На пути к бездне самый лёгкий шаг — последний

      Шайори никогда не видела Иногаму вживую. Прежде для неё оня являлась чем-то далеким и несущественным, обозначенным лишь росчерком на пожелтевшей бумаге старой карты. Шайори сложно было представить, что крепость явится её взору необъятным, но стройным массивом с распростертыми по изгибающемуся хребту горы линиями каменных стен. Иногама возвышалась над равниной, служа угрюмым стражем этих земель вот уже не первое столетие, и от вида этого  иссечённого лихим ветром идола захватывало дух.       Несмотря на очевидное предназначение, возводили крепость будто бы с тайным умыслом принять однажды самого императора. Внутренние залы были просторными и светлыми, а комнаты, что отводились главнокомандующим, могли сравниться  с покоями в домах некоторых скромных чиновников. В одной из таких комнат, находившихся в самом дальнем крыле крепости, было позволено разместиться Шайори. Решение это происходило из  вполне справедливой мысли о том, что близкое соседство девушки и нескольких сотен ёкаев, не отличающихся снисхождением к людям, непременно приведёт к малоприятным столкновениям.       Однако об отдыхе Шайори пока что приходилось только мечтать.       — Получается, отряды Изанаги будут надвигаться на это возвышение? — Инари последовал пальцем за выцветшей линией, извивающейся по необъятной карте, занявшей собой весь стол. Шайори с тоской оглядела развернувшееся на бумаге сражение, обозначенное беглыми росчерками кисти, и поёрзала на своём месте.       — Нет, они заняли его еще неделю назад, — хмуро отозвался дайтэнгу, стоявший по правую руку от куницуками. Шайори несколько раз слышала в разговоре имя ворона, но всё время его забывала. — Теперь они теснят нас с юга, там крепость защищена хуже всего.       — Почему вы подпустили их так близко к южным укреплениям? — Инари вопросительно приподнял бровь, обращая взгляд на дайтэнгу.       — Они застали нас врасплох, да и было их раза в четыре больше, чем нас.       — Неважно вы тут воюете, — пробормотал Инари, задумчиво потирая челюсть.       — Если бы помощь пришла сразу, а не спустя месяц, дела обстояли бы лучше. — теперь голос раздался прямо над головой Шайори, сидящей на коленях перед необъятным письменным столом.        Шайори украдкой повернула голову так, чтобы бросить взгляд на говорившего ёкая. Он мало чем отличался от своих собратьев — короткие, чёрные волосы находились в беспорядке, черты лица были бесхитростными, но жесткими, раскатистый голос будто давил своим весом на слух. Ёкаи  обращались к нему по имени Тагар. Шайори казалось, что среди прочих присутствующих он имеет наиболее весомое мнение, но запомнился он ей скорее благодаря явной неприязни, которую он питал к недавно прибывшим куницуками и его невольной спутницы. Девушка подозревала, что Тагар надеялся на более существенную поддержку от своего господина, и не могла его за это осуждать.       — Поверь, у Тэнгу и без вас было полно забав всё это время, — бросил Инари, не удостоив Тагара даже взглядом.       Шайори потерла виски и пригладила взлохмаченные волосы. Вот уже больше часа ёкаи, которых набралось около десятка, сгрудившись вокруг низкого стола, рассматривали карту, спорили и одёргивали друг друга, не находя решения, удовлетворившего бы всех. Задача, если вдуматься, была действительно не из лёгких, поскольку положение малочисленных остатков армии Тэнгу можно было назвать по меньшей мере безрадостным. Шайори же присутствовала здесь лишь потому, что Инари запретил ей в пределах крепости отходить от него слишком далеко. Шайори не составило труда понять причины этого решения, поэтому она не тратила силы на какие бы то ни было возражения.        — Тогда мы можем выйти им навстречу здесь, — вступил в спор другой ёкай, указывая на узкий перешеек реки, что позволял вброд перебраться на южную часть равнины.       — Нам не выстоять в лобовой схватке, в случае обороны у нас хотя бы будет преимущество.       Шайори легко провела пальцами по шершавой поверхности бумаги, бездумно следуя взглядом за ходом линий и росчерков свежей и давно выцветшей туши.       — Хорошо, раз мы остаемся в крепости, нужно быть готовыми к осаде. — Инари оглядел мрачных дайтэнгу. — Сколько у нас может быть времени?       Кицунэ стоял, скрестив руки на груди, чуть поодаль от Шайори. В отличие от взвинченных дайтэнгу, он оставался при своём извечном спокойствии, отдающим легким оттенком равнодушия. Прежде Шайори с завидной легкостью выводил из себя этот неизменный тон скуки, звучащий в голосе кицунэ и, пусть она успела привыкнуть и даже некоторым образом проникнуться к этому обстоятельству, она вполне понимала, отчего в дайтэнгу с каждой секундой всё сильнее вскипает раздражение.       — Дней пять, может, и того меньше. — Тагар склонился над картой и указал на излом горного хребта. — Этот путь самый сложный, но ками едва ли захотят терять время на обход и поиски более удобной дороги. В ином случае у нас будет возможность лучше приготовиться к осаде.       — Карта не точна.       Шайори не дрогнула, когда на неё устремилось около дюжины взглядов. Она смотрела только на одно лицо, то, что в мягком утреннем свете, пробивающимся в окна, выглядело так, будто не хранило на себе отпечаток целых эр.       Повисло молчание. Шайори хватило мгновения, чтобы пожалеть о том, что она подала голос,  и всё же Инари заинтересованно приподнял бровь и повел рукой, позволяя девушке продолжить.       — Карта старая, — проговорила девушка, мысленно благодаря себя за то, что её голос не дрогнул. — На ней есть не все обозначения. Чуть выше есть горный перевал, который раньше не учитывали. Его начали использовать лишь в последние годы для передачи срочных сообщений разведки. — Шайори перегнулась через стол, чтобы оставить на бумаге едва заметный след ногтя. — Этот путь сильно сокращает расстояние.       — Насколько? — голос лиса был непривычно серьёзен.       — Примерно в половину, — Неуверенного пожала плечами девушка. — Им потребуется около двух дней, если они воспользуются этим переходом.       Ёкаи перебросились взглядами, и в лице каждого отразилась одна и та же мысль. Шайори знала, чем важна эта крепость, так же хорошо, как и все присутствующие в этой комнате. Иногама была последним оплотом, за который можно было держаться при отступлении, земли к югу от неё были в безраздельной власти Изанаги, к северу — покорились Тэнгу, но лишь до тех пор, пока бог солнца оставался в далёких провинциях, не утруждая себя присутствием на поле боя. Если дайтэнгу оставят крепость, они оставят последнюю надежду на победу в той войне. Шайори тревожно сжала кулаки, сокрытые широкими рукавами хаори. Она едва ли могла узнать, действительно ли Инари намерен помочь Тэнгу в этой битве, однако сейчас это было не важно. Для неё, Шайори, всё свелось к одному-единственному вопросу.       Насколько ей самой безразличен исход?

***

      Солнце уже неделю чахло в удушливых объятиях синеющих туч, которые, вопреки ожиданиям, надолго задержались над столицей. Воздух пресытился душной влагой, давящей на грудь, а ветра, приходящие со стороны моря, не радовали благостной прохладой. Смолк щебет птиц, увяли звуки людской суеты, оседающей пылью на улицах города. Лишь трескучий говор неуёмных цикад в верхушках деревьев тревожил слух многоголосым предвестием скорой грозы. В зале совещаний дворца Идзе стоял бесстрастный полумрак, в котором проступали темные очертания двух фигур.       — Я могу быть уверен в том, что Принц Теней держит своё слово? — звучный голос прокатился по залу и увял в гулкой пустоте.       Юмэй постучал когтем по поверхности стола, глядя на Курихару Зэнки, разместившегося в кресле напротив. Даймё склонил голову к плечу и вопрошающе изогнул бровь, нисколько не смущаясь под взглядом Тэнгу.       — Я разве давал повод в этом усомниться?       — Последние дни были тяжелыми, а ночи ещё тяжелее, — Курихара сверкнул взглядом тёмно-карих глаз. — Сложно верить обещанию, которое единожды уже было нарушено.       Юмэй тихо выдохнул, напрягая слух. Он ждал, и ожидание медленно выпивало его терпение каплю за каплей.       — Это было лишь предложение.  — ёкай покачал головой. — В любом случае, я хочу услышать либо отказ, либо согласие.       Курихара потёр переносицу, откинувшись на спинку кресла, когда до Юмэя все же донесся неуловимый для человека звук тяжелой поступи и едва различимое биение уставшего сердца. Минула пара мгновений, прежде чем распахнувшаяся дверь зала совещаний привлекла внимание молодого даймё. Юмэй остался недвижим, лишь краем глаза он приметил замершую на пороге приземистую фигуру, охваченную многослойным буйством скользящей шелковой ткани. На лице Курихары будто бы успело промелькнуть удивление, но эта вспышка тут же потухла, уступив место безразличию. Юмэй вопросительно приподнял брови.       — Я хотел бы услышать ответ, Курихара, — окликнул он человека.       Даймё дернул уголком рта и бросил на Юмэя оценивающий взгляд, будто балансируя на грани, с одной и с другой стороны которой его ожидала одинакого неясная пустота. Тэнгу увидел секунду, в которую Курихара склонился наконец к решению, избирая путь, едва ли известный, ему самому. Юнец пожал плечами и поднялся со своего места, отодвигая кресло с бесстыдным скрежетом.       — Ваша воля — моя воля, господин.       Он бросил последнее слово так, что оно с пустым звоном ухнуло вниз, прокатилось по неровной поверхности стола и испарилось под взглядом Тэнгу, будто никогда и не звучало. Юмэй помедлил, сцепляя руки в замок, а затем кивнул.       — Ты можешь быть свободен. Уступи место господину Хиро, он всё же почтил нас своим ожиданием. — ёкай наконец перевёл взгляд на прибывшего. Мужчина преклонных лет был облачён в хитросплетение слоёв ханьфу цвета охры, разбавленное танцем мерцающей золотой нити. Лицо его хранило на себе отпечаток усталости, скопившейся за последние несколько дней и ночей.       Курихара в несколько шагов оказался у раздвинутых панелей дверей. В последний момент, будто опомнившись, он отвесил скупой поклон в столь неопределённом направлении, что было сложно сказать, кому именно он предназначался, а затем скрылся в коридоре, забыв вернуть на место створку двери. Хиро Ято проводил его взглядом, так и не сойдя с места. Потерев висок кончиками пальцев, мужчина едва слышно вздохнул.       — Вы хотели меня видеть, господин? — ничего не выражающий голос будто увяз в густом полумраке зала.       Юмэй покинул свое кресло, тихо шурша тканью кимоно. Его одеяние, в отличие от облачения Хиро, не привлекало взгляд ни сложной вязью вышивки, ни церемониальной пышностью — оно будто было сшито из лоснящихся теней, собирающихся в тяжелые складки рукавов и подола. Во мраке блеснула жестокая линия стали — длинный меч, покачивающийся в набедренной перевязи. Тот самый, что вкусил кровь Никамуры Кетсёро и многих, многих других, сгоревших в неуёмной алчности Тэнгу.       — Я не отниму много вашего времени,— начал он, обращаясь к Хиро Ято. Мужчина склонил голову, почувствовав на себе бесстрастный взгляд серебряных глаз. — Думаю, прежде всего мне стоит принести извинения. Последние дни не радовали событиями.       — Вы это верно заметили, господин.       — Мои воины вас больше не потревожат. — Тэнгу ступил ближе, кладя ладонь на рукоять меча. — Однако после минувших тревог в городе неспокойно. Следует сгладить углы этой истории.       Хиро заинтересованно приподнял брови, на мгновение выглядывая из-за старательно выстроенного образа смирения.       — Видимо, вы хотите высказать свои предположения на этот счёт, господин?       — Людей порадует нечто привычное и обнадёживающее. К нашей удаче, близится время празднования Охараэ.       Теперь брови Хиро изогнулись в откровенном изумлении.       — Вам видится это хорошей идеей, господин?       — Разве она плоха? Насколько я знаю, последователи Изанаги свято чтут обряды Нагоши-но Охараэ и верят в благословение, которым их одаривают молитвы оммёдзи.       — Вы совершенно правы, но мне казалось…       — С недавнего времени я покровительствую этим землям, и благополучие жителей Идзе немало меня занимает. Традиционное празднование ободрит людей, а кто-то даже окажется в выигрыше, ведь нужно будет собрать ритуальные пожертвования. А там кто знает, — Тэнгу склонил голову к плечу. — Сколько монет затеряется в чужих рукавах кимоно.       Хиро смерил ёкая оценивающим взглядом, и в его глазах проступил какой-то ядовитый блеск. Мужчина высвободил руки из широких рукавов кимоно и сцепил руки в замок.       — Вы просите меня о том, чтобы я собрал жертвенные деньги?       — Не только, — качнул головой Юмэй. — Это, безусловно, важно, но сейчас есть более существенная задача. Необходимо найти оммёдзи, которые проведут ритуал.       — Не хочу, чтобы вы сочли меня беспардонным, господин, но не будет ли трудностей с молитвой, что будут читать служители Изанаги? — Хиро всмотрелся в черты лица ёкая, надеясь найти намёк на его истинные намерения.       — С молитвой? — почти удивлённо переспросил Юмэй. — Разве может очищающая дух молитва повлечь за собой трудности?  В сложившихся обстоятельствах меня затрудняет лишь поиск людей, достаточно сведущих в мастерстве оммёдо. В этом я положусь на вас. — Тэнгу вперился взглядом в мужчину, даже не пытаясь погасить в себе мрачное удовольствие, вспыхнувшее при виде нервно дернувшегося уголка рта человека. — Вы ведь справитесь с этой задачей? Найдете людей, навыкам которых можно доверять?       Юмэй почти что кожей ощущал источаемое мужчиной напряжение. Хиро был превосходным актером, он носил свою маску так же легко, как многослойное облачение чиновника, но в его глазах Юмэй видел всё, что не решались выдать черты лица. Хиро медлил. Старался просчитать на три хода вперед, и изнывал от невозможности увидеть, к чему ведет игра. Но он не мог отказаться от принятия решения. Не теперь       — Я сделаю все, как вы сказали, господин, — склонил голову Хиро Ято. — Но жертвенные деньги Нагоши-но Охараэ — это святыня, на которую никто не осмелится посягнуть. Разве верные подданные Изанаги могут жертвовать, если у них самих ничего за душой нет?       Юмэй прищурился, ощущая, как поднимает голову его гнев. Даже ступая по такому тонкому льду, этот человек смел бросать ему дерзновенные слова, затянутые в полупрозрачную вуаль вежливости.       На несколько секунд воздух прошил звук потревоженной стали, а затем в скудном свете зала блеснуло чарующе-кровожадное лезвие. Тэнгу поднял на ладонях меч, улавливая, как в глазах Хиро вспыхнул жар алчного неверия.       — Я думаю, этого будет достаточно для того, чтобы подданные Изанаги смогли умерить свой голод.       Юмэй слышал, как дрогнуло сердце мужчины, как он на мгновение задержал дыхание. Дайме протянул холёные ладони, и его руки едва заметно дрогнули под тяжестью стали, которую Юмэй удерживал без усилий. Тэнгу отдал ему не меч. Он отдал героя легенд, вершившего мрачный сказ целое столетие, проливавшего кровь, словно воду. Этот меч стоил дорого, но главная его ценность измерялась не серебром и не золотом. Она измерялась годами, что он провёл в руках Принца Теней, и головами, что он сразил.       В тот миг, когда Хиро Ято поднял взгляд, в нём не было раболепия и смирения. В нём был жаркий блеск, скрывающий под собою решимость. Решимость сыграть по правилам, которые он понял ещё не до конца, и изо всех сил постараться одержать победу.       — Безусловно, достаточно, мой господин, — тихо проговорил даймё, когда его губы растянулись в почтительной улыбке.

***

      Собрание не закончилось даже к вечеру, поэтому, когда солнце облило расплавленным золотом горные изломы, Инари проводил Шайори до её комнаты и велел не ступать за порог до самого утра. Сам же он, как подозревала девушка, вернулся к дайтэнгу. Новое пристанище Шайори было весьма скромным: комната в два-три шага в длину и в ширину, вмещала в себя циновку, которую нельзя было даже удостоить звания футона, свиток-какэмоно и низкий стол, приспособленный для подношений. Шайори рассчитывала без промедлений отдаться объятиям сна, и всё же желанное забытьё всё не шло. Усталость, скопившаяся за последние несколько недель, накатывала волнами, но глаза, вопреки ожиданиям, не смыкались в дрёме, тревожимой обрывками сновидений.       Именно поэтому в скором времени, рассудив, что отсутствие сна следует возместить прогулкой, Шайори оказалась в южной часть крепости, той самой, что каменным выступом чуть вдавалась в звенящую пропасть над горными изломами. Там крепостная стена щерила в небо щербатые зубья, веяли ветры, набегающие с расстилающейся у подножия гор равнины и, к счастью девушки, царило совершенное запустение.       Оглядевшись по сторонам, Шайори опустилась прямо на каменные плиты, привалившись спиной к прохладной стене и притянув к себе ноги. Девушка запрокинула голову, всматриваясь в высь. Солнце успело окончательно покинуть небосвод, уступая место тьме. Ночь в горах была тихой, её непроглядно-темное полотно прошили лишь лоснящиеся нити лунного света и тихий шепот ветра, путающегося в каменных выступах скал. Кожу будоражила колкая прохлада, разительно отличающаяся от изнурительного пожарища летнего зноя, не оставляющего воздух равнин даже тогда, когда земля остывала в объятиях ночи. Шайори была готова остаться здесь до самого рассвета.       — Опасно гуляешь.       Шайори не вздрогнула, тихое замечание со стороны её даже не удивило. Девушка подозревала, что ей стоило оставить надежду на уединение в тот самый момент, когда она, весьма опрометчиво, если подумать, покинула свою комнату, но все же надеялась, что  кицунэ позволит ей провести эту ночь в компании самой себя.       Шайори перевела взгляд на Инари, со скрещенными на груди руками подпирающего плечом  стену в нескольких шагах от девушки. Ёкай выразительно приподнял бровь и поводил лисьими ушами.       — Я не хочу спать, — Шайори покачала головой       — А я бы не отказался, — отозвался Инари. Ёкай устало провёл ладонью по лицу и, отстранившись от стены, приблизился к девушке. — Но, раз уж ты желаешь глубокомысленно созерцать звёзды, я, так уж и быть, составлю тебе компанию. — Инари так же, как и Шайори, устроился на давно остывшем камне, возведя взгляд к мерцающей звёздной выси. Девушка не возражала.       — Вы наконец о чём-то договорились?       — Можно сказать и так, — пробормотал Инари. — Просиди мы над этими картами еще хоть четверть часа, Тагар начал бы отрывать головы всем, кто с ним не согласен, так что решение принял скорее он один.       — Не знаю, как другим, а тебе он голову оторвать точно не против.       — Только ли он? — усмехнулся Инари. — Дайтэнгу можно понять. Войско Юмэя не знало прежде ни страха, ни жалости, усталость была им неведома. Теперь же, когда Тэнгу замахнулся на то, о чём даже в самых смелых грезах помышлять был не должен, к ним постепенно приходит осознание того, блеск их славы необратимо меркнет. Помимо этого многие из них чувствуют близость поражения, а в глубины Цучи ёкаи уходят с той же неохотой, что и смертные в Йоми.       — Смешно на вашем месте беспокоится о смерти, — тихо проговорила Шайори. — Она у вас сродни болезни. И все же лихорадка, сколь ни мучительна, рано или поздно отступает.       — Похоже, что ты разбираешься, — хмыкнул Инари. — Вот только никогда нельзя быть точно уверенным в том, что ёкай вернется. На это может уйти год, десятилетие, а то и вечность. И всё же ты права — смерть духов не так печальна, когда битвы с ними отбирают и человеческие души.       Шайори недоуменно приподняла бровь.       — Неужели люди идут на войну с легионом Тэнгу ради Изанаги?       — Причём с большой охотой, — кивнул ёкай. — Изанаги нужны воины, а служителям Изанаги нужна возможность почтить своего солнцем венчаного бога, да так, чтобы он точно одарил их своей безграничной благодатью, пусть даже посмертно.       — Бессмыслица какая-то.       — Отчего же? Как по-твоему, можно ли доказать свою верность амацуками способом лучшим, чем героическая смерть во имя истинной веры и правого дела? И есть ли миссия на этой земле почетнее, чем борьба за благословенный свет милостивого Изанаги? — последние слова ёкая пропитались отчётливо различимой иронией.       Шайори молча покачала головой. Не то чтобы она была не согласна с ёкаем, ей просто... не хотелось признавать, что он был ужасающе прав.       — Откуда ты знаешь о том перевале? — внезапно переменил тему Инари.       Шайори легко пожала плечами.       — В детстве я часто играла в кабинете отца. Он разрешал брать любые книги, документы, позволял рассматривать карты. Я росла, наблюдала за его работой и училась. Он говорил, что необязательно быть наследником престола, чтобы постигать что-то серьезнее вышивки и ритуальных танцев.       Император Идзе был щедр для своих детей. Он находил время для каждой дочери и изредка сетовал, что боги не дали ему сына. Пожалуй, лишь на любви этого человека держалась их разрозненная и холодная семья. Лишь он старался сохранить осколки былой жизни, когда всё окончательно разлетелось вдребезги. Вот только любовь Никамуры Кетсёро не уберегла народ Идзе от кровавой длани войны, в одночасье разрушившей всё прекрасное, что было в этом городе. Шайори безмерно скучала по отцу, пусть и не позволяла тоске в полную силу впиваться в её и без того изувеченную душу. И всё же по прошествии времени она пришла к выводу, который на самом деле сделала уже давно. Никамура Кетсёро был потрясающим человеком и совершенно никчёмным императором.       — Расскажи еще что-нибудь, —  вырвал её из раздумий голос Инари       — Я не намерена изливать душу просто потому, что тебе нужно чем-то развеять свою скуку.       — Усталось убила всю соль твоего хамства. Мне показалось, что у тебя уже появились поводы мне доверять.       — С чего бы это? — фыркнула девушка. — Я знаю тебя всего лишь месяц, при дворе мне не позволили бы даже заговорить с тобой напрямую.       — Целый месяц, — Инари склонился к ней, и его губы сложились в игривую усмешку. — Да это почти вечность.       Расстояние между их лицами сократилось весьма неожиданно, но Шайори не отпрянула, лишь вопросительно вздёрнула бровь. Кровавый омут глаз ёкая затягивал, и девушка не знала, почему.       — День был долгим, и его окончание скрасит лишь хорошая история. С тебя не убудет, я ведь не прошу рассказывать самое личное. Расскажи о любимой кукле или о том, как разбила колени, упав с дерева. Простая мелочь, которая случалась с любым ребёнком.       Несколько мгновений они лишь смотрели друг на друга. В конце концов Шайори вздохнула.       — Возле пруда у западных ворот росла самая высокая слива в саду. Забираться на неё мне не разрешали, поэтому колени я не разбивала, но однажды мы с сёстрами играли в прятки. Я хотела спрятаться так, чтобы они нашли меня быстрее, и мы за день успели сыграть несколько раз, поэтому устроилась к корнях той сливы и стала ждать. Когда солнце село, а меня так и не нашли, я не выдержала и побрела во дворец одна.       — Не хочу тебя расстраивать, но мне кажется, что тебя не искали, — хмыкнул ёкай.       — Тебе смешно? — она осуждающе подняла брови.       — Совсем немного. Но я, конечно же, тебе сочувствую, с тобой поступили ужасно.       — Сочувствовать, наверное, стоит не мне, — пробормотала  она. — Я очень быстро заскучала и принялась собирать вокруг дерева богомолов. Они мне очень нравились, особенно розовые, которые похожи на орхидеи, а вот Сэцуко и Айяно их ненавидели. — Шайори перевела взгляд и в рябом сумраке увидела изгиб улыбки на лице ёкая. — Я никогда не слышала такого пронзительного визга.       — Вы явно обожали друг друга       — Все было довольно сложно. Не только у меня с сёстрами, но и у наших родителей. В доме лада никогда не было, лишь нескончаемые обвинения, разговоры за спиной и огромная, всеобъемлющая обида, принадлежащая нам всем одновременно, но каждому по отдельности.       — Всё из-за твоей матери?       Шайори недовольно поморщилась и потерла переносицу.       — В сущности, это была одна из основных причин нашего раздора. За годы накопилось много ошибок, но лишь одну Азуми ни за что и никогда бы не простила моему отцу. Она не могла смириться с тем, что он отдал свой разум ей, но душу вложил в руки другой женщины. — Шайори замолчала. Внутри у неё будто натянулась, взрезая туман прошлого, струна, что безнадёжно привязывала её к тому, что она хотела оставить позади. — Был лишь один день в году, когда мы прекращали тихо друг друга ненавидеть. Нагоши-но Охараэ — праздник очищения, который будут праздновать в Идзе на этой неделе. День в середине лета, когда нищий становится равен императору, приходя на поклон к Изанаги в храм Синару-дзинся. Я, мои сёстры, наши родители — мы все отправлялись на ритуал благословения. Я никогда не веровала так истого, как того от меня требовали, но долгое время во мне теплилась надежда, что молитвы оммёдзи действительно несут в себе свет милостивого бога солнца. Иначе я не могла объяснить, почему в этот день под сводами Синару-дзинся мы становились настоящей семьей. Той, о которой мечтал отец.       — Значит, в какой-то момент ты перестала верить?       Шайори ощутила, как болезненно натянулась в груди струна. Девушка устроила подбородок на коленях и обхватила ноги руками.       — Даже Изанаги было не под силам объединить нас хотя бы на один день после смерти Сэцуко. Азуми и Айяно не могли даже смотреть на меня, а отец разрывался между стыдом, жалостью горем. Мне было проще отдалиться и не мучить ни их, ни саму себя. Смешно, наверное, что мы могли месяцами не видеться, живя под одной крышей, но это было действительностью нашей жизни. Когда город пал перед Тэнгу, я даже не знала, где они. Только почувствовала то мгновение, когда их всех не стало. Это было очень быстро. Быстро и больно. — Шайори не сразу заметила, что она сжимает и разжигает кулаки, с силой впиваясь ногтями в кожу ладоней. Каждое тихое слово будто вобрало в себя тяжесть целого мира. — Я тогда испугалась. Мне было невыносимо думать, что меня постигнет та же судьба, что и их. Я хотела сделать это сама. — Шайори уткнулась носом в колени. — У меня не получилось.       — Почему? — короткое слово плавно рассекло воздух, как киль челна рассекает в ночи бесстрастную гладь темной воды.       — Странный вопрос.       — Не сказал бы. Коль скоро тебя тяготит всё вокруг, к чему цепляться за жизнь?       Шайори подняла голову и вгляделась в сокрытое мраком лицо ёкая. Алые глаза взирали на неё с серьезностью веков, что успели увидеть. Девушка качнула головой, и движение это оказалось каким-то рваным.       — Близость Йоми обременяла. Одной ногой я всегда находилась в этом мире, а другом в том, в который каждый из ныне живущих боялся заглядывать. Я пропустила через себя неисчислимое количество смертей. Какие-то были безразличны, какие-то печалили. Некоторые принесли нестерпимую боль. Но только одна повергла в настоящий ужас. — Шайори сверкнула взглядом, замолкая на мгновение. — Моя собственная. Та, что по иронии судьбы тогда не свершилась, та, что однажды меня всё же нагонит.       Её слова не нашли ответа. Шайори бросила их в пустоту, не желая получить другие взамен. Ей отчего-то казалось, что Инари это понимал, поэтому молчал и лишь внимательно смотрел на неё, даже тогда, когда она сама на его взгляд ответить была не способна. Шайори вновь откинулась спиной на каменную стену. Продолжать разговор никто не спешил. Между ёкаем и девушкой было расстояние в полфута, одно молчание и целое море ночных теней, неспешно смешивающихся с бесстрастным голосом ветра, качающего кроны редких скальных сосен. Краем глаза Шайори увидела справа от себя неяркую вспышку.       Обратив взгляд в ту сторону, она увидела, как на кончиках пальцев Инари затрепетали полупрозрачные языки бледного пламени. Повинуясь его воли, они сбежали в маленькую чашу кисэру, что оказалось в другой ладони ёкая, и в воздух, неспешно извиваясь, будто изящный силуэт сирабёси, поднялась сизая струя дыма. Повеяло терпкой сладостью табачных листьев и какой-то пряности, Шайори не смогла разобрать.       Ёкай поднёс трубку к губам, а затем протяжно выдохнул. Шайори наблюдала, как в воздухе сплетается призрачное кружево рассеивающихся нитей дыма, слушала ветер, и на мгновение в её голове промелькнула странная мысль. За минувший месяц она почти никогда не оставалась одна — её постоянно окружало большое количество людей и ёкаев, множащих и без того неисчислимые мрачные мысли в голове, но только сейчас, сидя в густом мраке на вершине крепостной стены вместе с ожившей фигурой старых легенд, она впервые за долгое время почувствовала, что в этом мире не одна. Что за стеной её страха, злости и безразличия есть кто-то, кто её услышит, даже если она будет молчать.       — Знаешь, почему многие ёкаи не возвращаются из своего посмертия? — вдруг вопросил Инари. — Их ничего здесь не держит. Они, как ты говоришь, могут излечиться от болезни смерти, но не могут излечиться от болезни скуки. Десятилетие пролетает перед глазами, ничем не отличаясь от предыдущего, годы скапливаются за спиной, но так и не находится ответ на главный вопрос: зачем это всё? Разум, безусловно, боится смерти, но душа жить не желает, если нет смысла. У людей то же самое. Нужно чего-то отчаянно хотеть, чтобы жизнь была не в тягость.       — Ты знаешь, — тихо откликнулась Шайори, подпирая подбородок кулаком. — Мне иногда кажется, что я разучилась хотеть.       — Другие хотят, — пожал плечами ёкай, выдыхая очередное расплывчатое дымное кольцо. — Для других жить даже лучше. Так смысл находится быстрее. Главное выбрать тот, что будет по душе.       Шайори бросила косой взгляд на ёкая. Интересно, как часто он сам делал выбор по душе? Среди прочих ёкаев на плечах куницуками лежала самая тяжкая ноша — смерть была им неведома. Она могла подарить им покой на одно или два десятилетия, но не более. Правители Земного царства были прокляты и благословлены вечной молодостью, и никто не давал им права отказаться от сладостно-едкого подношения судьбы. Так был ли у них самих смысл существования, или они несли бремя жизни лишь потому, что им не осталось ничего иного?       Инари вдруг протянул руку и нос Шайори защекотал приторный запах струящегося дыма. Ёкай вопросительно приподнял брови, протягивая девушке тонкое кисэру. Шайори замешкалась на мгновение, но протянула руку в ответ и трубка легко скользнула ей в ладонь. При дворе женщинам, тем более незамужним, курить строжайшим образом воспрещалось. Это было пошло и грубо, однако сейчас едва ли значительно, поскольку Шайори находилась в в нескольких тысячах ли от дворца Идзе и, если судить по справедливости, более не являлась членом императорской семьи.       Девушка поднесла к губам дымящуюся трубку и в нерешительности замерла на мгновение, а затем, прикрыв глаза, глубоко вдохнула. Лёгкие тут же скрутило в сухой агонии, а горло наполнилось горячим дымом. Из груди вырвался рваный кашель, а на глазах выступили слёзы, однако в настоящее негодование девушку привёл тихий смех, послышавшийся справа. Шайори бросила на ёкая хмурый взгляд, что все равно не произвело желаемого действия: усмешка Инари стала лишь шире.       — Мала ещё для такого, — всё ещё посмеиваясь проговорил кицунэ, перенимая кисэру из рук раздосадованной девушки. Инари поднялся на ноги, ероша пальцами белые пряди своих волос. — Ночь с тобой очаровательна, и всё же я предпочту потратить оставшееся до рассвета время на заслуженный отдых. Советую и тебе заняться тем же. — погасив тлеющий огонёк в чаше, ёкай скрыл кисэру где-то в ширине рукава своего хаори. — Доброй ночи, Никамура Шайори.       Шайори смотрела, как Инари, отвесив шутливый полупоклон, постепенно растворился в густом мраке, не разбавленном даже светом крепостных огней. Она осталась одна. Потерев виски, девушка подняла лицо к сияющему звёздным крошевом небу. Инари ушел, а вот его слова остались вместе с Шайори, всё ещё звуча в её ушах.       Главное — сделать выбор по душе, ведь для других жить даже лучше.       Пыталась ли она когда-нибудь забыться не в жалости к себе или к тем кому помочь уже нельзя? Быть может, ответ всегда был прост? Быть может, всё это время стоило пытаться облегчить не свои страдания, а чужие, те, что ещё можно было с корнем вырвать из человеческой души, чтобы взрастить в ней что-то лучшее, светлое и новое?       Шайори не помнила, как добралась до своей комнаты. Ноги сами провели её по путаным коридорам, в которые едва проникало око луны. Огни в Иногаме не горели — они не нужны были тем, кто во тьме видит даже лучше, чем при свете дня. Маленькое и пустое обиталище встретило Шайори затхлой тишиной. Девушка распахнула окно. В торопях, чтобы не передумать, небрежно свернула тонкую циновку и оставила её в углу. Письменных принадлежностей на столе вполне ожидаемо не обнаружилось, но в маленькой, давно не использовавшейся жаровне у окна остались перегоревшие угли.       Руки сами чертили на полу символы, которые глаза запомнили против воли. Хитросплетение линий каждым своим узлом отзывалось в памяти уколом, одновременно радостным и болезненным. Руки пачкались в саже и тряслись, и без того грязная ткань хакама собирала на себя следы угля, заставляя прорисовывать смазавшиеся линии во второй, третий раз. Рисунок завершился, заключая девушку в самолично выстроенную клеть, распростёртую по пыльному полу, и Шайори неуклюжим движением опустилась на колени.       Дрожащие пальцы сцепились в замок, а с языка слетели слова, которые она слышала очень давно. Их произносил тогда голос нежный и тягучий, самый прекрасный, какой она слышала. Она отчаянно по нему скучала, она ни за что не хотела услышать его вновь. Звуки сплетались в нестройное полотно, которое Шайори плела, по капле отдавая себя каждому слову, жалея о прошлом, не надеясь на будущее. Она просто говорила. Ей было неизвестно, в какое мгновение она окончательно и бесповоротно рухнула в пронзительную, бескрайнюю мглу.