Огонь покажет, сломается ли меч, вина покажет, сломается ли дух

      Сухой сук со звучным хрустом обломился, и Шайори, потеряв опору, рухнула на колени, едва не ткнувшись носом в пожухлые листья. Земля под ногами принялась осыпаться, и девушка, почувствовав, как скользит вниз по склону горы, поспешила ухватиться за длинный древесный корень. Руки сильно дрожали, кожа на ладонях пылала, но Шайори, зажмурившись, собрала в кулак оставшиеся силы и подтянулась наверх. Из горла непроизвольно вырвалось озлобленное рычание, сошедшее на тяжелый выдох усталости.       Девушка вскинула голову, чтобы отыскать впереди мелькающий белый силуэт, но её взгляд увяз в сгущающихся летних сумерках. Полоса бледного света на горизонте истончилась, и небо неумолимо теряло краски, затягиваясь ночным мраком. Очевидно, Инари не испытывал неудобств от спустившейся на землю тьмы. Не тревожил его также многочасовой подъем в гору, который лишил Шайори последних сил. Тропа, которая была проложена не для смертных ног, терялась в зарослях, иссушенных летним солнцем, и так круто устремлялась ввысь, что путникам приходилось скорее взбираться по ней, чем идти.       Звенящее напряжение сковывало тело Шайори, не позволяя двинуться дальше, девушке оставалось только зажмуриться и сильнее прижаться к извилистому корню, стараясь унять противную дрожь, охватившую всё тело. Рваное дыхание покидало лёгкие с хрипом, коса, заплетённая Шайори утром, растрепалась, и чёрные пряди налипли на лоб.       — Печальное зрелище.       Открыв глаза, девушка увидела нависающего над ней ёкая, скрестившего руки на груди с самым непринужденным видом. Кицунэ с легкостью сохранял равновесие, стоя на узком каменистом выступе в двух футах от головы Шайори. В темноте она не могла различить выражение его лица, однако зрение не требовалось ей для того, чтобы узнать, что сейчас Инари смотрит на неё со смесью скуки, снисхождения и едва заметного веселья. Шайори успела привыкнуть к этому взгляду, как успела привыкнуть и к тому, что острая усмешка, излишне часто появлявшаяся на губах бога огня, выводила её из себя с поразительной лёгкостью.       Стиснув зубы, она нашла опору под ногами и неуклюже вскарабкалась на своеобразную ступень, которую образовали переплетенные корни деревьев. Затем девушка остановилась, давая себе возможность отдышаться. Инари, удостоверившись, что Шайори продолжила подъем, двинулся дальше, нисколько не обращя внимания на тяжелый взгляд, брошенный ему в спину. По телу Шайори проносились волны ноющей боли, сил идти дальше не осталось, но девушка не желала вновь отстать от ёкая. Она уже сделала новый шаг, когда с языка неожиданно сорвались слова.       — Зачем мы идём туда?       Инари обернулся. Несколько мгновений он не отвечал. Его заминка была вполне объяснима – кажется, это был первый раз за минувшие несколько дней, когда Шайори по собственной воле завела с ним разговор.       — О чём ты?       — Мы свернули. Тэнгу знает о том, что мы сошли с пути?       Инари спустился ниже, в мгновение ока преодолев расстояние, отделяющее его от девушки, а затем, уперев руку в искривленный ствол дерева, за которое она цеплялась, навис над Шайори.       — И с чего же ты взяла, что мы изменили направление? — вкрадчивый тон ёкая пустил по спине девушки волну мурашек. Шайори вжала голову в плечи, но продолжила смотреть так же прямо       — Иногама находится к югу от Идзе, и путь к ней пролегает через равнины, а мы уже два дня идем горными тропами. Солнце село с той стороны, — девушка указала пальцем себе за спину на ту часть горизонта, где небо ещё не успело впитать чернила ночи, отливая густой синевой. — Значит, мы повернули на запад. Зачем мы идем в горы?       Несколько секунд куницуками окидывал её оценивающим взглядом, а затем фыркнул и отстранился.       — Мы идем просить о помощи.       Шайори недоумевающе моргнула.       — Кого?       — А ты сегодня на редкость разговорчива, — хохотнул кицунэ.       Шайори осеклась. Она уже пожалела, что не остановила себя прежде, чем слова успели сорваться с её языка. Странно, что она действительно надеялась получить ответ на свой вопрос.       Ёкай, развернувшись, двинулся вверх по горной гряде.       — Тэнгу самоуверен, но даже он понимает, что его дайтэнгу не хватит, чтобы сдержать армию Изанаги. — донеслись до слуха Шайори слова кицунэ. — Поэтому мы обратимся к ёкаю, который, возможно, поддержит нас в противостоянии с ками.       Шайори замялась. Ответ Инари вызвал лёгкое недоумение, которое, впрочем, тут же прекрыло внутреннее отторжение и едва ощутимая паника. За последние несколько недель жизнь Шайори слишком тесно переплелась с земными духами. Ёкаи осадили её город и заняли место императорской семьи, ёкаи решали, как долго она ещё проживет и что будет обязана делать, ёкаям она должна была помочь в войне против бога, которому поклонялась с детства. Даже этот невыносимый и изнурительный путь до крепости Шайори приходилось преодолевать в компании куницуками, который знал о ней больше, чем ему следовало.       — Не было нужды в том, чтобы брать меня с собой в обитель ёкая, — помолчав, проговорила она тихо.       — Следовало оставить тебя одну в лесу, чтобы ты сбежала?       — А у меня был бы шанс? — Шайори не сумела сдержать колкость и с досадой закусила губу.       — Нет, - легко ответил Инари. — Но было бы жестоко давать тебе возможность поверить, что это не так.       В этот раз девушка усмирила порыв ответить с едкой желчью, скопившейся под языком, хоть это и далось ей с большим трудом.       Жестоко? Неужели она не ослышалась, и после того, как ёкаи уничтожили всё, что имело для неё значение в этой жизни, после того, как сам Инари без малейшего зазрения совести вскрыл её старые душевные раны только для того, чтобы получит желаемое, кицунэ ещё рассуждал о жестокости?       Шайори зло нахмурилась. С каждым движением, исполненным усталости и напряжения, воздуха в легких становилось всё меньше, виски будто сдавили чьи-то стальные пальцы. В голове девушки пронеслась мысль, что ещё немного, и она потеряет сознание.       Нога вдруг сосколзнула с гладкого камня, и Шайори, коротко выдохнув, выпустила из рук длинный побег плюща, обвивавщего ближайшее дерево. В коленях вновь вспыхнула тупая боль, лицо Шайори стремительно приблизилось к земле. Девушка зажмурилась, ожидая столкновения. Однако его не последовало.       Шайори ощутила, как воротник хаори оттягивается назад, удерживаемый чьими-то пальцами. Открыв глаза, она обнаружила, что земля замерла в считанных дюймах от её носа. Из-за неожиданного падения девушка не успела подтавить ладони и едва не рухнула лицом на мелкие камни. Переведя взгляд вверх, она встретилась с блеснувшими в темноте рубиново-красными глазами, смотрящими с лёгким прищуром. Инари приподнял брови в немой усмешке.       — Мне начинает казаться, что тебе это нравится.       Девушка вскочила на ноги, откинув в сторону руку куницуками. Вслед ей донесся приглушенный смех. Не потрудившись выразить благодарность, она забралась на следующий каменистый выступ. Инари изрядно веселило наблюдение за неловким передвижением его спутницы, но Шайори слишком устала, чтобы думать об этом. По легкому шороху взметающейся ткани кимоно за своей спиной она поняла, что ёкай намеревается идти позади неё, чтобы ей больше не приходилось пересчитывать собственными коленями все острые выступы на этом склоне. Былая гордость хотела было возмутиться, но, придавленная тяжестью утомлённости, позволила принять это молчаливое подспорье.       — Осталось не так уж много, — послышался за спиной Шайори бодрый голос ёкая. Облегчения его фраза не принесла, так что девушка лишь молча стиснула зубы.       Лес сковывала тишина, Шайори могла расслышать только шорох шагов, редкий шелест листвы, потревоженной слабым ветром, и собственное прирывистое дыхание. Темнота окончательно укутала землю, и девушка всё чаще стала оглядываться себе за спину, чтобы удостоверится, что кицунэ по-прежнему следует за ней. Инари передвигался настолько бесшумно, что иногда на Шайори накатывало обманчивое впечатление, будто по лесу она бредет одна. От подобного ощущения по спине сбегала прохладная дрожь, совсем не совместимая со зноем, что оставили после себя лучи летнего солнца.       — Почему ты помогаешь Тэнгу? — тихий вопрос прозвучал странно и как-то неестественно в вязком безмолвии, охватившем путников.Шайори было непривычно прерывать молчание первой, а за сегодняшний день она делала это уже во второй раз, но она вдруг ощутила новое для себя желание услышать чей-то голос, пусть даже он будет принадлежать ёкаю, который вёл её в далёкую и неприветливую неизвестность.       — На то есть причины, — послышался у неё за спиной короткий отклик.       — Это не похоже на настоящий ответ.       — Своими секретами ты не спешишь делиться, так отчего же я должен посвящать тебя в собственные тайны? — хмыкнул куницуками.       — Мне казалось, ты способен узнать о человеке всё, что тебе требуется, не общаясь с ним. — голос прозвучал отрешенно, но Шайори не сомневалась, что лис почувствовал укор в её словах.       Боковым зрением она уловила движение и, повернув голову, обнаружила, что ёкай поравнялся с ней. Несмотря на густой мрак леса, Шайори сумела разглядеть лукавую усмешку на лице Инари.       — Если хочешь держать обиду на кого-то, то тебе следует подумать не обо мне, а о болтливых слугах, что с лёгкостью выменяли все дворцовые тайны на сохранность своих жизней. Я лишь воспользовался полученными сведениями.       — Рассуждаешь так, будто тебя это оправдывает.       — Поверь мне, если бы я счёл нужным перед тобой оправдаться, я сделал бы это иначе. — куницуками вновь усмехнулся. — И всё же я перед тобой решительно ни в чём не виновен, ведь если бы мне было нечем тебя задеть, твоё душевное состояние и не пошатнулось бы.       Шайори ощутила укол где-то в груди, будто тонкая железная игла прошила давно нарывающую жилу. Ей было противно от самой себя, противно от того, что глубоко в душе она отчаянно хотела сорвать с шеи опостылевшее ярмо вины за чужую загубленную жизнь. Ей было противно от того, что Инари был прав, но, даже понимая это, она была не готова смириться с его словами.       — Так ты согласна? — вернулся к прежней теме ёкай. — Одна тайна в обмен на другую, ты рассказываешь что-то о себе, а я отвечаю на любой твой вопрос.       Шайори смахнула со лба прядь грязных волос и кинула на Инарн взгляд исподлобья.       — Нет.       — Как категорично, — вздохнул куницуками. — В твоём возрасте неприлично быть такой мрачной.       — Не могу представить себе причину, по которой ты мог бы интересоваться моей жизнью.       — Видишь ли, нескончаемое бытие имеет свои особенности. Пожила бы ты с моё, поняла бы, что, увидев в этом мире всё, что было возможно, начинаешь искать способы разогнать нестерпимую скуку. А что может помочь в этом лучше, чем хорошая история?       С губ Шайори сорвался шершавый смех, оцарапавший горло.       — При всем желании не смогла бы назвать эту историю хорошей.       — Всё зависит от того, с какой стороны посмотреть, — заметил Инари, опережая Шайори на шаг. — Думаю, ты не станешь спорить, с тем, что титул императорской дочери дарует некоторые привилегии?       — Привилегии спасли от смерти мою семью? — ощетинилась Шайори. — Кажется, нет. Они мертвы, так же, как и большинство жителей Идзе.       — Гибель гибели рознь. — Инари обернулся через плечо к девушке, передёрнув лисьими ушами. — Тэнгу лично казнил императора, его первую жену и старшую дочь. Они ступили за границу Йоми, отсечённые от жизни одним ударом меча, их страдания длились мгновения. Он сделал это из уважения к бывшей правящей семье, до остальных ему дела не было. Знаешь ли ты, какая судьба постигла прочих, людей, которым судьба отмерила куда меньше удачи и не одарила знатным родством?       Шайори замялась. Осада — это неконтролируемая стихия, которую невозможно усмирить. В далеком детстве, теперь уже подёрнувшимся пеленой ранней меланхолии, Шайори нравилось тихо проскальзывать в зал совещаний своего отца, чтобы провести длинный вечер, спрятавшись за тонкой расписанной ширмой. Конечно, ей не всегда удавалось оставаться незамеченной, однако когда это все же происходило, она могла послушать, о чем говорят генералы, феодалы и чиновники. Она слышала о войне с самого детства и никогда не сомневалась, что её природа жестока и беспощадна.       — Дайтэнгу не отличаются благонравием и уж тем более не чтят милосердие. Участь простых людей, оказавшихся во власти подручных Тэнгу, по меньшей мере незавидна, в то время как ты сама получила лишь несколько незначительных увечий и выжила. Как видишь, если иногда думать о тех, кому повезло меньше тебя, не так уж сложно находить приятные стороны собственной жизни.       Шайори обратила лицо к кронам деревьев, темнеющим над её головой. В редких просветах густой листвы можно было разглядеть отблески печальной луны, взошедшей на тёмное небо.       — Если тебе кажется, что я не вспоминаю о тех, кому пришлось хуже меня, то ты ошибаешься.       — Напротив, твои душевные метания мне известны. Однако в них нет смысла.       Инари обернулся, чтобы увидеть реакцию Шайори на его последние слова. Девушка сохранила невозмутимое выражение лица, хотя внутри всколыхнулось непонимание.       — О чём ты?       — Ты упрекнула меня в том, что я воспользовался твоей слабостью в своих целях, но тебе в голову не приходила мысль, что слабость эта взращена тобой. Ты упиваешься собственной болью, не желая отпустить прошлые ошибки, собственноручно из раза в раз проворачиваешь нож, вонзенный в твою грудь, и возмущаешься, когда кто-то другой поступает с тобой так же.       — Я не проворачиваю нож, — пробормотала девушка.       — Было бы неплохо, если бы ты его и вовсе вытащила.       — Почему? — вопросила она, внезапно почувствовав себя заложницей чужих рассуждений. Ощущение было неприятным и, что ещё хуже, необъяснимым.       — Тебе станет легче, — махнул рукой куницуками, взметая волну белого шелка, расшитого алыми нитями.       — Определенно, — устало выдохнула Шайори. — Можно просто сделать вид, что ничего не было. Мне так станет легче.       — Я не говорил, что ты должна забыть о том, что случилось, я сказал, что ты должна перестать себя за это винить. Это, знаешь ли, разные вещи.       — Это такая философия ёкаев? — Шайори мысленно похвалила себя за то, что смогла придать голосу фальшивый, но оттого не менее стойкий оттенок заинтересованности, в то время как в душе у неё заклубилось знакомое облако безразличия, готового окутать её своими прохладными объятиями. — Можно забыть про всех, главное, чтобы мне было хорошо, верно?       — А ты искренне считаешь, что от твоего сожаления кому-то станет лучше? — бросил ёкай непринужденно. — Не станет, даже если тебе этого очень хочется. Вы, люди, отчего-то думаете, что свою вину можно загладить глубочайшими извинениями. Вы извиняетесь словами, действиями, чувствами, даже собственными страданиями, — Инари глянул на Шайори. Девушка снова от него отстала, и теперь ёкай взирал на неё сверху вниз. — Однако ничего из этого не возместит ущерб в полной мере, какая бы обида ни была нанесена. Вы слишком спешите жить свои короткие жизни, чтобы понять, что лучшее, что вы можете сделать — не совершать больше подобной ошибки.       — Как-то бесчувственно, ты так не думаешь? — тихо откликнулась Шайори.       Разговор длился совсем недолго, но этого хватило, чтобы на душу лёг камень необъяснимой усталости, заставляющий замолчать, закрыться, перестать чувствовать. Так случалось всякий раз, когда Шайори приходилось выставлять напоказ нечто потаённое, ей самой утерянное среди вороха своих мыслей. Результат был неизбежен, но она отчего-то не жалела, что заговорила с ёкаем.       — Бесчувственно. А ещё очень действенно. — впереди показался особенно высокий скалистый выступ, за которым было сложно что-либо разглядеть. Шайори была готова повалиться на землю от звенящей усталости, сковавшей всё тело, и единственной утешающей мыслью в голове оказалось предположение, что идти осталось действительно немного. — Ты боишься, что, простив себя, вновь предашь сестру, но, зарываясь в своём несчастье, ты предаёшь саму себя. Так ты проявляешь даже большее малодушие.       Шайори не заметила, что Инари успел отдалиться от неё, пока девушка с сомнительным успехом старалась преодолеть последние десятки футов до вершины. Бессильно ухватившись за ствол высокой липы, она прикрыла глаза, тяжело дыша.       Может, Инари прав? Может, она действительно лишь зря казнит себя? Ей было страшно даже подумать о таком, ведь в сознании сразу всплывало лицо Нэцуки, ошеломленное и по-детски обиженное. Неужели она не заслуживала, чтобы кто-то скорбел о ней в этом мире?       — Жить дальше, — прозвучал голос в нескольких шагах от Шайори. Обернувшись, она увидела ёкая, опершегося со скрещенными руками о дерево, стоящее поодаль. — Что бы ни случилось, нужно жить дальше.       — Тяжело, — пробормотала девушка. Лёгкие горели, натужные вдохи и выдохи не приносили облегчения, однако жаловалась она вовсе не на это.       — А кому легко? — ёкай непринужденно пожал плечами. Несколько мгновений прошли в тишине, прежде чем Инари вновь заговорил. — Мы с тобой так до рассвета не дойдем.       Смысл слов не успел дойти до разума Шайори, когда она почувствовала, как её ноги оторвались от земли. Инари с легкостью подхватил девушку на руки, не обратив внимания на её возмущенный выдох.       — Ты не понесешь меня, — на удивление резко отреагировала Шайори, смотря в лицо ёкаю. Тот, в свою очередь, её взглядом не удостоил.       — Не могу сказать, что имею в этом острую потребность, но с твоей медлительностью гору нам не преодолеть.       — Я могу идти сама, — настаивала Шайори, не до конца убежденная в том, что её попытки отказаться от помощи могут увенчаться успехом.       — Я видел, — хмыкнул ёкай.       Прежде чем девушка успела набрать в лёгкие воздух для ответа, куницуками сорвался с места. Только сейчас Шайори поняла, насколько она замедляла движение: Инари без заметных усилий в считанные секунды преодолел с ней на руках большее расстояние, чем девушка прошла самостоятельно за последний час. Вцепившись пальцами в плечо ёкая, Шайори наблюдала, как мимо них проносятся стволы деревьев, которых заметно поубавилось к тому моменту, как путники приблизились к вершине, огромные валуны и скалистые обрывы. Шайори никогда прежде не приходилось передвигаться с такой огромной скоростью, поэтому перед её глазами закружились тёмные пульсирующие пятна, породившие неприятное головокружение. В тот момент ей следовало бы подумать о том, что она нарушила с десяток правил приличия, позволив мужчине, в этом случае — ёкаю, нести себя на руках, касаться и прижимать к себе, пусть и без малейшего намёка на скрытый смысл в этих действиях, однако сейчас её это не слишком беспокоило.       Недавнее впечатление оказалось обманчиво: взбираться до вершины горы оставалось гораздо больше, чем Шайори предполагала, и девушка лишь тихо радовалась тому, что ей не пришлось преодолевать это расстояние самостоятельно.       Шайори не смогла бы сказать, сколько времени занял стремительный подъём в гору, однако довольно скоро поредевшая чаща уступила место кустарникам и мелкой поросли, открылся вид на небо, с просыпанным на него хрустальным крошевом звёзд. Инари с девушкой на руках приближался к вершине горы, вдающейся в небо своим необъятным скалистым массивом. Когда бег ёкая перешел на стремительный шаг, Шайори вновь почувствовала под ногами твёрдую почву.       — Дальше сама, — бросил Инари, не потрудившись даже оглянуться на неё.       Замерев ненадолго за спиной ёкая, Шайори огляделась. На вершине горы резвился дикий холодный ветер, заставляющий забыть о недавнем летнем жаре, безумные изломы скал уступили место сравнительно ровному плато, лишенному буйной растительности. Убрав с лица волосы, которые резвый ветер так быстро растрепал, Шайори устремилась вслед за Инари. Она старалась разглядеть, что же служит ориентиром для куницуками, но ночная тьма была слишком густой. Лишь когда путники подошли достаточно близко, глаза Шайори смогли разобрать силуэт того, что они искали.       — Фонарь? — проговорила она с сомнением. — Не похоже на обитель ёкая.       На каменном шесте, достающем Шайори примерно до пояса, располагался небольшой фонарь, по форме напоминающий традиционную пагоду с загнутыми к небу уголками черепичной крыши. Красная краска на нём потрескалась и осыпалась, а от тонких стёкол, что должным были защищать пламя от порывов ветра, остались только угловатые осколки. На вершине высокой горы, забытый всеми, фонарь выглядел инородно, будто кто-то в шутку оставил его здесь сторожить тишину скалистых пиков.       — Потому что мы ещё не дошли, — ответил Инари.       Он коротко щёлкнул пальцами, и в фонаре вспыхнул маленький огонёк. Шайори с интересом рассматривала дрожащий лепесток магического пламени, который будто бы не беспокоили завывания жестокого ветра.       Внезапно земля ушла из-под ног. Голова Шайори закружилась, виски сдавило, а тело будто охватила лихорадка. Девушка почувствовала, что теряет равновесие. Перед глазами замелькали всполохи жёлтого и красного света, в уши хлынул неразборчивый шум и грохот.       Спина Шайори болезненно встретилась с землёй, и девушка охнула, поморщившись.       — Тебе придется научиться твердо стоять на собственных ногах, потому что постоянно поднимать тебя я не намерен.       Чужие руки дёрнули её вверх за плечи. Голова по-прежнему кружилась, ощущение действительности приступилось, будто Шайори овеял густой и непроглядный туман. Неясный шум в ушах не утихал.       — С тобой всё в порядке? — голос ёкая доносился до неё ребристым эхом. Шайори кивнула, хотя сейчас её самочувствие было далеко от понятия «в порядке», и почувствовала, как жесткие ладони соскользнули с её плеч. — Сейчас станет лучше.       «Очень сильно сомневаюсь», — мелькнуло у неё в голове.       Силясь унять головокружение, Шайори сдавила пальцами виски, и решилась оглядеться. Пёстрые всполохи света, окутавшие её, словно полотна яркого базарного шёлка, неохотно начали принимать чёткие очертания, шум в ушах обрёл форму праздного многоголосия, сплетающегося из громких выкриков, сумбурных разговоров и хмельного смеха. Глаза девушки расширились от ужаса.       — Это…       — Да, — ответил Инари, не дав ей закончить.       Они оказались посреди оживлённой улицы, каких бывает множество в любом городе, хоть сколько-нибудь обгоняющем в размерах обычную деревню.                   Традиционные дома, пусть обветшалые, но по-прежнему целые, возвышались над мощёной дорогой на один-два этажа, стены вокруг пестрели красными и белыми бумажными фонарями, склеены они были не слишком искусно, разноцветными флажками и вывесками. Во всех окнах, даже самых маленьких, виднелся маслянистый жёлтый свет. Казалось бы, после недели пути по диким и непроходимым лесам оживлённый гомон должен был обрадовать Шайори, но сейчас она испытывала только подступающий к горлу страх. Улица полнилась ёкаями, они пребывали в каком-то лихорадочном оживлении, граничащем с сумасшествием. Некоторые существа были частично похожи на людей, другие — на животных или даже насекомых. Были и те, которые в своей извращенной природе описанию не поддавались вовсе. Их безумное столпотворение, сопровождающееся дикими криками, визгом и звуком бьющегося стекла походило на потасовку.       — Цучи не слишком радушно принимает тех, кто за грань миров ступать не должен. — Шайори расслышала рядом с собой голос Инари. Кицунэ зажал между средним и указательным пальцами грязную ткань её рукава и потянул за собой, вливаясь в бурлящую разномастную толпу. — Не потеряйся здесь. — его голос потонул в общем шуме.       Шайори двинулась вслед за Инари, стараясь дышать как можно глубже. Возможность встретиться с ещё одним ёкаем её совсем не прельщала, однако она даже не предполагала, что Инари заведёт её в Цучи, полнящееся земных духов, не ограниченных в этом мире волей ками. Помимо паники внутри снова вспыхнул гнев, хотелось выдернуть рукав из хватки лиса и броситься без оглядки в противоположном направлении, но здесь попытка бегства равнялась смерти. Шайори имела шанс выйти из Цучи, пока находилась в сопровождении куницуками, без него никто не станет вступаться за неё в мире ёкаев. Девушка закусила губу, со страхом оглядываясь по сторонам.       Глаза Шайори успевали выхватывать самые причудливые образы, которые только можно было себе представить. Вот, сидя на низких ступенях перед неказистым рёканом, мужчина с гусиной головой играл в сёги с ёкаем, похожим на средних размеров кота, и отпускал тому звучную пощёчину всякий раз, как тот будто бы ненароком тянулся к чужим фигурам. С другой стороны улицы из окна на втором этаже по пояс высовывалась женщина со всклокоченными чёрными волосами и бледной кожей. Её можно было бы назвать красивой, если бы не кровавая улыбка, прорезанная от одного её уха до другого. Она заливалась безумным смехом и кричала что-то разъяренному каппа, прыгающему под её окном. Чуть дальше в необъятном деревянном тазу под высоким навесом устроилась целая компания амикири — сидя в мутной воде они тихо переговаривались, передавая по кругу откупоренную бутылку сакэ.       Несмотря на то, что каждый дух, нашедший себе пристанище на этой улице, с увлечением предавался сейчас разгульному веселью и праздности, Шайори постоянно ловила на себе голодные хищные взгляды. Некоторые ёкаи беззастенчиво указывали на неё пальцами, протягивали руки и кричали что-то вслед, но никто не решался приблизится. Толпа незаметно расступалась перед идущим впереди Шайори кицунэ, не проявляющим и капли интереса к происходящему вокруг.       — Ты ведешь меня на заклание? — почти прокричала Шайори, стараясь пробиться сквозь невыносимый гвалт. Она не смогла бы объяснить, почему ей на ум пришла именно эта фраза, но опрометчивый выкрик как будто бы слегка приглушил внутреннюю нервную дрожь, а этого Шайори сейчас было достаточно.       — Вести тебя по горным тропам, пока ты спотыкалась на каждом шагу, было слишком утомительно, чтобы в конечном счёте отдать тебя на растерзание ёкаев. — Инари даже не повысил голос, и Шайори пришлось напрячь слух, чтобы уловить отрывки его слов. — К тому же, я предпочитаю не делиться едой с теми, кто обитает здесь.       Шайори бросила на кицунэ напряженный взгляд, и на его лице прорезалась острая усмешка. Девушка постаралась уверить себя в том, что оскал ёкая показался ей особенно зловещим только из-за красноватого света уличных фонарей.       — Нам туда, — указал рукой Инари на многоэтажное здание, устремляющееся в тёмное небо изящными изгибами крыши. На фоне общего сумбура величавая постройка со своими строгими, ровными линиями выглядела особенно утончённо. Над тяжелой двустворчатой дверью, распахнутой для посетителей, разместилась широкая и длинная доска с каллиграфически выведенными на ней иероглифами.       — Ёкай, которого ты ищешь, обитает в сэнто?       — Он им владеет, — пояснил кицунэ.       Когда Шайори вслед за Инари переступила порог общественной бани, лис отпустил её рукав — внутри было менее оживлённо, чем на улице. Куницуками привёл её в огромный зал с высоким потолком, с которого множеством каскадов свисали яркие бумажные фонари. Створки окон были раздвинуты, выпуская на улицу клубы молочно-белого пара, заполняющего помещение, вдоль стен ровными рядами выстроились деревянные фурако, наполненные горячей водой, в которую с удовольствием погружались посетители. В углу разместилась компания бакэнэко в традиционных кимоно. Женщины-кошки плавно водили руками, едва касаясь нежными пальцами струн длинных гуциней, порождающих чарующие протяжные звуки, переплетающиеся с приглушенными разговорами присутствующих в сэнто.       Инари направился к дальнему концу зала, отделённому от общего пространства ширмами из желтоватой промасленной бумаги. Проходя мимо круглых купелей, Шайори не поднимала глаз от деревянного пола, но боковым зрением по-прежнему улавливала движения голов в её сторону, до её слуха даже донеслось несколько негромких окликов. Девушка ускорила шаг, стремясь не отставать от кицунэ.       Когда часть зала с фурако осталась позади, Шайори с облегчением скользнула за высокую перегородку, отделившую её от взглядов, которые будто прожигали кожу. Ширма скрывала за собой довольно обширное пространство, вмещающее в себя с десяток низких столов, за которыми расположились разного вида ёкаи, и широкую деревянную лестницу, уходящую вверх к проходу, занавешенному переливающимся тюлем. Мысленно Шайори с удовольствием отметила, что присутствующие здесь духи не выразили никакого интереса к её пребыванию в этом помещении. Инари меж тем направился к самому дальнему столу. За ним сидел приземистый ёкай, походящий одновременно на человека и обезьяну. Его розовое лицо окружал ореол короткой желтоватой шерсти, жесткие юркие пальцы то и дело потирали покатый лоб или приплюснутый широкий нос, за спиной в воздухе покачивался длинный хвост. На столе перед ёкаем лежало множество бумаг, исписанных размашистым нескладным почерком, потемневшие от времени монеты высились ровными столбиками.       — Ты всё в работе, Тошиюки? — обратился к нему приблизившийся кицунэ.       Тошиюки вскинул голову и подслеповато прищурил свои абсолютно чёрные глаза. Как только его взгляд наткнулся на куницуками, на его губах медленно расползлась широкая улыбка, обнажившая два ряда мелких острых зубов. Шайори стало не по себе.       — Давно ты к нам не захаживал, Инари, — протянул обезьяноподобный.       Повелитель огня развёл руками в стороны.       — Дела божественные требовали моего внимания.       — Присядь. — Тошиюки кивнул на другую сторону стола и каким-то непостижимым образом вытащил из широкого рукава своего кимоно бутылку сакэ и две неглубокие пиалы-масу, расписанных, вопреки обычаям, мелкими витиеватыми узорами.       Инари опустился на колени перед низким столом, в то время как Шайори замерла в странном оцепенении. Куницуками выразительно посмотрел на неё, но девушка не двинулась с места.       — В гостях невежливо отказываться от приглашения, Шайори. — его вкрадчивый голос был спокоен, но у девушки всё равно пересохло в горле от напряжения.       Пересилив себя, она шагнула вперед и села по правую руку от Инари.       — Твоя новая забава? — вопросил Тошиюки, разливая сакэ.       — Очаровательная, согласен? — кицунэ вдруг легко провел пальцами по линии её челюсти, убрал выбившуюся из хвоста прядь волос за ухо. Сознание Шайори затопила смесь изумления и жгучего возмущения, но она продолжала, понурив голову, взирать на сложенные у себя на коленях руки. Тошиюки шумно втянул носом воздух.       — От неё приятно веет непорочностью, — проговорил он с вожделением, и Шайори почувствовала, как её лицо стремительно заливает краска. — Что привело тебя сюда, Инари?       — Я имею крайнюю нужду во встрече с твоим господином. Не подскажешь, где его искать?       — С этим ты опоздал дня на два, — хохотнул обезьяноподобный. — Юдай отлучился в земной мир, и никому не известно, когда он вернётся. Сам знаешь, он не любит делиться своими планами.       — И своими деньгами, — дополнил Инари, делая глоток из пиалы. — Что у вас происходило всё это время? Цури простила меня?       Тошиюки расплылся в хитрой ухмылке.       — Страдала по тебе лет пятьдесят, не меньше. Сейчас даже слышать о тебе не желает, — проскрипел он.       Инари поджал губы, задумчиво возведя глаза к высокому потолку.       — Передай ей, что мне жаль. — куницуками пожал плечами. Шайори с сомнением глянула на него из-под чёрных ресниц. В голосе ёкая не было слышно ни капли сочувствия, и он не считал нужным это скрывать.       — Ни разу не слышал, чтобы ты произнес эти слова искренне.       — Похоже, ты не вслушивался, — безразлично бросил Инари. В ответ на это Тошиюки тихо рассмеялся.       — Слышал, на севере неспокойно. Поговаривают, будто Тэнгу ввязался в серьёзную историю с Изанаги. Наверное, ты знаешь что-то об этом?       — Откуда мне? — криво усмехнулся Инари. — Тэнгу долго верой и правдой служил Сарутахико, так что я бы не удивился, реши он наконец отправиться на поиски собственной славы.       — Видимо, он знает, что делает, раз бросил вызов правителю Такамахары. По крайней мере, он единственный, кто сейчас может себе это позволить — по мере того, как ками набирают силу, нам приходится всё глубже и глубже спускаться в Цучи. Быть может, он напомнит зазнавшимся выродкам, что земное царство всегда в большей степени принадлежало ёкаям.       Шайори с интересом взглянула на Тошиюки. На его лице отразилось неожиданное сожаление, будто мысленно он оказался где-то далеко, там, где некогда можно было застать лучшую жизнь.       — Скрываться за спиной других, сетуя на тяготы жизни — как отважно. — Инари спрятал усмешку за узорчатой каймой масу. — Может, лучше пора покинуть сумрак Цучи и напомнить ками о своей воинственности? Я помню времена, когда ничто не могло вызвать в тебе трепета.       Тошиюки покачал головой, скривив тонкие губы.       — Они стали кровожаднее, да и многие из нас прекратили возвращаться из своего посмертия. Сейчас следует серьёзно подумать, прежде чем выступать против небожителей.       — Поэтому твой господин не желает говорить со мной? — небрежно бросил кицунэ.       Непринужденность, царившая до того за столом, дала трещину, будто тонкое стекло, ощутившее на себе тяжесть чьего-то кулака.       Тошиюки напряженно воззрился на Инари.       — Я ведь сказал, что его здесь нет.       Кицунэ тихо и низко рассмеялся.       — Ты мне солгал, Тошиюки. — Шайори мысленно содрогнулась, ощутив, как в голос куницуками закралась угроза. Инари легко толкнул пальцем одну из медных башенок, выстроившихся в ряд на краю стола и монеты звучно рассыпались по деревянной поверхности. Краем глаза девушка увидела, как в их сторону повернулось несколько голов. — Никогда не поверю, что тебя подпустили к деньгам в отсутствие Юдая.       Шайори с опаской оглянулась, отмечая, как смолкли разговоры в огороженной ширмами части общественной бани. Тошиюки не моргая глядел на Инари, в то время как куницуками скучающе пересчитывал пальцами рассыпанные по столу монеты.       — Господин приказал его не беспокоить.       — Тебе он, конечно, может приказывать, а мне… — кицунэ задумчиво передернул ушами. — Не думаю.       Остальные посетители уже откровенно рассматривали их, следя за тихим разговором двух ёкаев. Шайори нервно сглотнула, сжавшись под множеством пристальных недоброжелательных взглядов. Её пальцы едва заметно потянули ткань рукава Инари в предупреждающем жесте, но тот не обратил на это внимания.       — Господин не желает иметь с тобой дел, Инари, и уж тем более не хочет вступать в войну с Изанаги.       Шайори обратила встревоженное лицо к куницуками, но тот смотрел только на обезьяноподобного ёкая перед собой. Девушка ухватилась за предплечье Инари, уже настойчивее взывая к его вниманию.       — Не надо… — отчаянный шепот был едва слышен.       Инари склонился к лицу Тошиюки, оперевшись на стол.       — Где Юдай?       Вопрос оставил после себя молчание, разгоняющее биение сердца Шайори с головокружительной скоростью. Девушка, по-прежнему цепляясь за руку кицунэ, переводила взгляд с одного ёкая на другого, но не находила изменений ни в окаменевших чертах лица Тошиюки, ни в лукавой ухмылке Инари. Мгновения пролетали одновременно томительно долго и ужасающе быстро, взмахивая крыльями всполошенных птиц, но ничего не нарушало тягостного молчания. Шайори почувствовала едва уловимую дрожь, которую пустили по полу чужие шаги за её спиной.       Она обернулась.       В следующее мгновение её нос встретился с поверхностью деревянного стола, и сознание застлала вспышка ослепительной боли.

***

      Юмэй задумчиво постучал когтем по подлокотнику своего кресла.       — Это невозможно. — голос Сабуро раздался откуда-то слева.       В зал совещаний робко прокрались первые солнечные лучи, небо постепенно вбирало в себя блеклые краски зари на востоке.       — Карасу видели это, ты не можешь спорить с очевидным. — Сэтору как всегда остался невозмутим.       Юмэй потер переносицу, в очередной раз за минувший час перебирая в голове сведения, полученные от воронов.       — Люди не могут распоряжаться природными силами самостоятельно, ками поделились с ними своей ки через шинтай, — вновь заговорил Сэтору.       — Может, это был умелый фокус? — Сабуро свела брови к переносице.       — Шавки ками посреди ночи призвали на землю солнечный свет, — прорычал Сэтору. — О каком фокусе тут можно говорить?       — Все храмовые шинтаи были уничтожены? — Тэнгу перебил своих вассалов.       — Все, — тут же откликнулась Сабуро. — Мы проследили за тем, чтобы от бывших мест поклонения не осталось ничего, кроме пепелищ. Люди не могли связаться с ками без нашего ведома.       — Тогда как ты объяснишь то, что видели карасу? Думаешь, кто-то из прислужников Изанаги успел низойти, чтобы защитить народ Идзе от произвола? Это звучит ещё более нелепо.       Тэнгу не обратил внимания на гневно поджатые губы воительницы, покинул своё кресло и, заложив руки за спину, медленно двинулся вдоль резного стола.       Карасу принесли весть минувшей ночью, и Юмэй не медля призвал своих дайтэнгу в зал совещаний. Изану и Сэтору явились примерно спустя четверть часа, Сабуро же ждать вовсе не пришлось. Она находилась в покоях Принца Теней, когда в окно, всполошено крича, влетел ворон с донесением.       События не желали связываться воедино, на ум не приходило ни одной догадки. Карасу поведали Юмэю о том, как Ватанабэ Тэцуо, гуджи разрушенного храма Изанаги, на глазах множества людей соткал из тьмы солнечный свет. Несложно было предположить, что жители отдаленных трущоб Идзе, увидев чудо, сотворенное служителями Изанаги, были готовы пасть ниц перед новообретенными заступниками, черпающими силу у правителей Такамахары. Никто из людей, истово поклонявшихся богу солнца многие десятилетия, так просто не смирился бы с властью ёкая, откровенно надругавшегося над их святынями.       Тэнгу запрокинул голову, задумчиво блуждая взглядом по высокому сводчатому потолку. Для народа Идзе было унизительно отречься от прежней веры, так же унизительно, как лишиться покровительства династии, правившей этими землями долгие годы. Это не было вопросом чести, люди, в отличие от ёкаев, придают не слишком много значения клятвам верности. В основе этой преданности лежала скорее общая привычка. Правители рода Никамура из поколения в поколение сменяли друг друга, и мысль о том, что их власть — это нечто непреложное, настолько сроднилась с умами местных жителей, что никто не посмел бы возразить ей. Император Кетсёро был слаб, однако он являлся потомком величайших правителей Идзе, его любили и уважали точно так же, как…       Мысль неожиданно прервалась, замерла, ожидая подтверждений.       — Так же, как ками, — проговорил Юмэй, вперив пустой взгляд в пространство между колоннами зала. Затем он обратил лицо к дайтэнгу, молча выжидающим продолжения его речи. — Люди чтят своих правителей наравне с обитателями Такамахары. Императорская семья имеет несколько усыпальниц, каждая из которых по роскоши и величию превосходит многие храмы.       — И, как и в храмах, в них есть…       — Церемониальные зеркала, — кивнул Тэнгу. — Для обращения к предкам. Но для связи с ками они тоже подойдут.       В глазах Сабуро зажглось понимание, Сэтору подался вперед в своем кресле, сведя брови к переносице. Изану остался недвижим. Черты его лица ожесточились мрачной решимостью, но взгляд остался устремлен в пол.       Не все шинтаи оказались уничтожены, и служители Изанаги нашли способ связаться с ками. Можно было бы сказать, что Юмэй оставил в целости императорские усыпальницы из уважения к предыдущей династии, однако это было бы правдой лишь наполовину.       Спокойствие духов предков, особенно предков императора, по соображениям смертных не должно нарушаться мирской суетой, поэтому усыпальницы были возведены вдали от оживленной столицы в чинной глуши провинций. В момент захвата Идзе Юмэй не углядел смысла в разгроме усыпальниц, ведь силы карасу были и без того истощены, а в обозримом будущем предвиделись куда более существенные проблемы. Гробницы остались невредимы вместе с содержимым своих залов, роскоши которых могла бы позавидовать дворцовая сокровищница.       Вот только посещать усыпальницы было позволено очень узкому кругу людей, в который гуджи павшего храма и горстка каннуши определенно не входили. Воспользоваться церемониальными зеркалами они могли бы лишь с разрешения императора. Ну, или же тех людей, в чьём ведении находились усыпальницы.       — Я говорил тебе, — мрачно пробормотал Изану, не отрывая взгляда от своих ладоней, сложенных поверх стола. Грязная ветошь, заменявшая дайтэнгу бинты, скрывала короткие обрубки пальцев, которые время от времени продолжали кровоточить.       — Иногда ты говоришь так много, Изану, что я не силах запомнить всё, — мрачно пробормотал Юмэй.       — У нас нет доказательств того, что даймё причастны к этому, — заговорил Сэтору. — Каннуши могли проникнуть в усыпальницы и без их помощи.       — Как например?       — Вряд ли кто-то не знал о том, что Тэнгу сверг Кетсёро. К чему стеречь покой предков императора, которого с таким позором предали стали? Служители Изанаги воспользовались отсутствием бдительности даймё, и только.       Сабуро озадаченно нахмурилась.       — Возможно, он прав, но невозможно ведь закрыть глаза на то, как удивительно пересекаются пути тех, кто нас уже предал, и тех, кто предать нас, быть может, уже собирается.       — Чего ждать? — взвился Изану. — Нужно действовать, пока они не зашли слишком далеко.       — Нет, — отрезал Принц Теней.       — Изведём и тех, и других, чтобы у прочих мысли не было против тебя восстать. — дайтэнгу продолжал распаляться.       — Нет, — повторил Юмэй жестче, и его голос отразился от стен зала звучным откликом. Он бросил взгляд на дайтэнгу, взирающего не него с жаром нестерпимого желания действий, принятия решения. Несколько мгновений он оставался таким же взбудораженным, но после понемногу стушевался, уселся обратно в свое кресло и с суровым выражением лица уставился на Тэнгу. Тот, в свою очередь, оперся ладонями о край огромного стола, склоняясь над вырезанной из дерева картой.       — Мы ходим по тонкому льду, и поспешность в действиях станет нашим приговором. — Юмэй оглядел своих соратников, хранивших молчание. В синеватых сумерках летнего утра он вдруг увидел на лицах дайтэнгу несвойственное им измождение, которое, впрочем, соседствовало с твёрдой решимостью. На лице Сабуро взгляд Тэнгу задержался мгновением дольше, чем на других. Под глазами воительницы пролегли тени, подчеркнутые рассеивающимся сумраком, но глубокие карие глаза по-прежнему смотрели с особенным, одной ей присущим жаром. — Сведений мало, так что принять окончательное решение сейчас невозможно. Но это не значит, что мы допустим дальнейшие выпады в нашу сторону. Нельзя казнить бунтовщиков, пока в глазах людей они остаются просвещенными заступниками простого народа. Убьем их — лишим себя надежды на победу.       Переглянувшись с Изану, Сэтору подался вперед.       — Ну а даймё? Что прикажешь делать с ними?       — Необходимо выяснить, действительно ли они связаны с гуджи, однако сделать это нужно осторожно. Только после этого можно будет судить об их участи.       Сабуро будто бы нерешительно покачала головой, а затем вскинула подбородок.       — И как ты хочешь это сделать?       Губы Юмэя почти дрогнули в усмешке, вызванной неуловимым оттенком вызова в этом вопросе. Принц Теней блуждал взглядом по полупустому залу, наблюдая за тем, как по полу боязливо крадутся тусклые лучи нового дня. Пальцы Тэнгу отбивали неслышную дробь по краю стола, поторапливая ход мыслей. В конце концов они задумчиво замерли, и ёкай вскинул голову, разогнав безмолвие зала тихими, но твердыми словами.       — Это будет несложно.