тебя заберёт. И я снова останусь один. Его голос дрогнул. Он не смотрел на меня, лишь упрямо продолжал вглядываться в пламя. Мне стало не по себе — не от его слов, а от того, как они отзывались внутри меня. Я знала это чувство. Я жила с ним всю свою жизнь. Я протянула руку, коснулась его плеча — медленно, почти осторожно. — Посмотри на меня, Луис. Он поднял взгляд. Глаза в отблесках огня казались глубже и темнее обычного. — Я уже выбрала. Я останусь с тобой. Пока ты жив, я здесь. Пока ты дышишь — я буду рядом. Ты моя семья. Моя ответственность. Моё решение. Он молчал. Но губы дрогнули, и я увидела, как он прижал зубы к нижней губе, сдерживая то, что, возможно, было слезами. Или болью. Или благодарностью. — Но если ты когда-нибудь уйдёшь… — начал он, — если вдруг тебе станет тяжело и ты решишь, что я тебе мешаю… Я резко перебила его. — Нет. Не говори так. Не думай так. Не смей. Я поднялась на колени и, не отводя взгляда, почти шепнула: — Даже если весь мир сгорит чёрным пламенем… я всё равно останусь с тобой. Тишина повисла между нами, как туман. Лес будто затаился, слушая. Ветер прошелестел в ветвях, напоминая дыхание чего-то древнего и вечного. Луис кивнул. Потом подошёл ближе и оперся лбом мне в плечо. Не обнял — нет, мы не из тех, кто легко бросается в объятия. Но это движение значило больше, чем любые слова. Я медленно подняла руку и положила ему на затылок. — Ты хорошо сражался сегодня, — сказала я спустя минуту. — Удар по рёбрам был точным. Я всё ещё чувствую его. Молодец. Он слабо усмехнулся. — Я учусь у лучшей. — Чёрт возьми, хоть кто-то это понял. Мы уселись обратно у огня. Картошка дожаривалась, потрескивая. Лес наполнялся звуками ночи — тихими, осторожными, будто и сам он не хотел разрушать наш покой. И в этот момент, среди осенних листьев, огня, и шёпота тьмы, я почувствовала: впервые за долгое время я не одна. И, может быть, именно в этом — сила, которую я искала.