Невысказанные слова — это цветы тишины

      Ветер умиротворённо перебирал нежными пальцами листья сливовых деревьев. Где-то в кронах настойчиво пели цикады, раззадоренные беспощадным летним маревом. Солнечные лучи, с трудом пробивающиеся сквозь буйство садовой зелени, падали яркими пятнами на аккуратную дорожку, петляющую между ухоженными деревьями. Лето уверенно вступало в свои права, нагоняя на землю удушливый жар.       Юмэй неторопливо брел под сенью нежно-зелёной листвы, сцепив руки за спиной. Четверть часа назад он сдался перед натиском немилосердной жары и подвязал рукава хаори-химо, оголив предплечья. Подобный вид несколько умалял его внушительность, но Тэнгу не обратил на это особого внимания. Рядом с ним энергично шагал беловолосый кицунэ, который по своему обыкновению эмоционально вещал что-то, во что Юмэй не желал даже вслушиваться. Куницуками был облачён в свое привычное многослойное кимоно, взметающееся белыми волнами всякий раз, как он делал очередной шаг. Невыносимая жара бога огня, казалась, вовсе не волновала.       С того момента, как Инари согласился оказать Юмэю поддержку в войне с Изанаги, прошло три дня. За это время жители Идзе придали городу более благоприятный вид, хотя на многие кварталы по-прежнему нельзя было взглянуть без содрогания. Дворы и улицы расчистили от каменных обломков и досок, в разорённых садах выкорчевали поломанные деревья и восстановили ограды и песчаные дорожки, пусть и не такие изящные, как раньше. Разбитые окна прикрыли резными ставнями и тонкими створками из рисовой бумаги, торговые улицы вновь запестрили лотками, укрывающимися под не слишком надёжными навесами. Между домами растянулись верёвки с развешенным на них влажным бельём. Мужчины и женщины, хоть и с опаской, потянулись на улицы для выполнения ежедневной рутины, дети разных возрастов сбивались в толпы и, забытые родителями, озабоченными восстановлением быта, сновали по улицам с раннего утра и до позднего вечера. Жизнь как будто бы стремилась вернуться в прежнее русло. Почти у всех.       За это время на дайтэнгу было совершено ещё несколько нападений. Они были и близко не такими дерзкими как та засада в доме терпимости, зачастую Юмэю докладывали о мелких метках изгнания, разбросанных в разных частях города. Такие могли сразить лишь одного-двух ёкаев за раз, однако тот факт, что оставшиеся в Идзе последователи ками заявляли о себе, регулярно нападая на воинов Тэнгу и отправляя их души в Цучи, нисколько не радовал. Инари предложил запретить дайтэнгу покидать пределы дворцовых земель, но Юмэй тут же отмёл эту идею. Убийства ёкаев смертными служителями храмов были унизительны сами по себе, а если бы Тэнгу упрятал своих воинов за стены дворца, клеймо позора ни за что бы больше не сошло с его имени. Он ограничился тем, что предупредил дайтэнгу об опасности, возлагая большие надежды на их бдительность и способность противостоять внезапному нападению. Учитывая буйный нрав большинства воронов, на их благоразумие надеяться не приходилось.       — А ты что думаешь по этому поводу? — беззаботно вопросил Инари, очевидно, завершая свою бессодержательную речь.       Юмэй перевёл на него ничего не выражающий взгляд. Он не имел понятия, о чём, по мнению бога, должен был сейчас думать, и подозревал, что лис об этом знает. Куницуками, увидев на его лице недоумение, усмехнулся, а затем, напустив на себя долю серьёзности, вернулся к более насущной теме.       — Ты говорил, что получил от карасу новые донесения?       — Да. Моим войскам удалось остановить наступление армии Изанаги. Сейчас они удерживают крепость Иногама, находящуюся в пяти днях пути от Идзе.       — Это довольно далеко отсюда, — протянул Инари. — Удача, видимо, все же благоволит тебе. Могу сказать, что тебе серьёзно повезло в ещё одной вещи.       — Неужели? — недовольно отозвался Юмэй.       — Да. Изанаги сейчас находится в южных землях, где улаживает конфликт с непокорными даймё. Это займёт некоторое время, а значит в ближайшие несколько недель, а то и месяцев нам не придётся столкнуться с его мощью лицом к лицу. Это существенно облегчает задачу.       — Только на первых порах. Нам на руку то, что Изанаги настолько самонадеян, что не посчитал своё присутствие во главе армии обязательным условием победы, но рано или поздно он всё же прибудет на поле боя.       — К тому времени многое может измениться. Стоит порадоваться тому, что сражение с Цукиёми нам точно не грозит.       Куницуками был прав, дух повелителя воды сейчас находился в Такамахаре, а его камигакари было только десять лет. Пребывая в небесном царстве, Цукиёми лишь отдавал приказы своим приближенным ками, чтобы те могли оказать помощь Изанаги в этой в войне. Если бы армии Тэнгу пришлось отражать атаку сразу двух амацуками, её положение можно было бы считать по меньшей мере плачевным.       Ёкаи, повинуясь изгибу садовой дорожки, обогнули разросшийся кустарник, усыпанный мелкими белыми цветами, и до их слуха донестись обрывки приглушенных разговоров. Оторвав взгляд от светлого песка под своими ногами, Юмэй устремил взор в глубь сада и увидел в отдалении небольшую группу девушек, у каждой из которых при себе была увесистая плетеная корзина, наполовину заполненная тёмно-лиловыми сливами. Девицы, по всей видимости, служанки, расторопно переходили от одного дерева к другому, срывая спелые плоды и изредка тихо переговариваясь.  Завидев приближающихся Тэнгу и Инари, они все как одна потупили взгляды и ступили дальше под сень зелени, не желая оказаться на пути ёкаев.       — Нападения на дайтэнгу ещё повторялись?       Вопрос заставил Юмэя вернуть своё внимание собеседнику.       — Три только за вчерашний день. При этом карасу так и не удалось выведать, кто совершает нападения. Исчадья Йоми ускользают, будто дым, на их след напасть невозможно.       — Дерзко. — проговорил Инари.       Когда ёкаи поравнялись со стайкой служанок, куницуками нарочито медленно приблизился к одной из девушек. Та стояла, понурив голову, боясь шелохнуться. Её пальцы, сжимающие ручку корзины, заметно дрожали.       — Скрывать свою ки могут либо ками, либо их самые преданные последователи, с которыми они соблаговолили поделиться частицей своей силы. — повелитель огня задержался возле девушки, очевидно, забавляясь нескрываемым страхом на её лице. — Это означает, что мы имеем дело с кем-то посерьезнее горстки идейных кануши и мико.       Куницуками склонился над щуплой служанкой, вжавшей голову в плечи и зажмурившей глаза. Остальные девушки постарались незаметно отступить в сторону от несчастной, чтобы не привлечь к себе внимание ёкаев. На губах Инари заиграла зловещая усмешка. Помедлив ещё пару мгновений, он протянул руку к плетеной корзине, извлёк из неё самую большую сливу и с хрустом откусил. Юмэй раздраженно выдохнул и отвел взгляд.       — Веришь ли, я догадался об этом и сам.       — Так что же ты планируешь предпринимать дальше? — лис вновь неторопливо двинулся вслед за Тэнгу, оставив позади побелевшую лицом служанку. Та с шумом выдохнула и сделала несколько порывистых шагов прочь от куницуками.       — Пусть Изанаги сейчас озабочен другими делами, его армия сильна. Он доверил вести войско самому преданному и сильному своему вассалу. Норайо почти одержим идеей служения своему господину. Он в одиночку способен лишить меня пятой части воинов, а за ним идёт целая армия ками, сохэев и прочих ревнителей культа бога солнца. Иногама — временная победа, удержать её будет сложно. Я переброшу большую часть оставшихся дайтэнгу к крепости, а сам останусь в Изде, чтобы уладить вопрос с теми, кто покушался на моих воронов.       Инари передёрнул лисьими ушами. К тому моменту, как Юмэй окончил свою речь, от сливы, находившейся в руке бога огня, осталась лишь жесткая косточка, которую он без зазрения совести закинул в ближайший разросшийся кустарник.       — Разумно ли оставаться в городе, пока твои дайтэнгу ведут кровопролитные бои за Иногаму? Запал воинов в отсутствие полководца, как известно, заметно тает.       Юмэй повел головой, заставляя качнуться цепочку, свисающую из его заостренного уха.       — Здесь я нужен больше. Нападения на карасу — не просто чья-то вольность. Это протест. Людям тяжело принять власть ёкаев после столь долгого покровительства амацуками. Я могу хоть сотню раз подряд захватить Идзе, однако пока люди не признают меня правителем, в этом не будет смысла.       — Заставь их, — в алых глазах Инари полыхнул зловещий огонь, но тут же угас, будто то был отсвет солнечных лучей, мимоходом коснувшихся юного лица. — Тебе ведь это по силам.       — Правление пепелищем меня не занимает. — Юмэй умолк на пару мгновений, обдумывая следующую свою фразу. — Что касается Иногамы, руководить сражениями будешь ты.       Инари удивлённо приподнял брови.       — Доверишь мне контроль над обороной границы?       — В Идзе от тебя будет мало проку, однако твое присутствие на поле боя даст очевидное преимущество.       — У тебя есть возможность воспользоваться ещё одним преимуществом.       Ёкаи переглянулись, и в серебряных глазах Принца Теней появилось сомнение, переплетённое с колкой иронией.       — Ты по-прежнему веришь, что это можно назвать преимуществом?       — Рано или поздно эта карта сыграет. — голос куницуками преисполнился непоколебимой уверенности, подстегнувшей зародившееся в Юмэе раздражение.       — Пусть ты убеждаешь меня в обратном, она бесполезна. — повелитель воронов зарычал, обнажив клыки. — Твой способ не работает.       — От твоего тоже толку мало. — куницуками хмыкнул, нисколько не впечатлённый укором Тэнгу. — Твои дайтэнгу горазды на ухищрения, однако истязаниями из неё правду не выбьешь.       — Зачем же она мне тогда? Стоило убить её сразу после окончания осады.       — Она не говорит не потому, что не хочет, а потому, что не может, — нетерпеливо пояснил Инари. — Как часто, по твоему мнению, изнеженные дочери императора, за всю жизнь ни разу не покидавшие отчего дворца, становятся свидетельницами кровавых побоищ наподобие тому, которое учинили твои вороны в Идзе? Сознание смертных неизмеримо слабее нашего, зачастую ум человека может помутниться и от меньших потрясений.       Юмэй дёрнул уголком рта.       — И что же ты прикажешь делать?       — Ждать. Готовиться к перенесению остатков армии, а мне пока доверить вопрос с девчонкой. Я уже приобрел несколько предположений относительно неё.       — Поделиться ими со мной ты, разумеется, не счел нужным?       — М-м-м, нет, — задумчиво протянул повелитель огня, возведя взгляд к пышным зелёным кронам. — Однако если моя догадка подтвердится, то я этим же вечером тебе всё расскажу.       — Я был бы рад, если бы мне не пришлось ждать до вечера. — нарочито вежливые слова Юмэя сочились едкой иронией.       — Терпение, Тэнгу, — одно из лучших качеств, которыми может обладать правитель.       Сверкнув лукавой усмешкой, Инари двинулся вперед, оставляя за спиной своего собеседника.       — Что ты намерен делать? — вопросил Принц Теней, глядя на его отдаляющийся затылок.       — Терпение, Юмэй. — куницуками бросил фразу, даже не оглянувшись.       Юмэй мрачно выдохнул, провожая взглядом беловолосого кицунэ. Вверху, скрытые листвой, продолжали щебетать птицы и скрежетать цикады. Легкий ветерок, взметнувший полы чёрного одеяния Тэнгу, принес лишь мимолетное облегчение от невыносимой жары. Простояв так ещё мгновение, Юмэй развернулся и двинулся обратно по направлению к дворцу.

***

      Тьма была милосердной. Она не давила своей тяжестью, ничего не требовала и не внушала, лишь нежно принимала в свои объятия, окуная в благословенные воды забытья. Тьма нравилась Шайори, ведь шла рука об руку с тишиной, по которой истосковался слух девушки. Сквозь томную дрёму к ней не пробивался гул голосов, ставший её неотступным спутником за последний месяц.       Шайори не ощущала за всю свою жизнь такого сожаления как тогда, когда осознала, что пленительные объятья сна разомкнулись, и она вынырнула на поверхность тревожной реальности, идущей трещинами мерзкого страха. С того момента, как она вновь соприкоснулась с неприглядной действительностью, прошло три дня. Ровно три дня назад она, с большим трудом приоткрыв глаза, обнаружила себя на широком футоне, устеленном несколькими одеялами, хотя последнее, что она видела до того, как забылась крепким сном, были холодные каменные плиты пола.       Сейчас её ладони обхватывали хрупкую чашку, наполненную остывающим чаем. Взгляд девушки не отрывался от тонкой золотистой линии, выписывающей замысловатый орнамент на тонком фарфоре.В небольшой комнате без мебели царило безмолвие, нарушаемое лишь беспечным птичьим щебетом за окном. Поднос с чайником, опустошенной глубокой тарелкой и ещё одной чашкой стоял прямо на полу перед Шайори.       Девушка поднесла свою чашку к губам и аккуратно отпила, стараясь унять дрожащие струны напряжения внутри себя. Минувшие три дня по большей части запомнились ей смазанной пеленой полудрёмы, молчания и бесконечной усталости, придавившей её тяжелым камнем к полу, однако было что-то, что выбивалось из череды безликих часов, сменяющих друг друга. Своеобразный ежедневный ритуал, который возвращал Шайори ощущение времени, но так же усиливал тревогу, которая, казалось, теперь могла догнать и схватить девушку в любом уголке дворца.       Обед.       — К твоему сведению, на улице сегодня крайне приятная погода. — голос отразился от стен мягкими волнами, разрывая мыльный пузырь тишины.       Пальцы Шайори чуть дрогнули, когда она возвращала чашку на блюдце из тонкого фарфора, но больше её эмоции никоим образом не проявились.       Слова проделали свой привычный путь: соткались в голове в связное полотно, уже приобрели форму, готовясь сорваться с языка, но, дойдя до горла, споткнулись, упали и тихо съежились под гнётом беспощадной тишины. Девушка лишь медленно кивнула, не поднимая глаз.       — Кажется, в городе на следующей неделе должен был быть какой-то народный праздник. Ты о таком не слышала?       Язык будто присох к нёбу, из уст вырвался только тихий выдох, за которым последовало отрицательное покачивание головой.       — Отец, наверное, и не разрешал тебе в подобном участвовать?       Шайори молча прикрыла глаза, отгораживаясь от окружающего мира занавесью чёрных волос. Чай безнадёжно остыл.       Послышался вздох.       — С тобой на диво приятно вести беседу.       Последние три дня одиночество Шайори не нарушал никто, за исключением донельзя странного существа. Ровно тридцать минут в сутки уходили на то, чтобы она утолила голод пиалой с вареным рисом и чаем, именно в это время компанию ей составлял ёкай, чей облик ей запомнился ещё с того момента, как она впервые увидела его сквозь пелену боли и надрывного страха. Длинные белые волосы, ниспадающие до самой поясницы, пушистые лисьи уши. Острые, неподвластные возрасту черты лица. Кроваво-алые глаза, скрывающие под слоем ироничного веселья океан вечности. Он был похож на человека, за исключением звериных ушей, однако в каждом его жесте, взгляде, слове скользило нечто жуткое и, в то же время, притягательное, неземное.       Шайори беспрестанно задавалась вопросом, зачем ей сохранили жизнь. Она знала, что души всех остальных членов императорской семьи уже отправились в своё последнее путешествие, оканчивающее в царстве Йоми. Ей не нужно было услышать об этом из чужих уст, чтобы почувствовать самой. Однако Шайори всё ещё дышит, а значит кому-то необходимо, чтобы она в этом мире задержалась.       Кицунэ, который каждый день приходил в одно и то же время, чтобы вести одностороннюю бессодержательную беседу, пока девушка с трудом проталкивала в горло скудную еду, вызывал у неё противоречивые чувства. Только безумец не испытал бы ужаса или трепета, находясь в одной комнате со смертоносным существом из мрачных легенд, которые матери рассказывают непослушным детям на ночь. С другой стороны, в поведении лиса она не улавливала даже намёка на угрозу. Девушка крайне смутно помнила всё, что происходило до того, как она открыла глаза в этой комнате, однако по многочисленным порезам, рваным ранам, нескольким отсутствующим ногтям на пальцах рук и острой боли, переодически вспыхивающей в рёбрах, она могла судить о том, что вороны Тэнгу успели её допросить, пусть и безуспешно. Кицунэ же ничего не спрашивал. Он посещал её каждый день, чтобы разбавить гнетущую тишину беспечной болтовнёй и удостовериться, что она не изыскала в этой крошечной комнате способ свести счёты с жизнью. При этом вид у него был столь непринуждённый, будто именно так всё и должно было складываться. Абсурд нервировал Шайори, она не верила этому внезапному затишью. Девушка напоминала самой себе осужденного, замершего в ожидании свершения смертного приговора. Угроза нависала над ней, обхватывала холодными пальцами горло, мешая дышать. Однако вокруг царило безмолвие, которое не могло разрешить сомнений девушки, сорвав вуаль тягостного неведения.       В комнате раздался вздох, зашуршали тяжелые волны ткани. Шайори поняла, что ёкай поднялся с колен, когда его голос раздался у неё над головой.       — Я думаю, тебе стоит сегодня прогуляться.       Девушка подняла недоуменный взгляд, тут же встретившись с яркими рубиновыми глазами. Шайори искала в них тень насмешки или иронии, но не находила. В подтверждение своих намерений кицунэ протянул ей ладонь, предлагая подняться с пола, однако Шайори осталась недвижима. Ей не приходило на ум ни одной причины, по которой она могла бы добровольно покинуть эту комнату, ведь существа, ожидающие за передвижной створкой двери, едва ли были настроены дружелюбно.       — Если бы тебе хотели причинить вред, это бы уже сделали, ты так не думаешь? — голос лиса приблизился к игривому мурлыканью, от которого по позвоночнику Шайори пробежала волна нервной дрожи. — Или ты боишься Тэнгу? Обещаю, он не будет ворчать.       Кицунэ призывно поводил пальцами в воздухе, всё ещё протягивая руку. Беззаботность тона ёкая создавала у девушки стойкое впечатление сюра, будто на мир навели пелену доброжелательности, хотя Шайори знала, что она испариться, стоит коснуться её пальцами.       И всё же она протянула руку в ответ. Ёкай помог ей встать, и на краткий миг, что их ладони соприкасались, Шайори показалось, что под его кожей кроется настоящее пламя, не обжигающее, а такое, которое долго окружает догорающие угли в камине, источая мягкий жар.       Кицунэ прошествовал к двери, сдвинул её в сторону и выжидающе уставился на девушку. Та, сделав несколько нерешительных шагов, минула порог комнаты и оказалась на широком балконе, огибающем внутренний двор с небольшим фонтаном посередине. Изящные резные столбы подпирали деревянный навес, с которого свисали красные фонари, отделанные позолотой, по углам были расставлены цветущие растения в больших кадках, тонкая струя воды, испускаемая фонтаном, тихо журчала, опадая на его выложенные стеклянной плиткой борта. Шайори знала эту часть дворца, и это вселило в неё некоторую уверенность.       Ёкай неторопливо двинулся вперед, увлекая за собой девушку. Ходьба вызывала некоторое неудобство, но ноющая боль, которая охватывала всё тело Шайори ещё пару дней назад, поутихла. Стремясь унять лёгкую дрожь в пальцах, девушка потеребила рукав простого белого кимоно, которое обнаружила на себе, когда впервые пришла в сознание трое суток назад.       Шайори вместе с кицунэ медленно преодолела расстояние до лестницы, ведущей во внутренний двор, и двое начали спускаться. Между ними царило молчание, которое лис, вопреки своему обыкновению, не спешил прервать болтовнёй. Вместо этого он, окончив спуск, свернул в сторону коридора, уходящего в глубь дворца.       Шайори шла рядом с ним, уныло оглядывая знакомые детали отцовской обители. В детстве она провела многие часы, блуждая по этим коридорам в одиночестве, компанию ей составляли только тени, сгустившиеся в углах под потолком, и ласковые касания солнца, пробирающиеся через окна. Воспоминания о долгих дестких играх с самой собой не отозвались в душе Шайори ни тихой радостью, ни горечью разочарования. Они были похожи на фантомов, принадлежавших девочке, которой она была когда-то.       Коридор окончился, впуская девушку и ёкая в зал поклонения божествам. В нём любой желающий мог обратиться к нужному ему ками, однако по большей части мольбы здесь возводили одному небесному духу — Изанаги, амацуками солнца. Сейчас около десятка женщин разных возрастов возвращали этому залу подобающий вид, утраченный им после сражения с карасу Тэнгу. Служанки смывали со стен и пола грязь и коричнево-красные брызги, сметали пыль и глиняные осколки, когда-то представлявшие из себя вазы с благовониями. Пусть Шайори и опустила взгляд в пол, пересекая просторный зал, она без труда замечала на себе неприкрытые взгляды, выражавшие самые разные чувства от одобрения и сострадания до ужаса и отвращения. Впрочем, к подобному она давно привыкла.       — Кажется, твоё небольшое представление не осталось незамеченным, — пробормотал ёкай, склонившись к уху своей спутницы.       К сожалению девушки, он был прав. Шайори не знала, а скорее чувствовала, что произошло после того, как она, устав бороться, отпустила контроль над бесчисленными голосами в своей голове. Катастрофа, которая ни в коем случае не должна была произойти, причудливым образом обратилась в краткий миг надежды для жителей Идзе. Жаль, что он был столь же бессмысленным, сколь быстротечным.       Зал поклонений тоже остался позади, и Шайори вместе с кицунэ оказалась в новом коридоре, залитым золотым солнечным светом. Почти вся стена по левую руку девушки была занята большими окнами с распахнутыми решетчатыми створками. С балок под потолком свисали люстры из разноцветного стекла, в которых с наступлением сумерек зажигали крохотные огни. С правой стороны располагались равноудаленые двери, скрывающие за собой особенно роскошные покои. В душе Шайори зашевелилось беспокойство.       — Ты знаешь, в твоём молчании всё же есть некоторые преимущества. — голос лиса прозвучал особенно громко в этом безмолвии, и это несколько ослабило напряжение в груди девушки.       Впервые за их знакомство она отважилась без принуждения взглянуть на ёкая. Кицунэ смотрел лишь вперед, будто говорил, обращаясь к самому себе, но Шайори знала, что от него не укрылось её внимание, потому что на его губах промелькнуло что-то, похожее на усмешку. Солнце красиво ложилось отсветами на его лицо, подчеркивая правильность линий, будто выведенных самой природой.       — Прежде всего можно сказать, что кто угодно назовет тебя хорошим собеседником. — кицунэ со значением поднял брови, и горло Шайори дрогнуло, скрывая что-то, похожее на короткий смешок. Наверное, она окончательно сошла с ума, раз в подобной ситуации её хватает на это подобие смеха.       — В некоторых особенно старых храмах в глуши молчание считают способом достичь наивысшей точки духовного просвещения, — продолжил лис.       Шайори вновь обратила свой взор вперед, прилагая все усилия, чтобы сохранить в себе ту каплю расслабленности, что она только что получила. Вдох, выдох, снова вдох. Она годами пряталась за этим простым медитативным действием, стараясь оградить себя от каких-либо переживаний.       То, что она увидела в следующий момент, заставило её запнуться на месте. Волна паники обрушилась на девушку, оглушая настолько, что она не услышала следующую фразу кицунэ.       Лис обернулся и, будто не обращая внимания на её остекленевший взгляд, потянул за край рукава девушки, увлекая за собой. Шайори на ватных ногах сделала несколько шагов, хотя у неё не было желания хоть сколько-нибудь сдвигаться с места. Все двери в этом коридоре были закрыты, за исключением одной. Той самой. Её не открывали на протяжении последних восьми лет.       Кицунэ продолжал что-то говорить, но его голос тонул в грохоте сердца Шайори. Она переставляла ноги инстинктивно, не ощущая ничего, кроме рваного дыхания на своих губах. Занавесь из тёмно-зелёного тюля всколыхнулась от порыва ветра, открывая взору сумрак, царящий в просторных покоях за ней.       Острая боль прошила колени и подбородок, холодные пальцы железной хваткой обвивали её лодыжку.       Кицунэ продолжал удерживать её рукав, размеренно шагая к тёмному дверному проёму. Шайори упёрлась ногами в пол, натягивая ткань.       Ногти ломаются, оставаясь в щелях между досками пола, пока она скользит во мрак.       — Тебя что-то беспокоит? — кицунэ обернулся к девушке. В его голосе было больше заинтересованности, чем беспокойства.       Шайори замотала головой, не отрывая взгляда от открытой двери.       «И никому об этом не рассказывай.»       Голос, который она любила так же сильно, как ненавидела. Тягучий, терпкий, как сахарная патока. Несложно было поверить, что он пленил императора Кетсёро так легко и быстро.       Не дождавшись ответа, лис уже более настойчиво потянул её по направлению к двери, наблюдая за изменениями на её лице. Сердце сделало кульбит, болезненно забившись где-то в горле, пальцы мелко задрожали. Тени, скрывающиеся за порогом покоев, будто потянулись к ней.       «И никому об этом не рассказывай.»       Кицунэ продолжал сжимать край её рукава, увлекал за собой, заставляя…       «И никому об этом не рассказывай.»       — Нет.       Слово вырвалось шершавым хрипом, настолько неприятным, что Шайори с трудом узнала свой собственный голос.  Дёрнув рукой, она высвободила ткань кимоно из хватки ёкая, отступила на пару шагов назад, прикрыв лицо дрожащими ладонями.       — Нет… — прошептала она вновь, когда её спина врезалась в противоположную стену. Шайори согнулась пополам, впиваясь пальцами в волосы. Вокруг было слишком мало воздуха. Он вырывался из её лёгких, как из проржавевшего сита.       Спустя столько лет всё так же страшно.       У Шайори не выходило унять дрожь пальцев, однако сердце всё же начало замедлять свой бег. Девушка не видела, как на губах ёкая перед ней расцвела довольная хищная улыбка.