Утонувшим во тьме фонарь — не подмога

      Дворец императора Идзе был огромен, а потому Тэнгу отдал в пользование дайтэнгу всю западную часть своей новой обители, позволив воинам разместиться так, как им будет удобно. В распоряжении ёкаев оказалось множество коридоров, покоев и залов, которые в довольно краткие сроки утратили былой благочинный вид, не будучи готовыми к беспощадному разгульному веселью, которое отныне поселилось в этих стенах. Самым оживленным местом западной части дворца всегда был просторный, около сотни футов в ширину и еще столько же в длину, внутренний двор, однако такого столпотворения, как сегодня, прежде там не было.       Солнце давно скрылось за горизонтом, и множество дайтэнгу, собравшихся под небом, устеленным тяжелыми ночными тучами, во мраке походили на пугающе осязаемые полотна теней. В воздухе не раздавались развязный говор и выкрики, не витал привычный дух самоуверенной дерзости, что была неотлучной спутницей воинов Тэнгу. Вороны замерли в ожидании, мрачно отсчитывая мгновения до вынесения им приговора.       В самом центре внутреннего двора из блеклой почвы ввысь, к далёкому небу, росла, изгибая ствол, старая сосна. Она возвышалась над землей иссушенным, но стойким идолом, подпирающим собой тяжесть многих десятилетий. Когда на самую низкую ветвь дерева вспорхнул невероятных размеров ворон, по толпе ёкаев пронесся едва различимый шёпот. Кошмарная птица едва успела устроиться на ветви, как её окутало облако теней, разрываемое алыми всполохами, и на дайтэнгу упал взгляд бесчувственных глаз, затопленных пронзительным серебром.       Юмэй сидел, свесив вниз ноги и упирая локти в колени. Он оглядывал свысока своих воинов, заранее оценивая, насколько отвратительно закончится эта ночь. Юмэй ощущал на себе взгляды множества глаз, впивающихся в него в напряженном ожидании, чувствовал оседающее на коже вязкое молчание, готовое разорваться мириадой слов.       Тэнгу протяжно вздохнул, сцепляя пальцы в замок.       — Кто?       Короткое слово взрезало воздух обоюдоострым лезвием, оставляя после себя дрожащую тишину. Дайтэнгу все так же стояли маленьким легионом замерших лоскутов сумрака, не решаясь или не желая добровольно подставлять шею под удар меча гнева своего господина. И все же спустя пару мучительно долгих мгновений послышался приглушенный шорох шагов. От толпы отделилась одна тень, за ней ещё одна, и ещё. Вперед, нехотя пробираясь сквозь ряды прочих воронов, выступило восемь дайтэнгу. Лишь один из них осмелился поднять взгляд на своего полководца — в глазах Изану Юмэй не увидел ни страха, ни раскаивания, лишь непоколебимое спокойствие. Дайтэнгу не сомневался и не собирался просить о милости, он пришел лишь заявить о своем протесте.       Её не было. Внутри зашевелилась, разворачивая свои кольца, змея недоброго предчувствия.       Тэнгу скользнул вниз, бесшумно опускаясь на землю.       — До меня дошли сведения, — начал он, сцепляя руки в замок за спиной. — будто мои вассалы, ослушавшись прямого приказа, казнили больше сотни людей, сожгли резиденции смертных чиновников, на добровольный союз с которыми теперь не приходится рассчитывать, а затем прилюдно четвертовали одного из даймё. Скажи мне, Изану, — Юмэй вскинул подбородок, глядя на дайтэнгу. — это правда?       Ворон склонил голову к плечу, отвечая Тэнгу прямым взглядом. Он молчал, будто безмолвие все ещё было в силах предотвратить грядущий шторм.       — Правда. — он уронил скупое слово, не потрудившись даже придать своему тону учтивости.       Юмэй понимающе кивнул, поджав губы.       — То есть ты видел, как Ёкота Джиро умирает мучительной смертью, тщетно умоляя о пощаде до самого последнего выдоха?       — Собственными глазами.       — И ты видел, как голову его десятилетнего сына насадили на пику у самых ворот горящего поместья?       Изану потупил взгляд, вздёргивая брови.       — Я жду ответа, — голос Тэнгу угрожающе опустился до дрожащего рыка.       — Да, я видел.       — Так вот скажи мне, Изану, — Юмэй ступил ближе к ворону, не спуская с него глаз. В душе Тэнгу разлилось тёмное довольство, когда в мимолетно дрогнувшей линии плеч дайтэнгу он увидел сдерживаемое желание отшатнуться. — как я должен поступить с теми, кто открыто пренебрег моими словами и своим скудоумием разрушил все, что я строил на протяжении последнего месяца?       — Скудоумие? — подал голос дайтэнгу, выступивший из-за спины Изану. — Мы будто бы делали это из чувства преданности тебе, Юмэй.       Тэнгу перевел взгляд на вклинившегося ворона. В обычное время Юмэя не трогало, если дайтэнгу обращались к нему по имени, обходя стороной титул, но сейчас внутри неожиданно закипел гнев.       — Это в вашем понимании преданность? Бессмысленное бесчинство и насилие?       — Мы сделали то, на что не решился ты, — снова вскинулся Изану. — Мы взяли на себя ответственность за то, что ты делать отказался. Мы служим тебе даже тогда, когда ты ослеплен этим нелепым снисхождением к людям. Тебе пора напомнить им, кто ты такой.       — Может быть, тебе стоит напомнить, кто ты такой? Я всех вас вытащил из грязи. — Юмэй отступил на шаг, обращаясь теперь ко всем. —Я дал вам возможность обрести имя, почет, стать чем-то большим, чем охотниками до падали. Вы получили все: силу, власть, богатство и женщин, в ответ я просил одного — верности. Похоже, не стоило надеяться и на эту малость. Я видел в вас союзников, возвысившихся над прежним образом жизни, но вы остались теми же тупыми шавками, какими были несколько десятилетий назад.       — Мы сильнее их, значит они должны пресмыкаться перед нами, а не наоборот! — выкрик из дальних рядов толпы показался слишком громким для этой свинцово-чёрной ночи.       — Не все можно взять силой, — прорычал Юмэй. — нельзя перейти вброд море, уповая на упрямство. Иногда нужно умерить пыл и немного подумать.       — И что теперь? — вновь подал голос Изану, скрещивая руки на груди. — Убьешь нас за то, что мы щелкнули по носу зазнавшуюся смертную шушару? Накажешь за непослушание?       Юмэй считал, что в обычное время он скуп на проявления чувств, а потому внутри него всколыхнулось удивление, когда с его губ сорвался шершавый смех. Он был тихим и коротким, но тишина, что последовала за ним, казалась оглушительной, какой-то зловеще неправильной.       — Нет, я не стану вас убивать. — Юмэй просунул большие пальцы за край своего оби, оставив руки на поясе, а на его губах заиграла какая-то чужая, мальчишеская усмешка. — Вас ждет прилюдная казнь на главной площади. Вы покаетесь перед людьми за свою жестокость и тупость, а затем вас повесят, как смертных, которых вы так презираете. Мне помнится, что каждый из вас однажды поклялся умереть у меня на службе с честью. — улыбка Тэнгу погасла, как последние отблески заката на темнеющем небе, и серебряные глаза вспыхнули яростным блеском стальной вьюги. — Похоже, никто из вас не предполагал, что кончить жизнь вам придется с клеймом измены.       Дайтэнгу могли смириться с чем угодно, кроме позора. Тяжелые раны, хладное дыхание смерти, бесконечный круг жестокости и лишений — всё это преследовало воинов Тэнгу неотступным, незримым врагом, к которому они пылали такой яркой страстью, какой не одаривали самых льстивых юдзё в пропахших дряными благовониями юкаку, поскольку только из самых темных теней сшивалась их мантия мрачной славы. Сейчас же чарующе-жуткий в своей безбрежной жестокости образ гордого легиона воронов раскалывался, как зеркало, в которое со злостью вогнали стальной гвоздь позора.       Юмэй, окинув тяжелым взглядом свое теперь уже немногочисленное войско, развернулся спиной к дайтэнгу и двинулся к высоким сводам дворца Идзе. Он уже размышлял о том, что следует предпринять прежде, чем солнце взойдет над землей, о том, как восстановить союз с даймё и, наконец, о том, что в рядах дайтэнгу сейчас не хватало одного вассала, как вдруг его догнал оклик.       — Ты прав, Юмэй. Мы клялись служить тебе верой и правдой, пока ненасытные глубины Цучи не поглотят наши души окончательно. — Тэнгу остановился, склонив голову. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы знать, кто это говорил. — Но и ты обещал быть нашим неотступным покровителем, покуда мы связаны кровью. Посмотри на себя теперь: ты защищаешь смертных, а мы остаемся не у дел.       Юмэй обернулся, чтобы встретиться взглядом с Изану, черты лица которого ожесточились в отчаянной решимости.       — Казни не будет. Ты задолжал нам более достойную смерть, Тэнгу.       Юмэй не помнил, что было дальше.       В его памяти осталось лишь краткое мгновение, когда его горло обжёг рокочущий выдох, а ладони с силой сжались в кулаки. То мгновение было похоже на пламенную искру — горячую, колкую, ослепительную, полнящуюся биением сердца и инстинктивным движением. Затем до его слуха донесся сладостный хруст, разрывающий пополам ночное безмолвие, а руки омыло горячей влагой. Лишь после, когда на него пульсирующим, кипящим потоком хлынули чувства и звуки, он окинул взглядом сквозь кровавую пелену лица прочих дайтэнгу, расступившихся в ужасе.       Юмэй легко разжал пальцы, и голова Изану тяжело рухнула на землю бессмысленным грузом. Тэнгу втянул воздух, наполнившийся металлическим запахом крови, и его сердце зашлось оглушительно яростной трелью, когда в глазах дайтэнгу, чьими стараниями сегодня в глубины Йоми рухнули сотни человеческих душ, отразилось отчаянное осознание кристально чистой истины.       Бежать было уже некуда.

***

      Вода сомкнулась над головой тяжелой мутной занавесью, обжигающей кожу. Шайори обхватила себя руками, уткнула лицо в колени, зажмурилась. Воздуха не хватало, но девушка не двигалась, лишь перебирала в голове тяжелые камни слов давно знакомой мантры. Лишь тогда, когда агония в груди стала невыносимой, она выпрямилась, чтобы с хрипом вдохнуть пропитанный навязчиво-сладким дымом благовоний воздух. Нащупав позади себя узкую скамью фурако, Шайори неловко опустилась на неё и запустила подрагивающие пальцы в мокрые волосы, затем судорожно выдохнула.       Паника накатила несвоевременной бурей, заставляющей зажмуриться и съежиться в ожидании преходящего затишья. Шайори чуть сжала пальцами виски, нервно дёргая под водой ногой. На самом деле она не могла не радоваться, что страх догнал её только сейчас. Ей хватило сил дождаться момента, когда её окутает хрупкий покой уединения, — небольшая победа, которую, впрочем, затмевало осознание того, что положение Шайори можно было назвать по меньшей мере незавидным.       Как только Инари и Юдай скрылись в толпе, двое бакэнэко, приставленных к девушке, очень настойчиво проводили Шайори в самую дальнюю комнату сэнто. Там её ожидали сменная одежда, фурако, наполненное горячей водой, и тишина, нарушаемая лишь далеким шумом, доносящимся с улицы сквозь приоткрытое окно. Шайори не помнила, когда в последний раз она оставалась абсолютно одна. В последние недели уединение стало роскошью, равно как чистота и отдых, поэтому под ворохом тревог минувшего дня все же обнаружилось удовлетворение от небольшой передышки.       Отведенная Шайори комната была небольшой. В ней хватало места только для сравнительно небольшой купели, низкого письменного стола и узкого плотного футона, расположившегося под единственным окном, забранным не слишком прочными ставнями. Ёкаи-кошки зажгли множество теплых свечных огней, чтобы человеческим глазам Шайори не приходилось бессмысленно впиваться во мрак, и несколько тонких палочек благовоний, насытивших застоявшийся воздух комнаты слегка приторным запахом, смешавшимся с терпким ароматом масел в пузырьках, расставленных по бортам фурако.       Шайори ещё раз провела ладонями по лицу и, ухватившись за борт купели, выбралась из воды. Перебирая в голове пёстрый ворох несвязных мыслей, она натянула чистые хакама и хаори, поморщившись от ощущения ткани, пристающей к мокрой коже. Перекинув потяжелевшие от влаги волосы на плечо, Шайори опустилась на футон, прижавшись спиной к стене.       Прежде чем уйти, бакэнэко помогли Шайори промыть все порезы и ссадины, что она получила за минувшие дни, а также наложили на сломанную переносицу прохладную мазь. Это едва ли ослабило ноющую боль, врезающуюся в голову лезвием тупого ножа, но дышать определенно стало легче. Сейчас нужно было воспользоваться возможностью отдохнуть, впервые за долгое время погрузиться в глубокий сон, а не рваную дрёму, но Шайори не могла ослабить туго натянутую пружину внутри себя. С улицы доносились все те же безумные визги, крики и стоны, сплетающиеся в отвратительно яркое полотно ночных звуков. Если Инари лично попросил проследить за сохранностью Шайори, прочие ёкаи вряд ли осмеляться ей вредить. Тем более Юдай приказал её не беспокоить, а значит в пределах сэнто ей ничего не угрожает. По крайней мере девушка на это очень сильно надеялась.       Вся длина узкого подоконника была занята разного размера свечами, оплывающими от жара дрожащих лепестков огня. Горячий воск стекал по ним мутными слезами, и в комнате с каждым догоревшим фитилем становилось все темней. Чтобы занять чем-то руки, Шайори сняла с подоконника бесформенный огарок потухшей свечи и покрутила его в пальцах. Подтянув к себе колени, девушка уткнулась в них носом и обхватила ноги руками, все так же сжимая в ладони еще теплый кусок воска.       Тревога все ещё обнимала сзади холодными руками, но усталость оказалась сильней. Шайори не заметила, как окунулась в поверхностный сон, наполненный звуками, лицами, несвязными обрывками мыслей. Время от времени она выныривала на поверхность реальности, чтобы затем снова отдаться навязчивой дрёме, не дающей желанного покоя, но позволяющей забыться.       Шайори потеряла счет времени, для нее все слилось в тягучую смесь усталости, отголосков ноющей боли во всем теле и сонного тумана, однако, очередной раз приоткрыв глаза, Шайори вдруг поняла, что в комнате догорели последние свечи, но взгляд девушки не увяз в густом сумраке. Из-за неплотно прикрытых ставней внутрь несмело просочились лучи блеклого света. Шайори несколько раз медленно моргнула, морщась от тяжести в голове.       Уставшее сознание рассыпалось сухим песком, не желая понимать, что над горизонтом в Цучи… взошло солнце? Отчего-то прежде Шайори представлялось, что в землях духов вечно царствует беззвездная ночь, однако прямо сейчас она видела доказательство обратного. В Цучи занимался рассвет — бледный, робкий и, что удивительно, тихий. Шайори не заметила, как шум, доносящийся с улицы, постепенно стих по мере того, как ночь перетекла пятном синих чернил к дальнему краю горизонта. Сейчас мир будто замер, раскроенный пополам разгорающимися росчерками света.       Шайори поморщилась — её голову наполнял неясный гул, оставленный в подарок беспокойной ночью.       Как же она устала.       Как ей хотелось, чтобы мир замер вот так, скованный тишиной и девственным утром, чтобы она, Шайори, растворилась в покое, оставшись наедине с засахаренными нитями первых солнечных лучей. Как стало бы проще, если бы все оставили её в покое, перестали тащить по мелкодонной реке событий, заставляя обдирать колени в отчаянных попытках замереть на месте, не поддаваться течению. Лучше бы ей позволили сдаться, перестать совершать мучительные попытки сделать лишний шаг и лишний вздох, разрешили просто застыть в густом, как воск, безразличии, которое уже давно стало для неё не мукой, а утешением.       Девушка протянула руку, окуная пальцы в поток света. Как странно, что неземное солнце греет так же нежно, как то, что каждое утро поднимается над горизонтом в человеческом мире. Странно, что первый раз за последние долгие месяцы Шайори удалось ощутить такое редкое для себя умиротворение именно здесь, в сердце чуждого мира, в котором она оказалась из-за очень неудачной шутки судьбы. — Тебя тут никто не обижал? Шайори вздрогнула и чуть подняла голову.       — Не сочти за грубость, но ты выглядишь потрепанной. — Кицунэ стоял, подпирая спиной стену в нескольких шагах от раздвижной панели двери, и склонял голову к плечу в привычном насмешливом жесте. Шайори не знала, как ему удалось настолько бесшумно проникнуть в комнату, однако сейчас её это не сильно интересовало.       Девушка ждала облегчения, заполонившего бы грудь осознанием того, что она не осталась одна в хаосе враждебного мира духов, или благодарности Инари за то, что он все же не забыл о ней. Однако вместо этого горло сжали горячие пальцы злости. Девушка не успела остановить себя, не успела даже подумать о том, что хочет сделать. Было лишь резкое, рваное движение и мгновение, когда она смогла разглядеть в кровавых омутах глаз напротив несвойственное ёкаю удивление. Понимание догнало Шайори спустя один вдох и выдох, когда она почувствовала в ладони пустоту и уперлась взглядом в вопросительно вздёрнутую бровь Инари.       Куницуками успел перехватить расплывшийся огарок свечи чуть меньше чем в десятке дюймов от своего лица и теперь взирал на Шайори с явным осуждением. Девушка замерла на секунду, прислушиваясь к голосу разума, который вопил о том, что она совсем потеряла голову, однако её пальцы сами собой нащупали ещё один бесформенный кусок оплывшего воска. Прежде чем Шайори успела поверить, что она это делает, девушка в очередной раз замахнулась, но на её запястье настойчивой хваткой сцепились чужие тёплые пальцы.       — Не боишься, что за такую наглость я отдам тебя ёкаям на растерзание? — куницуками навис над ней, хотя Шайори могла поклясться, что мгновением раньше он находился по меньшей мере в пяти шагах от неё.       Девушка рывком высвободила руку из пальцев лиса, но не отстранилась.       — Боюсь? — выплюнула она. Голос её оказался хриплым и шершавым. — После того, как ты протащил меня через город, полный ёкаев, втянул в потасовку с ними, а затем без какого-либо объяснения оставил одну среди демонических тварей, я кажется, вообще бояться больше не смогу.       — С тобой же все в порядке, — беспечно пожал плечами Инари. В уголках его губ наметилась усмешка.       — Ты так думаешь? — гневно прошипела Шайори. Она не знала, откуда в ней взялось достаточно наглости, чтобы препираться с существом, обладающим без преувеличения божественной силой, однако сейчас её вряд ли что-то могло заставить замолчать. Возможно, причиной тому были долгая ночь и напряжение, стальными прутьями пролёгшее по венам, а может, дать волю словам ей позволило то, что на лице Инари не было и намека на гнев. Куницуками взирал на неё со снисхождением, разбавленным лёгким весельем, но не более.       — Не хочу спешить с выводами, но события прошлого вечера можно описать как угодно, но только не словами «в порядке».       Инари вздохнул, возведя глаза к потолку, а затем — Шайори округлила глаза от возмущения — легко щелкнул её по носу.       — Не сердись, — просто ответил куницуками, отходя в сторону.       Шайори обескураженно наблюдала за тем, как ёкай осматривает небольшую комнату, небрежно перекидывая при этом из одной руки в другую кусок воска, который стал жертвой гнева девушки. Шайори только сейчас обратила внимание, что куницуками успел сменить порванное кимоно, запятнанное чужой кровью, на простые темно-синие хакама и такого же цвета хаори, очевидно, выпрошенные у хозяина бани. Одежда была неброской, даже слишком, поэтому сейчас Шайори с трудом могла бы поверить, что видит перед собой божество, чьи глаза узрели целые эры. Сейчас ёкай больше походил на обычного юношу, запальчивого и дерзкого, слишком молодого, чтобы пресытиться жизнью и облачиться в вечный саван тоски и безразличия.       Инари обернулся и наткнулся на изучающий, чересчур выразительный взгляд девушки. Ёкай вопросительно вздёрнул бровь, и Шайори отрицательно покачала головой, прикрывая глаза.       — К слову, я пришел сообщить, что цель нашего прибытия достигнута, и мы можем продолжить наш путь к Иногаме. — Инари прошествовал к окну и раскрыл ставни, впуская в комнату мягкий утренний свет.       — Юдай поможет вам в войне с Изанаги?       — Юдай поможет нам в войне с Изанаги. По крайней мере, он дал обещание. — Инари ступил на подоконник, с трудом найдя место, свободное от расплывшихся островков свечного воска, и высунулся на улицу, высматривая что-то внизу. — Поэтому я предлагаю без промедлений вернуться в земной мир, если ты не передумала, разумеется.       Шайори озадаченно свела брови к переносице.       — Ты собираешься уйти через окно?       — А тебе хочется вновь встретиться с очаровательными постояльцами сэнто? — ёкай игриво передёрнул ушами. — Так быстрее и меньше шансов того, что кто-то из гостей Юдая пожелает тобой позавтракать, но если ты против, я ни в коем случае не стану тебя переубеждать.       Шайори поджала губы, а кицунэ усмехнулся, понимая, что дальнейших споров не будет. Пройдя к широкому окну, девушка перегнулась через подоконник, попутно отмечая, что улица, ещё несколько часов назад кипевшая жизнью, сейчас была совершенно пустынна. До земли было около девяти футов — не слишком высоко, но безопасным спуск тоже не назовёшь. Коротко выдохнув, Шайори быстрым движением перекинула ногу через подоконник и в считанные мгновения оказалась по другую сторону окна. Пальцы ног удерживали тело на тонкой жерди, обнаружившейся чуть ниже окна, ладони тут же вспотели, а по спине снизу вверх пробежала прохладная дрожь.       Опасливо глянув вниз, Шайори прикинула, сколько времени ей понадобится, чтобы спуститься, и не лучше ли будет вновь пройтись по коридорам, полным ёкаев, как вдруг её подхватили сильные руки. Мгновение падения пронеслось перед ее глазами смазанным всплеском страха, не успевшего вылиться во вскрик, а затем её взгляд сосредоточился на лице ёкая, чьи губы вновь сложились в усмешку.       — Сказал же, что так быстрее, — проговорил он, продолжая удерживать её на весу.       Секунду Шайори не двигалась, а затем настойчиво уперлась ладонями в плечи лиса, заставляя опустить её на землю. Как только ноги девушки вновь обрели твёрдую опору, она отстранилась, потупив взгляд.       — Не впечатляет.       — Ты знаешь, что самым колючим розам обрезают шипы, чтобы те были не столь строптивы?       Шайори мрачно взглянула на ёкая из-под ресниц, чем вызвала короткий смешок. Инари кивнул в сторону, увлекая девушку за собой, и двинулся вдоль по улице, которая прошлой ночью полнилась ёкаями самой разной наружности и серьезности опьянения. Сейчас же покосившиеся постройки взирали друг на друга с разных сторон улицы пустыми глазницами темных окон, стыдливо умолкшие в лучах просыпающегося солнца. Шайори оглядывалась по сторонам, не веря, что чертога правления духов может коснуться такое умиротворение.       Перехватив её озадаченный взгляд, Инари фыркнул.       — Ты же не думала, что ёкаи придаются разврату днями и ночами напролёт?       — Я не думала, что тут вообще бывает смена дня и ночи.       — Разумеется бывает, — пожал плечами кицунэ. — наш мир отражает ваш, пусть и с некоторыми неточностями. В Цучи точно так же встает и заходит солнце, увядают и расцветают деревья, следуют друг за другом лето и зима. В этом суть единения наших царств: они продолжают друг друга, а не угнетают. Ёкаи тоже во многом похожи на людей, если вдуматься.       — Но это не мешает вам смотреть на людей, как на пищу.       — Такова наша природа, тем более ей поддаются не все. Более разумные духи считают унизительным питаться человеческой ки, такие, как Юдай, к примеру. А пороки встречаются и среди людей, тебе ли не знать.       Шайори отвела взгляд и порывисто выдохнула.       — Почему Тэнгу попросил о помощи именно у Юдая? — резко сменила она тему. Ей совсем не хотелось вновь спорить с Инари о природе земных духов, в основном потому, что любое её слово лис выворачивал так, что правда неизменно оказывалась на его стороне.       — Не то чтобы у него сейчас был выбор, — кицунэ широко зевнул, небрежно просовывая пальцы в вырезы хакама, как если бы это были обычные карманы. Шайори осуждающе глянула на очередное пренебрежение правилами приличий, но взгляд её не был замечен ёкаем. — Юмэй отчаянно делает вид, что все соответствует его замыслу, но, если приглядеться, легко заметить, как его надежды, давшие течь, безнадежно тонут. С Юдаем он находится в не самых тёплых отношениях, а все потому, что строптивый нрав ворона никак не вяжется с закостеневшим разумом Юдая. Тэнгу спесив, он ещё не пресытился жаром жизни, а вот в Юдае кровь давно остыла. Однако насколько Юдай презирает ненаглядного вассала Сарутахико за несдержанность, настолько же и уважает. В глубине души он понимает, что на таких, как Юмэй и держится ещё слава нашего рода, ведь мало кто сейчас отважится на такую дерзость, какую совершил наш с тобой общий знакомый.       — Он попросил о помощи именно Юдая, потому что знал, что тот поддержит его бунт против ками?       — Скорее потому, что знал, что не потерят в его глазах достоинство, проявив излишнюю неосмотрительность, — пожал плечами кицунэ.       — Похоже, что ты хорошо знаком с Юдаем, раз так его понимаешь.       — Сильных ёкаев не так уж много, поэтому мы все друг друга знаем. Были времена, когда я захаживал в баню Юдая едва ли не каждый день. Это повлекло за собой целый ряд... — кицунэ поводил ушами, подбирая слово. — неприятностей.       — Веришь ли, я и сама это поняла, — фыркнула Шайори. — В своих рассказах ты ни разу не упомянул прочих куницуками. Мне казалось, что правители Цучи неразлучны, но ты, похоже, редко с ними встречаешься.       — Если бы мы всегда были вместе, мы бы сошли с ума, — хохотнул лис.       — Неужели все настолько плохо?       — Ты даже не представляешь, насколько.       — Расскажи мне. — Инари удивленно вскинул бровь, Шайори же ответила ему спокойным взглядом. — Прежде я слышала лишь легенды о куницуками, было бы досадно упустить возможность послушать и правдивые истории.       Инари вскинул голову к небу и ухмыльнулся.       — Рассказать, в общем-то, можно не много, поскольку природа наших отношений, вопреки твоим ожиданиям, весьма прозаична. Существует всего четверо куницуками, и каждый из них не похож на прочих так же, как одно время года не походит на другие. Мы разные, и оттого не можем мирно существовать рядом друг с другом. Исключением стал лишь союз Сарутахико и Узумэ. Они настолько устали от одиночества и бремени правления, что единственное утешение нашли в любви. Вот уже несколько тысяч лет они идут по жизни рука об руку, и чувства их за это время нисколько не утратили силу.       — А вы с Сусаноо? Хочешь сказать, что вам не нужен кто-то, кто составит компанию в ожидании конца вечности?       — Что-то ты сегодня охоча до разговоров, — Инари сверкнул взглядом рубиновых глаз, в которых не было прежней насмешливости.       Шайори поняла, что неожиданно для себя переступила черту, за которую заходить не стоило, но настороженность, к удивлению девушки, сегодня отказывалась вступать в свои права. Шайори вперилась прямым взглядом в лицо ёкая, ожидая продолжения речи. Инари мгновение наблюдал за девушкой в ответ, будто желая проверить, как скоро Шайори потупит взгляд и отступится от своих слов, но, поняв, что девушка все так же молчит, насмешливо фыркнул.       — Если тебя это действительно беспокоит, то нет, разобщенность нас не тяготит. У нас у всех уйма обязанностей, и, даже если по некоторым из нас не видно, у нас уходит довольно много времени на их исполнение. Нам сюда, — ёкай кивнул в сторону, сворачивая за угол.       Шайори последовала за ним, ныряя в узкий переулок, переходящий в кривой излом каменной лестницы, петляющей меж обветшалых стен домов. Девушка аккуратно ступала по неровным ступеням, в то время как Инари бодро преодолевал по две-три за один шаг. Взгляд Шайори снова упирался в его спину, но теперь ёкай как будто бы старался не слишком быстро шагать, чтобы девушка не осталась далеко позади.       Шайори шла, опустив взгляд в землю, чтобы в очередной раз не потерять опору под ногами, поэтому она удивленно выдохнула, когда её нос уткнулся в спину ёкая. Недовольно нахмурившись, она выглянула из-за плеча Инари, и её брови подлетели вверх.       Её глаза впились в спокойную водную гладь, скрывающую под собой бездонную на первый взгляд, мутную глубину. Перед ёкаем и смертной девушкой простиралось безбрежное озеро, из которого вырастали острова домов, устремляющих в небо очертания изогнутых крыш. За массивом призрачного города сложно было рассмотреть, где кончается вода, но Шайори не сомневалась, что озеро поистине необъятно.       Девушка ступила вниз по лестнице, не отрывая взгляда от неохватного простора, и её ног, обутых в деревянные дзори, с плеском коснулась влажная прохлада. Шайори подняла изумленный взгляд на Инари, и тот усмехнулся.       — В Цучи такое в порядке вещей. В отличие от Такамахары, наш мир очень близок к земному, настолько близок, что местами сливается с ним воедино. Существует множество мест, в которых ваша реальность сливается с нашей достаточно тесно, только глаза людей не могут их увидеть.       — Выходит, что вы можете проходить в наш мир, а мы в ваш — нет?       — Вовсе нет. — пожал плечами Инари. — Иначе откуда у вас было бы столько историй о страшном царстве ёкаев, в которое беспощадные демоны утаскивают особо незадачливых людишек?       Шайори недовольно фыркнула, бросая взгляд в спину ёкаю, успевшему спуститься по ступеням так, что теперь вода доходила ему до пояса. Девушка сделала пару шагов и ощутила, как ноги омывает уже забытая прохлада, не развеянная назревающим летним жаром. Ладони коснулись тёплые пальцы. Шайори инстинктивно отдёрнула руку, но хватка Инари оказалась крепкой.       — Я справлюсь сама, — отрезала девушка, вскидывая взгляд на ёкая, потянувшего её на себя.       — О, несомненно, но будет обидно после всего пройденного по неосторожности потеряться где-то между своим и чужим миром, правда? — Инари вопросительно приподнял брови. — Наверное, всё же стоит потерпеть мою компанию, чтобы точно вернуться домой.       Шайори дёрнуда уголком рта. Она сомневалась, что где-то ещё осталось место, которое ей можно было назвать домом. Пальцы девушки обхватили ладонь ёкая в ответ, и Шайори двинулась вперед, закусив губу от ощущения намокающей одежды. Озеро было мутным, поэтому сложно было определить, как глубоко обнаруживалось дно, лестница все продолжала идти вниз, в то время как вода подступала все ближе к подбородку Шайори. В конце концов девушке пришлось запрокинуть голову, чтобы продолжать дышать. На плечо настойчиво легла рука Инари.       — Не бойся. — проговорил он где-то над ухом, когда Шайори зажмурилась. Ёкай слегка надавил сверху, толкая девушку под воду.       Шайори успела задержать дыхание, прежде чем окунулась в холодные объятия озера. Каменные ступени вдруг куда-то исчезли, Шайори медленно опускалась куда-то вниз, утягиваемая во врак рукой Инари. Голова страшно закружилась, виски сдавило железными тисками, как и при первом переходе. Внутри забилась паника, которую девушка силилась усмирить, цепляясь за ощущение теплых пальцев, надежно сжимающих её ладонь.       Секунды тянулись одна за другой, а Шайори все не решалась открыть глаза. Воздуха уже не хватало, и лёгкие сжимались в судорожных попытках сделать вдох. Только когда девушке начало казаться, что дна чудовищного озера достигнуть действительно невозможно, где-то наверху забрезжил свет. Враз всё поменялось: она не тонула, её тащило что-то наверх, к свету и воздуху. Сильные руки рывком потянули её в сторону и Шайори резко оказалась на поверхности, делая жадный вдох. Почувствовав под ногами землю, она упала на колени и закашлялась. Во все стороны полетели поблескивающие в свете утреннего солнца брызги. Волосы, едва успевшие высохнуть после ночного купания, тяжело и мокро хлестнули Шайори по лицу.       — В этот раз получше, чем в прошлый, правда? — раздалось беспечное замечание сверху. Прищурившись против солнечных лучей, Шайори запрокинула голову.       — Допустим. — пробормотала она, наблюдая, как Инари, стоя поодаль, ерошит такие же мокрые, как у Шайори, волосы.       Неловко завалившись набок, Шайори так и осталась лежать на песке, чувствуя, как вода омывает ноги. Девушка почти не удивилась, когда её глазам предстала необозримая гладь озера, по которой пускали мелкую рябь порывы легкого ветра. Вокруг вздымались укрытые зеленью горы, небо резало глаза пронзительной синевой. Шайори не могла точно определить, где они сейчас находятся, но это, несомненно, было не царство духов.       — Почему мы пошли так? — спросила Шайори, скидывая с ног безнадёжно промокшие дзори. — Разве нельзя было воспользоваться тем же проходом, что и в первый раз?       — Можно было, но тогда мы бы оказались слишком далеко. Сейчас мы примерно в трех сотнях миль к западу от Идзе. — отозвался Инари.       Шайори нахмурилась.       — К западу? — в памяти пронеслось бесчисленное количество воспоминаний о военных картах отца, которые она украдкой изучала в те вечера, когда Никамура Кетсёро позволял ей сидеть рядом с собой, пока занимался работой. — Тогда получается, что Иногама…       — Где-то в сутках пути отсюда. — согласился ёкай.       Шайори бросила взгляд на Инари, старательно выжимающего влагу из широких рукавов своего хаори. Все это время она мысленно давала себе отсрочку, понимая, что путь до крепости займет по меньшей мере ещё одну неделю, но теперь осознание накатило на неё волной сжимающего грудь напряжения.       Девушка прикрыла ладонью глаза, скрываясь от яркой синевы неба, и протяжно вздохнула. Теперь времени не было. Вот только она едва ли могла с этим что-то сделать.

***

      В покоях Тэнгу не горели свечи, и ночная тьма своим тяжелым, древним, как этот мир, телом заняла всё пространство. Юмэй провел влажными руками по лицу, а затем пригладил волосы. Кровь на пальцах успела высохнуть, но вода в большой медной чаше, что стояла на одной из тумб в главном зале, все равно окрасилась красный.       Юмэй склонил голову, когда за его спиной послышался шорох. Он ждал её, не сомневался, что она будет здесь, но отчего-то сейчас ему было невыносимо даже бросить на неё взгляд. Молчание никто не прерывал. Обоим казалось, что было бы лучше, если это мгновение безвозвратно застыло бы каплей янтаря в бесконечном течении времени, но секунды немилосердно бежали вперед, приближая неизбежное звучание совсем не нужных слов.       Тихие шаги чуть приблизились к нему.       — Как ты?       Два слова, сказанные едва ли не шепотом, отразились от стен громогласным выкриком. Юмэй помедлил, а затем обернулся к ней. Сабуро была бледна, тени пролегли под её глазами, но взгляд по-прежнему пылал, спина всё так же была ровнее лезвия ножа.       Ураган, заключенный в женщину. Сейчас это определение подходило как нельзя лучше.       — Лучше всех, — голос оказался шершавым, хриплым. Юмэй с трудом протолкнул эти слова по своему горлу наружу.       — Мне очень жаль, Юмэй, — ещё одна фраза пустила по просторному залу одинокое эхо. Сабуро не решалась приблизиться, только пристально смотрела на него, стоя поодаль, будто желала приласкать озлобленного зверя, но боялась, что тот бросится на неё.       Юмэй провел ладонью по лицу, стирая редкие холодные капли.       — Ты была там сегодня?       Вопрос получился тихим, даже отрешенным, но Сабуро все равно нервно сглотнула и потупила взгляд.       — Ты, — произнес Юмэй с нажимом, вколачивая звук своего голоса в звенящую тишину. Он медленно двинулся к Сабуро, наблюдая, как она чуть вжимает голову в плечи. — была там сегодня? — теперь их разделял всего лишь фут. Юмэй заметил, что опущенные ресницы дайтэнгу едва заметно подрагивают.       Дыхание Сабуро было неровным, хоть она и старалась это скрыть. Она застыла ожидании предопределённого, однако всколыхнувшийся в ней порыв заставил её поднять взгляд. Мерцающий оникс вновь схлестнулся с ледяными озёрами серебра, пылая внутренней решимостью, даже вызовом. Юмэй на мгновение, только лишь на мгновение, перестал дышать, увязая в омуте глаз своего самого верного вассала. Дайтэнгу беззвучно выдохнула.       — Я сделала это ради…       Хлёсткая пощёчина заставила её голову мотнуться в сторону. Длинные серьги, свисающие из ушей дайтэнгу, отозвались удивлённым звоном, чёрные пряди метнулись к лицу, скрывая от взгляда Принца Теней поджатые губы женщины и запылавший красным след на её щеке.       — Идиотка, — прошипел Юмэй сквозь зубы. — Я просил, приказывал не ступать без моего ведома ни шагу. В какой момент вы решили, что ваша воля стоит превыше моей? В какой момент вы решили, что кара вас не настигнет?       Сабуро подняла подбородок, не смахивая волосы с лица. На её коже отчетливо проступили очертания ладони — Юмэй ударил сильнее, чем желал изначально. Дыхание дайтэнгу было неровным, короткие вдохи и выдохи заставляли её грудь едва заметно вздыматься и опадать, её взгляд, хоть и был устремлён снизу вверх, пылал стальным пламенем гнева.       — Я сделала это ради тебя, — завершила она фразу. — Всё это было ради тебя, а ты нам так отплатил? — её шепот напитался горьким ядом.       Ослепительная ярость, что недавно застилала глаза Тэнгу, а затем ненадолго отступила, вспыхнула вновь.       — Я положил жизни многих тысяч воинов на алтарь далёкой победы, я рискнул честью, своим именем, даже уважением Даймёджина, чтобы всё это, — он неопределённо махнул рукой в сторону распахнутых окон. — Пошло прахом прежде, чем мы вкусили хоть какие-то плоды наших жертв. А всё из-за вашего высокомерия, тупого упрямства и слепой веры, в то, что вы действительно непобедимы.       В ушах тревожно стучала кровь, злость прокатывалась по телу кипящими валами горечи.       — Даймё тебя ни во что не ставят.       — А теперь воспылают уважением?       — Ты ни за что не получишь их уважение, как бы ты ни старался, — выпалила она, делая шаг навстречу.       — Не тебе об этом судить.       — Ты погубишь всех нас!       Она выкрикнула это ему прямо в лицо, а после в комнате воцарилась оглушительная, чудовищно пустая тишина. Юмэй смотрел на раскрасневшуюся дайтэнгу, на то, как вспыхнули её обычно бледные щёки, теперь будто опалённые лихорадочным жаром. Огонь в ее глазах полыхал недобрыми искрами, голос сорвался, сломленный неизвестным, потаённым надрывом.       — Тогда уходи, — бросил Юмэй, вскинув брови. — Моя армия почти полностью разбита, вассалы самовольно казнят возможных союзников, а на границу надвигается всемогущий амацуками солнца. Что мне делать, — он склонился к лицу Сабуро, понижая голос до опасного рыка. — если я даже тебе верить не могу?       В глазах женщины блеснула обида, будто эти слова причинили ей больше боли, чем недавняя пощечина.       — Я недостаточно верна тебе? — из её горла вырвался прерывистый тихий смех, а глаза воспылали пронзительным отчаянием. — Так что же ты не убьешь меня, как убил Изану? Убей, как убил тех, кто был готов рискнуть ради тебя всем, это ведь нетрудно.       Юмэй молча сжал зубы, не замечая, как тяжело вдруг стало дышать. Мир сузился до крошечного расстояния между их лицами, до тёмно-карих глаз, которые сейчас впивались в него с отчаянной нуждой и надрывной горечью, до их дыхания, на несколько мгновений ставшего общим.       — Не можешь, — прошептала женщина. Она чуть склонила голову к плечу, на её губах прорезалась невесёлая усмешка. — Может, тебе нужно помочь?       Она отступила на шаг, легко опустилась на колени. Послышался тихий звон — короткий клинок вышел из ножен на её бедре с услужливой лёгкостью. Юмэй остался недвижим, взирая на Сабуро сверху вниз.       — Если только это поможет доказать тебе мою преданность, то я готова. Однажды я сказала, что стану клинком в твоей руке и буду карать тех, кто окажется у тебя на пути. Тех, кто недостоин идти вслед за тобой.— ухватившись обеими ладонями за рукоять укороченного меча, она приставила холод стали к своему горлу. — Я недостойна.       Юмэй застыл, хотя ему хотелось немедленно сорваться с места. Он убеждал себя, что так быть и должно. Она переступила черту, ослушалась, и теперь пришло время нести ответственность. Такая смерть будет благороднее той, что настигла сегодня прочих воронов, но у Юмэя все равно в груди распускались кровавые цветы боли. Он не мог отступить. Он — Принц Теней, правитель Идзе, хозяин и слуга тьмы. Он не имел права на жалость.       Чёрные пряди по-прежнему падали на лицо Сабуро, придавая её виду терпкий оттенок безумия. Её руки дрожали, но спина оставалась прямой. Короткий выдох сорвался с её губ. Лезвие легко двинулось в сторону.              Секунда — вот, сколько времени понадобилось, чтобы Юмэй метнулся к женщине, отшвырнул в сторону её короткий меч и грубым рывком поднял с пола.       — Дура!       Крик сорвался с его губ прежде, чем он это осознал. Юмэй впивался пальцами в плечи Сабуро, удерживая её на месте, стараясь унять дрожь собственных рук. На глазах дайтэнгу вскипали злые слёзы, которые, впрочем, так и не пролились. По её шее медленно сползала тонкая струя густой алой крови.       — Ты ведешь себя как ребёнок, — теперь его голоса хватило только на яростный хриплый шепот, казавшийся им обоим оглушительно громким. — Я не имею права сомневаться в чём-либо, но ты заставляешь меня сомневаться в тебе именно сейчас, когда помощи ждать не от кого, — его руки скользнули с плеч Сабуро. — когда я нуждаюсь в тебе как никогда. Как прикажешь тебе после этого доверять?       Молчание, страшно долгое и вязкое, наполненное иглами невысказанных слов.       — Никак.       Юмэй отступил на пару шагов назад.       — Пошла прочь, — слова упали камнем на дно омута, в котором две души только что похоронили что-то, что было им невыносимо нужно. Пару мгновений не двигалась, а затем сошла с места, украдкой вытирая единственную слезу, все же скатившуюся по её щеке.       Стук удаляющихся шагов, скрип отодвигающейся дверной панели, а затем снова тишина — звенящая и пустая.       Юмэй опрометью сделал несколько шагов шагов назад, его спина уперлась в стену, и он опустился на пол, тяжело дыша. Сердце бешено колотилось, болезненно натыкаясь на рёбра, едва заметная дрожь в пальцах так и не утихла. Он не помнил, чтобы когда-либо чувствовал себя так отвратительно. В его памяти было много воспоминаний о тяжелых ранах, потере соратников в пылу боя, тоске, сожалении, грузе ответственности за боль тех, кто доверил ему свою жизнь, но всё это не шло ни в какое сравнение с волнами необъяснимой, нестерпимой муки, что накрывали его сейчас. Где же былая хладность ума, которой он столь гордился долгими десятилетиями? Рассыпалась, обратилась в пыль, оставшись где-то далеко на границе сознания. А все из-за чего? Неужто виной тому была женщина? Сабуро никогда не была тихой гаванью, она была безудержным вихрем, не знающим чужих оков. Быть может, Юмэй совершил ошибку, когда подумал, что, подпустив этот ураган к себе ближе, он останется в стороне от его безумных порывов?       Сейчас думать об этом было поздно. Нужно было искать способ исправить то, что было ещё сломано не до конца, делать хоть что-то, но не сидеть на месте. Юмэй устало провел рукой по лицу. Скоро небо за окном нальется ясной лазурью, а воздух начнет впитывать жар восходящего солнца. В Идзе начнется новый день, вот только Юмэй впервые не желал знать, что он ему принесёт.