Путь в тысячу ли начинается с одного шага

      Шайори устало прикрыла глаза. Был полдень, в это время солнце, находясь в зените, особенно щедро разливало золото своего сияния по земле. Удушающая жара давила своей тяжестью, заставляла капли пота скатываться по шее и вискам, сдавливала лёгкие горячими пыльными тисками. Это определённо не способствовало концентрации девушки на достижении цели.       — У тебя явно ничего не получается. — скучающий голос прозвучал в некотором отдалении. Шайори раздосадованно поджала губы — не слишком приятная привычка, которой она обзавелась за прошедшие несколько дней.       Девушка слегка поёрзала на месте, склонилась к земле ещё больше, плотнее прижала ладони к почве под собой.       — Я ничего не чувствую, — проговорила она тихо и отрешенно.       — По-твоему, я должен с этим что-то сделать?       Шайори хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать вещи, которым удалось её порадовать в течение прошедшей недели. Первое – это горячая вода в купели, в которую ей позволили окунуться за несколько часов до того, как она вместе с кицунэ покинула Идзе. Второе – удобные дзори, принесенные служанкой в ту невзрачную комнату, в которой Шайори провела первые дни после осады. Помимо обуви в её распоряжении оказались широкие серые хакама и такого же цвета хаори – замена хлопковому кимоно, в котором и без того тяжелый путь, пролегающий по горным лесам, стал бы невыносимым. Третьим приятным подношением судьбы была тишина.       Шайори не помнила, когда в последний раз в её сознании царило такое чарующее, безукоризненное в своей необъятности, безмолвие. Девушка будто бы наблюдала за отсветами солнца на бескрайней аквамариновой глади моря, не веря, что после сокрушительного урагана настал долгожданный штиль. Тревожные мысли не поднимали больше со дна памяти вихри грязного песка, ветер предчувствия не заставлял яриться свинцовые валы волн, чужие голоса не кричали испуганными чайками. Ничто не тревожило воды её разума. На данный момент в этом и заключалась проблема.       Девушка совершила ещё одну попытку, но результат оказался прежним. Мысленно она потянулась вглубь себя, тихо взывая к чему-то вязкому и необъятному, чему-то, что было неизмеримо больше её самой. Одновременно с этим она всё сильнее прижимала ладони к земле, стараясь услышать отклик, прошедший бы через неё, как по мосту, к той силе, что дремала на задворках её сознания. Шайори терпеливо ждала, когда неясное ощущение тонкой неосязаемой нитью скользнет в её пальцы, чтобы она потянула эту нить на себя, переплетая со струнами собственной души, и…       В последний момент нить выскальзывала из рук, исчезая где-то во мраке. Столько лет она так крепко обвивала её запястья, утягивая вслед за собой к опасному краю пропасти, чтобы сейчас безнадёжно пропадать всякий раз, когда Шайори призывала её к себе.       Девушка открыла глаза и смахнула со лба пряди, выбившиеся из наспех собранного хвоста.       — Нет, - не изменившись в лице отрезала она. – У меня не выходит.       — Тогда я оставлю тебя здесь и дальше пойду один, — с лёгкостью проговорил кицунэ.       Инари сидел, свесив ноги, на широкой ветви ивы, склоняющейся над неспокойной рекой, которая сбегала с близлежащего горного перевала. В руках куницуками дымилось кисэру, источающее навязчивый приторный запах, в выражении лица бога огня проскальзывала лишь тень заинтересованности, которой было не по силам перекрыть всеобъемлющую скуку, охватившую его за минувший час.       Поднявшись с земли, Шайори устремилась к воде. Река была мутной, но несла с гор приятную прохладу, поэтому девушка, закатав широкие рукава хаори, с облегчением погрузила руки в стремительный поток, а затем протерла влажными ладонями лицо и шею.       Они были в пути уже несколько дней. Шли пешком, изредка прерываясь на отдых, необходимый для смертного тела Шайори. В тот вечер, когда Инари преподнёс Тэнгу историю девушки, рассказанную её собственными устами, ёкаи долго, до тех пор, пока не догорели последние свечи, обсуждали их дальнейшие действия относительно Иногамы. Шайори, осознав, что на неё обращают внимания не больше, чем на искусно расписанную вазу, стоящую в углу, не старалась вслушиваться и очень быстро потеряла нить разговора. Поэтому она не до конца поняла, каким образом спор, который время от времени переходил на повышенные тона, свёлся к тому, что Инари, тот, кто, в общем-то, должен был возглавить армию дайтэнгу, намеренно отстанет от войска и вместе с Шайори прибудет в Иногаму на один или два дня позже.       — Попробуй снова, — проговорил Инари тоном, не подразумевающим возможность отказаться. Бог огня поднес трубку к губам и через несколько мгновений выдохнул пару лёгких колец дыма, окрашенных в золото солнечными лучами.       Окинув взглядом куницуками, Шайори лишь тихо выдохнула, а затем опустилась на корточки у самой кромки воды, безразлично наблюдая за стремительным грязным потоком. Внутри всколыхнулась мысль, что подобный вид недопустим для дочери императора, но девушка тут же откинула её. Во-первых, она сейчас не при дворе, а во-вторых… можно ли считать себя членом правящей семьи, когда от этой семьи ничего не осталось?       — Если это попытка проявить своеволие, то она очень слабая, - протянул кицунэ с явным оттенком скуки в голосе. Ответом ему вновь стало молчание. — Знаешь, ты могла бы проявить и больше почтения. Даже если не брать в расчет то, что я вляюсь одним из восьми самых могущественных созданий во всех трех мирах, ты должна по меньшей мере испытывать благодарность. Я все же приложил усилия, убеждая Тэнгу в том, что твоя голова принесет ему пользу, если останется на твоей шее, а не окажется на пике. Это было довольно сложно, ведь, как ты могла заметить, у нашего общего знакомого не очень сговорчивый характер.       Шайори подняла лицо, сощурившись против солнца, которое щедро омывало своим ярким светом фигуру куницуками. Бог огня взирал на неё свысока, не проявляя даже малой доли заинтересованности. Длинные белые волосы обрамляли лишенное изъянов лицо, сплошь состоящее из острых линий, длинные пальцы лениво прокручивали в воздухе трубку, умудряясь при этом не рассыпать табак.       Девушка не могла свыкнуться с мыслью, что она чуть меньше недели провела в компании божества. Она понимала, что замечание о почтении ею получено вполне заслуженно. Шайори следовало сознавать, что перед ней находиться существо несравненно более мудрое, сильное и древнее, чем она сама. Ей следовало сознавать, что её жизнь находилась в его руках каждое мгновение, отмеряемое её вдохом и выдохом, и она обязана выражать соответствующее уважение одному из куницуками. Возможно, она бы вняла доводам рассудка, если бы не всепоглощающее равнодушие, охватившее её с недавнего времени. Проведя всю жизнь в тревоге, сменяющейся чувством вины и нескончаемыми попытками отыскать гармонию внутри себя, Шайори впервые узнала о том, что человек может испытывать такое необъятное безразличие к своей дальнейшей судьбе.       — Я не просила меня спасать. — тихий, похожий на шелест ветра в кроне ивы над их головами, голос вспорхнул вверх серым мотыльком. Куницуками хитро прищурился.       — Однако я все же оказал тебе услугу и вполне резонно полагаю, что ты у меня в долгу. Будь любезна, соберись с мыслями и начни действовать, иначе я соглашусь с Тэнгу в его мнении о твоей беспомощности и оставлю одну в лесу.       На самом деле Шайори ожидала менее снисходительной реакции на то, что, повинуясь желанию капризной несправедливости или некоему замыслу судьбы, ее связь с Йоми оборвалась в тот день, когда девушка, сама того не желая, призвала на защиту Идзе сотни неупокоенных душ. О причинах столь неожиданной перемены ей было неизвестно. Незнакомую легкость и пустоту где-то на задворках сознания девушка ощутила в тот же миг, когда пришла в себя после битвы, но она долго не решалась проверить свои догадки, страшась результата, каким бы он ни оказался. Сомнения разрешились в первый день пути до Иногамы, когда Инари, желая проверить, восстановилась ли ки девушки, велел той обратиться к своей силе. Шайори совершила не одну попытку, но знакомая нить, связывающая её с тёмным царством, из раза в раз неумолимо выскальзывала из ладоней, оставляя в груди пустоту. Шайори знала, что ее оставили в живых только потому, что она могла обеспечить армии Тэнгу перевес сил в войне с Изанаги. Будь то дар или проклятье, но способность взывать к душам мёртвых дала ей возможность прожить на несколько дней больше. Теперь же Шайори, как и предполагал Тэнгу, оказалась бесполезной, а значит жизнь ей сохранять было необязательно. Однако куницуками огня такому стечению обстоятельств как будто бы не удивился. Девушка не была уверена, предугадал ли кицунэ то, чего не ожидала она сама, но ее смерть, очевидно, не входила в замысел ёкая. Шайори предполагала, что Инари по-прежнему был уверен в том, что она сможет принести пользу в противостоянии с амацуками, поэтому и сохранил в секрете от Тэнгу то, что девушка внезапно лишилась своих сил.       Как бы то ни было, Шайори не хотелось об этом размышлять. Ей вообще не хотелось ни о чем размышлять. Единственным её желанием было упасть на землю и никогда больше не вставать, остаться в стороне от ёкаев, ками, людей и тихо угаснуть в своем безмолвном отчаянии.       — Пока ты не захлебнулась в жалости к себе, подумай о том, что при нынешнем положении вещей для тебя все сложилось не так уж и плохо, — бросил Инари, будто предугадав её мысли.       — Правда? — Шайори выплюнула это слово прежде, чем здравомыслие успело сковать ей язык. В ответ на это в алых глазах кицунэ блеснуло нечто похожее на злорадное веселье, но девушка убедила себя, что это были лишь отсветы жаркого полудня. Ёкай щелкнул длинным пальцем по кисэру в своей руке, стряхивая тлеющие листья табака в реку, а затем, поднявшись со своего насеста, прошелся по узловатой ветви ивы с такой непринужденной грацией, что девушка невольно загляделась.       — Ты по-прежнему дышишь и даже находишься в сравнительно не потревоженном здравии. Тебе следовало бы возрадоваться, что на твою долю выпала лишь часть страданий, на которую ты могла бы быть обречена.       Шайори вовремя остановила рвущийся из горла нервный смех.       — Мне следует радоваться тому, что от города, в котором я родилась и выросла, остались обгоревшие развалины? Или тому, что Тэнгу проложил себе дорогу из трупов к престолу моего отца?       — Все правители приходят к власти, чтобы однажды её лишиться, это вполне предскезуемый цикл, прервать который не в силах никто.       — Все члены моей семьи убиты, — злой шепот почти перешел в шипение, и Шайори с усилием принялась гасить угли гнева, закипающего в душе.       — А ты осталась жива, — равнодушно ответил Инари, сцепив ладони в замок за спиной. — Твоя скорбь не принесет им облегчения, но может загубить тебя саму.       — Мне все равно.       — Только слабый человек опустит руки тогда, когда придет время полагаться только на себя.       — Я слабая, — отрезала Шайори, отводя взгляд в сторону.       В тот момент девушка не знала, верит ли она собственным словам, ей лишь хотелось провести ими грань между собой и окружающим миром, сделать из них белое знамя поражения, воздетое над ее головой. У нее не осталось ни сил, ни желания бороться за саму себя. Ей на ум пришло воспоминание об узком лезвии ножа, звучно встретившемся с каменными плитами пола, на которые она его отбросила. В день, когда защита Идзе окончательно пала, Шайори не хватило духу покончить со всем самостоятельно. Она предприняла попытку бежать, спастись. Что отличало ее сейчас от той девушки, что две недели назад так неистово цеплялась за свою жизнь? Отсутствие надежды, наверное.       — Поэтому тебя так страшит возможность принятия дара каэру? – Шайори вздрогнула. — Ты боишься самой себя. Почему же?       Девушка поморщилась, а затем поднялась на ноги, проведя еще влажной рукой по коже шеи, разгоряченной беспощадными лучами солнца.       — Это не дар. — она мрачно покосилась на ёкая, опирающегося плечом на ствол ивы все с тем же непроницаемым выражением лица. — Это скверна, передающаяся по наследству, как неизлечимая болезнь. Бояться ее – разумно.       — Эти слова как будто бы кто-то вложил в твою голову, — протянул куницуками, прищурившись. — С чего ты взяла, что эти суждения верны?       Внутри всколыхнулось что-то, что больно стиснуло сердце и впилось когтями в легкие. Шайори знала, что это за чувство. Вина была такой же вечной спутницей для нее, как и тревога.       — Связь с миром Йоми опасна.       — Однако дочь Никамуры Азуми пострадала совсем не от нее.       Фраза, оброненная так небрежно, ударила под дых. Глаза Шайори расширились, ей вспомнился момент, когда куницуками настойчиво тянул ее к дверному проему, за которым крылся полумрак покоев матери. Он знал о том, что девушка не заходила в них с того дня, как остыло тело второй жены императора Кетсёро. Шайори не должно было удивить то, что ему было известно и о Сэцуко, но сердце все равно болезненно зашлось в груди.       — Не надо, - пробормотала она, предчувствуя, что сейчас в воздухе прозвучат слова, которые она вовсе не хотела слышать.       — В десять лет девочка не обладала ни добрым нравом, ни покладистым характером. Но заслужила ли она своей участи? — Инари непринужденно покачал головой. — Сомневаюсь.       Птенец скворца, выпавший из гнезда, был таким маленьким, что помещался на одной её ладони. Оторвав взгляд от птицы в своих руках, она встречается глазами с Сэцуко, лицо которой исказилось от отвращения.       — Не надо, — снова проговорила Шайори, ощущая как в ее голосе звенит страх, переплетенный с гневом. Он снова это делал. Он поступал с ней так же, как в тот день, когда завел в отдаленый коридор, ведущий к комнате, в которую она предпочитала никогда больше не заходить.       — Тебя ведь даже толком не наказали после того случая, разве нет? — продолжил куницуками, не внемля тихими словам девушки. — Император так слепо любил твою мать, что готов был простить ей и тебе что угодно.       Лужа крови распускается на плитах садовой дорожки горестно-алым цветком, крики служанок не доходят до слуха Шайори, ведь её уши заполняет неистовый грохот собственного сердцебиения. Щеку обжигает звонкая пощечина, но боль не чувствуется. Стыда нет, есть только горечь, расползающаяся по венам.       — Довольно, — уже жестче проговорила Шайори, отшатываясь. Девушке казалось, что Инари вспарывает когтями рану, которая на самом деле никогда не затягивалась до конца. Рану, которой она не позволяла зажить, делая из неё вечное и страшное напоминание.       — Ты так боишься своей силы, хотя не она стала причиной трагедии. — воздух предательски покидает лёгкие, не оставляя шанса скрыться от правды. — Ты убила…       — Хватит.       Карие глаза смотрели скорее удивленно, чем испуганно. Сэцуко даже не успела понять, как все случилось.       — …свою сестру.       — Я сказала хватит!       Крик вырвался из горла, прошивая иглой гнева тут же схлопнувшийся мыльный пузырь самообладания. Шайори было трудно дышать, клокочущая злость встала комом в горле, поэтому девушка едва ощутила проблеск удивления, сокрытый под кипящей волной чувств. Она никогда не кричала. Гнев был ей чужд. Страх, горечь, стыд — они были знакомы Шайори с детства, она знала их так хорошо, что за годы своей не такой уж и длинной жизни научилась их сковывать стальными путами, держа при себе, как цепных псов. Гнев же был редким гостем её души, и сейчас девушка едва не рассыпалась под его натиском.       Она смотрела в глаза Инари прямо, не отводя взгляд, не пряча его под чёрными ресницами. Отчаянная злость придавала ей сил, поглощала Шайори, не оставляя для неё в этом мире ничего, кроме рубиново-красных глаз, в которых плескалось странное удовлетворение, распаляющее огонь в душе только сильнее. Шайори думала, что она ошибается, но спустя пару мгновений она поняла, что считала эмоции на лице бога огня верно. Он взирал на неё с высоты узловатого дерева с неприкрытым весельем, окрашенным в яркие тона жестокого безразличия. Безразличия к чужой боли. Уста ёкая складывались в острую усмешку, которая, как заметила Шайори, появлялась на его лице слишом часто.       Волны ярости, неистово обрушившиеся на девушку, принялисть незаметно отступать, оставляя после себя крупную дрожь в руках и наполненную шумом голову. Шайори судорожно выдохнула, делая шаг назад, и с удивлением услышала тихий плеск. Опустив лицо, она обнаружила, что незаметно для себя ступила в речной поток, разом вымочивший дзори, носки-таби и нижнюю часть серых хакама. Прохлада пронзила разгоряченную кожу, возвращая ясность ума.       Бросив еще один взгляд на кицунэ, Шайори, сделав широкий шаг, тяжело ступила на сухую землю. Внутри поселилась звенящая пустота и боль, знакомая боль, которая возвращалась из раза в раз в качестве назидания. Голова будто наполнилась свинцом. Мокрые носки неприятно ёрзали в открытой обуви при ходьбе, ткань хакама потемнела от влаги. Немного отойдя от злосчастной ивы, девушка неловко опустилась на землю и, притянув колени к груди, уперлась в них подбородком, по-прежнему ощущая на себе взгляд Инари. Руки продолжали дрожать, в памяти принялись всплывать образы, которые Шайори предпочитала всегда оставлять на дне своего сознания.       Сэцуко тогда было только десять лет. Она была ни в чём не виновата.       Несколько минут прошли в молчании, пока воздух не наполнился звучанием голоса, который Шайори было впору начать ненавидеть.       — Смерть Никамуры Сэцуко на твоих руках, но она никак не связана с тем, что ты имеешь доступ к душам обитателей Йоми. Зато ты, пусть и неосознанно, дала жителям своего города шанс выжить, вмешавшись в битву. Меч, извлекаемый из ножен в нужный момент, спасает больше жизней, чем губит. Так и с твоей силой. – неподалёку раздался едва слышимый шорох шагов. – Ты можешь причинить вред окружающим даже без наследия своего народа. Прими то, что является частью тебя, и сделай это своим мечом.       Шайори продолжала смотреть в землю, стараясь отгородиться от слов ёкая. Все равно. Ей все равно, что будет дальше. По крайней мере, она старалась себя в этом убедить. Подбородка коснулись чужие пальцы. Инари поднял её лицо, заставляя посмотреть ему в глаза, что отливали холодным и жестким блеском. Забавно, как бог огня мог жить с таким ледяным безразличием, сковавшим его душу? Шайори боялась Тэнгу, боялась его острых граней и беспощадности, но сейчас она поняла, что по-настоящему страшно ей должно быть рядом с Инари, ведь за сумасбродным поведением, полуулыбками и усмешками скрывалась пропасть глубиной в вечность, которую её человеческое сознание было не в силах охватить.       — Прекрати жалеть себя. — тихие слова впивались холодными иглами в сердце, заставляя то болезненно сжиматься. — Твоя семья мертва, а вот ты – нет. Покуда ты жива, ты должна сражаться, если не ради себя, то ради тех, кому ты была хоть сколько-нибудь дорога.       Шайори продолжала бесстратстно взирать на лицо в обрамлении белых волос, стараясь, по своему обыкновению, загнать все чувства как можно глубже в себя. Сейчас было бы уместно заплакать, но слез не было. Они все равно не облегчили бы её душу.

***

      Толстые свечи из белого воска озаряли просторные покои светом множества теплых огней. Жар минувшего дня понемногу угасал, разгоняемый нежными порывами ветра, пришедшего с моря. Идзе засыпал, обласканный объятиями ночи, освещенной только бледными лучами вечно печальной луны.       Сабуро наблюдала за трепетанием тонкого лепестка огня, танцующего на стремительно темнеющей нити фитиля. Из груди вырвался долгий мягкий выдох, осевший сонной пылью на губах. Дайтэнгу испытывала соблазн незаметно скользнуть за границу дрёмы, однако ее удерживало от этого ощущение жестких пальцев, лениво блуждающих по коже её спины с тихой нежностью, какой нельзя было ожидать от их хозяина. Сабуро приподняла голову, уперев подбородок в плечо Тэнгу, чтобы обвести взглядом точеный профиль Принца Теней. Свечи бросали тёплые отсветы на его бледную кожу, черты лица разгладились, придавая военачальнику вид юноши, совсем не похожего на столетнего повелителя воронов, узревшего на своем веку столько сражений, сколько ему самому было запомнить не по силам. Чёрные волосы нового правителя Идзе разметались по подушке, взгляд пронзительно-серебристых глаз, покрытых тонкой поволокой задумчивости, был устремлен к потолку.       Никто из ныне живущих в Земном царстве не мог видеть Тэнгу таким — расслабленным, взъерошенным, живым. Никто не мог видеть лица, скрывавшегося под маской ледяного безразличия и отстраненности. Никто, кроме Сабуро. Она не знала, за какие заслуги ей было позволено пройти сквозь высокую каменную стену, которой Принц Теней отгородился от всего света.             «Похоже, меня благословили всемогущие ками», - с усмешкой подумала про себя дайтэнгу.       Заметив на себе изучающий взгляд Сабуро, Юмэй приподнял уголок губ в лёгкой полуулыбке, обнажившей острый клык. Затем он склонился к лицу дайтэнгу, устроившейся на его плече, и накрыл её губы своими. Сабуро, прикрыв глаза, отдалась ласке. Ей казалось, будто она с головой погрузилась в бурлящую воду горячих горных источников. Было трудно дышать, но вдыхать и не хотелось, где-то в груди разливалось терпкое довольство. Поцелуй был томительным, нежным. Он принадлежал только ей, и это будоражило кровь сильнее, чем требовательные прикосновения чужих рук к её коже.       Принц Теней отстранился, проводя пальцами по спутанным волосам Сабуро. Та уткнулась носом в место под его подбородком, туда, где под кожей чувствовался размеренный ритм сердца. Она глубоко и довольно вздохнула, почувствовав, как смыкаются объятия Тэнгу.       За последний месяц это была первая ночь, которую им удалось провести вместе. Осада, захват города, непрекращающиеся сражения и вечное кровопролитие – в суете дни стремительно уносились вдаль, словно сухие осенние листья, подхваченные ветром. С заходом солнца работа едва ли прекращалась, оставляя лишь час-другой перед рассветом для рваной дрёмы, а то и вовсе лишая сна. Даже этим вечером Сабуро, войдя в покои Принца Теней, обнаружила того перед широким столом, заваленным свёрнутыми свитками, короткими записками и ещё чистыми листами бумаги. Даймё отчитывались о строительстве новых храмов в честь куницуками, хранители казны описывали расходы на восстановление города, в углу стола высилась целая стопка купчий, высланных из порта в западной части Идзе. Тэнгу намеревался провести еще несколько часов, разбираясь в ворохе рукописей, однако он не выказал особенно жесткого протеста, когда Сабуро, широким движением руки смахнув шуршащие листы бумаги на пол, уселась на самом краю стола лицом к лицу с Принцем Теней.       — Сегодня был зачитан новый указ, — пробормотал Юмэй, и Сабуро открыла глаза. – О расширении привилегий даймё и о том, что город будет восстановлен за счёт императорской казны.       Указ. Разумеется. Мысли об игре, которую Тэнгу вел с Изанаги, военными феодалами, жителями Идзе и самой судьбой никогда не покидали его мятежный разум, а Сабуро привыкла, что, как бы близко она ни подходила к Принцу Теней, между ними всегда оставалось то, что он любил больше своей самой преданной последовательницы, — война. Сабуро было не по силам тягаться с самой искренней и самой глубокой привязанностью своего господина, да она и не стремилась к этому. Однако внутренний вздох сожаления на сей раз сдержать не удалось.       Дайтэнгу приподнялась в постели, чувствуя, как полыхнули огнём по всему телу следы, оставленные чужими пальцами. Юмэй был не так уж и нежен большую часть вечера, однако, вспомнив красные отметины, прочерченные её ногтями по спине и плечам Тэнгу, Сабуро с удовлетворением подумала, что в долгу она не осталась. Несколько мгновений она молча вглядывалась в омуты расплавленного серебра, взиравшие на неё в ответ с той расслабленностью, какая редко овладевала Принцем Теней.       — Зачем? — Сабуро расслышала в собственном голосе непривычную хрипотцу.       — Это слово становится мне ненавистно.       — Зачем ты заключил с ними сделку? Разве нельзя было обойтись без этого?       — Я бы обошелся, если мог, ты так не думаешь? — Тэнгу приподнял бровь, но в этом вопросе не было той язвительной желчи, которая обычно наполняла его речь. — К тому же, ты сама советовала мне умерить гордость.       Сабуро покачала головой.       — Тот случай был совсем иным. Инари — ёкай. Он может сколь угодно забавляться своими жестокими играми с чужими судьбами, однако в столкновении с ками он не может не принять твою сторону. Кому как не куницуками знать о том, как велика и необузданна спесь правителей Такамахары? Учитывая его буйный нрав, было легко предположить, что его прельстит идея ущемить Изанаги. А даймё — смертные. Они не видят в тебе ничего, кроме угрозы.       — В этом и состоит проблема. Жители Идзе своенравны и сильны духом. Они будут сражатся до последней капли крови, если не захотят жить под дланью правителя-ёкая. А они не захотят, если я останусь в их глазах угрозой. — Тэнгу умолк на мгновение. — Ко всему прочему, в Идзе осталось около сотни моих воронов, все остальные отправились в Иногаму. Если я вдруг захочу подчинить себе земли даймё силой, — Юмэй вновь вскинул брови. — Как я смогу это сделать?       Воительница запустила пальцы в волосы Тэнгу в немой ласке.       — Разве твоей мощи не хватит, чтобы разгромить их обители? — её голос понизился, тяжело дрожа где-то в горле. — Прежде тебе не составляло труда сметать со своего пути гораздо более могущественных противников.       — Прежде я был карающим мечом в руках Сарутахико. Даймёджин справедлив, но не всегда милосерден, чаще всего от меня не требовалось ничего, кроме разрушений. Теперь всё иначе. Если я заявил права на эти земли, я должен принести на них что-то кроме войны.       Дайтэнгу вновь улеглась на Принца Теней, сократив расстояние между их лицами до жалких дюймов.       — Ради кого? — шепнула она. — Ради людей?       Расплавленное серебро схлестнулось с мерцающим ониксом, заставляя воздух вокруг заискрить.       — Да,— простой ответ осел горячим выдохом на губах Сабуро.       — Ради людей, чей век столь краток, что они не в силах даже осмыслить свою несущественность в сравнении с тобой, — ладонь дайтэнгу мягко легла на щеку Юмэя. — Мной, — большой палец Сабуро невесомо прошелся по нижней губе Принца Теней. — С кем угодно из нашего рода. Мне кажется, что это в высшей мере бессмысленно.       На лице Юмэя наметилась улыбка, сбившая женщину с толка.       — Я хочу править ими, Сабуро, а правителю мало внушить людям страх. Ему нужно получить контроль над умами тех, кто находится в его власти. — Не успела дайтэнгу опомниться, как их положение поменялось: она оказалась прижата к постели весом Тэнгу, в то время как он сам навис сверху. Взгляд воительницы невольно метнулся к рельефу мышц его груди, однако тут же вернулся к распустившейся на лице улыбке, таившей в себе нечто похожее на взбудораженный азарт, который охватывал Принца Теней всякий раз, как его разум порождал особенно внушительный план. — Народ похож на женщину. Чтобы заполучить его преданность, тебе нужно убедить его в том, что ты необходим ему. Тебе нужно убедить его в том, что ты для него единственный бог, — Юмэй склонил голову и прижался горячими губами к шее Сабуро. Весь воздух будто покинул легкие — Единственный судья, — новый поцелуй опалил уста дайтэнгу. Продлив касание еще на несколько мгновений, Принц Теней отстранился, оставляя между ним и Сабуро ровно столько расстояния, сколько требовалось для судорожного выдоха последней. – И единственный демон.       Воительница взирала на лицо, знакомое ей уже не первый десяток лет, на искрящееся оживление, вспыхнувшее в глазах, в которых она была согласна утонуть. Юмэй знал, что он делает, она в этом не сомневалась. Она не хотела в этом сомневаться хотя бы потому, что запрещала себе признать существование тревоги, свернувшейся в груди холодной змеей. Путь, что заставит сложить голову Принца Теней, погубит всех, кто идет вслед за ним. Юмэй знал об этом, а значит не мог избрать дорогу, которую был не в состоянии преодолеть.       Дайтэнгу подалась вперед, жадно скрадывая расстояние, разделяющее их с Тэнгу губы. Юмэй ответил ей с жарким желанием, стирающим все тревожные домыслы из головы. Предчувствие – плохой советчик в делах правления, а значит его следует отбросить в сторону. Сабуро запустила пальцы в волосы Тэнгу, беззастенчиво вкушая наслаждение, отделяющее ее стеной плотного тумана от других ощущений. Внутри зародилось порицание. Любой воин знает: забыться, ослабить бдительность хоть на минуту — значит умереть, но этой ночью Сабуро не желала сохранять благоразумие. С холодным рассудком ей предстояло воссоединиться лишь тогда, когда утреннее зарево окропит небо своими багряными красками.

***

      Йоко прижималась спиной к щербатой каменной стене, постепенно остывающей во мраке короткой летней ночи. Детские грязные пальцы стискивали ину-харико, которую отец сделал из использованной васи и рисового клея несколько месяцев назад. За прошедшее время бумажная игрушка изрядно истрепалась, но девочка продолжала её беречь, зная, что на другую рассчитывать ей не стоило, по крайней мере сейчас.       Мама куда-то пропала. Минуту назад она стояла рядом с Йоко, а сейчас растворилась в бурлящей толпе людей, походивших в сгустившемся ночном сумраке на стаю мрачных и неспокойных теней. Йоко с содроганием подумала о ёкаях. Мама говорила, что они всегда обитают вблизи людских жилищ, но сейчас они оказались ближе, чем девочка могла себе когда-либо представить.       За спинами взрослых Йоко с трудом разглядела отца, тяжелой поступью поднявшегося на наспех сколоченный помост, возведенный посередине большого двора, охваченного объятиями не слишком прочных каменных и деревянных стен. На том помосте уже стояли люди, одетые в простое облачение каннуши и мико.       Йоко покрутила головой из стороны в сторону, высматривая мать. Девочке уже давно не было страшно оставаться одной в толпе, но ей не хотелось стоять здесь в одиночестве. Она была бы рада, если бы ей позволили отправиться домой, где она сможет с головой укрыться тонким одеялом и тихо уснуть, но мама говорила, что для отца было важно, чтобы этим вечером они были рядом с ним.       «Он приложил много усилий, чтобы сегодня все не пошло прахом», — так, кажется, она сказала. Йоко не понимала смысла этих слов.       Отец принялся говорить. Он говорил долго, размеренно, звучно. У него всегда выходило произносить обычные слова таким образом, чтобы они прозвучали у тебя в ушах совершенно по-новому, обрели какой-то несравненно более глубокий смысл. Люди взирали снизу вверх на Ватанабэ Тэцуо, внемля каждому его слову, будто в этом захудалом дворе происходило нечто важное, заставляющее каждого присутствующего задуматься о чем-то большем, чем он сам. Дочь Тэцуо не могла разобрать, о чём же говорит мужчина, но она понимала, что его речь будоражит людей. Они собрались здесь ради того, чтобы услышать что-то, что посеет надежду в их душах.       Время тянулось невыносимо долго, Йоко переминалась с ноги на ногу, садилась на корточки, а затем снова вставала, чтобы бросить взгляд на отца и неподвижные фигуры служителей ками за его спиной. В ночном сумраке, разгоняемом только неверным светом бумажных фонарей, свисающих с соседних крыш, каннуши и мико казались Йоко жуткими изваяниями.       — В этот тёмный час мы как никогда нуждаемся в свете нашего бога. — Йоко вскинула взгляд. Ватанабэ Тэцуо говорил с самым мрачным и решительным выражением лица, какое она когда-либо у него видела.       Мужчина поднял руки и сложил их чашей перед собой. А в следующий миг Йоко выдохнула от удивления, не в силах объяснить самой себе, что же она видела. В ладонях отца вспыхнул маленький, не больше куриного яйца, огонёк. Это был не оранжевый лепесток привычного пламени, а крохотное солнце, приютившееся на человеческих ладонях. Засмотревшись на чудесный шар света Тэцуо, девочка не заметила, как в руках служителей ками, стоящих на помосте, вспыхнули ровно такие же маленькие огни, осветившие захудалый двор своим неестественно ярким сиянием. По толпе пронеслось роптание, перемежающееся восхищёнными возгласами. Люди пришли в движение, каждый стремится подойти поближе, чтобы рассмотреть сотворенное служителями храма чудо. Йоко осталась стоять на месте, по-прежнему взирая на отца с тихим благоговением.       — Пойдёте ли вы вслед за теми, кому был дарован свет мудрости и праведности Изанаги? — вопросил Ватанабэ Тэцуо своим звучным ровным голосом.       Послышались одобряющие выкрики и согласные возгласы, людей охватило лихорадочное оживление. Кто-то принялся радостно смеяться, кто-то замолк в таком же потрясении, какое завладело Йоко. Девочка не отрывала глаз от чистого света, порожденного руками её отца, ей хотелось прикоснуться к маленькому солнцу и ощутить источаемый им жар. Сейчас она не могла не поверить, что этот свет лился из самой души Изанаги, донося верным последователям амацуками его мудрость и чистоту помыслов, его благодатное покровительство. Йоко никогда ещё настолько явственно не ощущала, что бог солнца искренне любит людей, что возносят ему ежедневные молитвы.       Завороженная сиянием в руках служителей ками, Йоко не обращала внимания ни на что иное вокруг себя. Она не видела, как с соседних крыш сорвалась в небо стая мрачных чёрных птиц, огласивших ночь надсадными криками.