Как горяча твоя ладонь, как холодна твоя душа

В северных провинциях слишком часто шли дожди. Они окутывали склоны гор рябой влажной взвесью, орошали мелкой моросью старые леса и необозримые террасы рисовых полей, впитывающих в себя туманную серость низких туч. В дождь улицы, выстланные отсыревшими досками, расцветали песчаными цветами зонтов и доули, ловящих хрустальные слёзы неба бахромой осыпающейся соломы. Куда ни глянь, глаз будто увязал в расплывчатой серо-зелёной акварели, плавно текущей по вымоченному листу васи. Никамура Кетсёро зябко повёл плечами, вдыхая влажный воздух. Перегородки-сёдзи, отделявшие просторную комнату юкаку от длинного балкона, были раздвинуты, и ничего не мешало лёгким порывам ветра задувать внутрь мелкие холодные капли. На низком столе перед наследником императора Идзе стоял приземистый чайник, ещё испускающий тонкую струю пара. В чашках же чай давно успел остыть — несмотря на большую жаровню в углу, в комнате было достаточно прохладно. Север был холодным, меланхолично-влажным, окутанным туманом необъяснимой чуждости. За это Кетсёро его и любил. Отец часто посылал его объезжать близлежащие провинции, но лишь на север, в далёкий город Ибараки, он всегда ехал с тайным удовольствием. Возможно, причиной тому были необозримая промозглая даль и холодное, не такое, как в Идзе, море, пленяющее взоры художников, а может, Кетсёро просто нравилось быть так далеко от удушающего блеска столицы. Неожиданно сильный порыв ветра потревожил ряд медных колокольчиков, подвешенных к карнизу, и воздух наполнил многоголосый звон. — И всё же мне кажется, что вы не правы, господин. — тихий оклик наставника заставил Кетсёро недовольно дёрнуть уголком рта. — Почему? — парень повернулся к восседающему рядом советнику, спрятавшему ладони в складках чёрного кимоно. Тёмно-карие глаза в окружении сухих морщин воззрились на Кетсёро с легким укором. — Юкаку — неподходящее место для наследника правителя Идзе. К тому же молодая госпожа огорчится, если узнает, как вы проводили время в своём странствии. — Она не узнает, если ты ей не расскажешь. — Кетсёро отвернулся от Арата, скрывая досаду, мелькнувшую во взгляде. Ему не хотелось быть резким с наставником, но все напоминания о Ёкоте Азуми, с недавнего времени его жене, неизбежно подстёгивали в нём клокочущее раздражение. — Да и огорчаться ей не стоит, я не обещал, что денно и нощно буду обивать порог её покоев. — Вы слишком суровы с ней, — склонил голову Арата. — Девушка искренне к вам привязана. Да, наверное так и было. Дочь верного вассала Никамуры Ичито была исключительна. При дворе её почитали как небесную деву, благословение милостивых ками. Она была тонка, как струна зурны, изящна, как водная цапля, непогрешима, как горный источник. Её пальцы не знали тяжёлого труда, лишь острые иглы, плетущие узор вышивки, и мягкие ткани, скользящие потоком жидкого золота. Её глаза лучились мягким светом и тихим умом, душа говорила языком поэзии, лучшей жены для будущего императора было не найти. И всё же Ёкота Азуми тяготила Кетсёро. Она была образованна, степенна, кротка и совершенно безжизненна. Не вспыхивали в ней даже лёгким жаром страсти, не отражались в глазах мысли, что, без сомнений, полнили её голову. Временами Кетсёро казалось, что отец связал его жизнь с фарфоровой куклой — красивой, статной, но безмерно холодной. — Ко всему прочему, этот брак позволяет укрепить союз вашего отца и его самого состоятельного даймё, — вновь обратился к юноше советник Арата. — Если моему отцу так нравится Ёкота, пусть женится на нём сам, — Кетсёро недовольно глянул на наставника, когда тот рассыпался тихим сдержанным смехом. За сёдзи, скрывающими коридор, послышался перестук деревянных дзори, но посетители юкаку не обратили на это внимания. — Вас всё ещё томит пыл юношеских лет, господин, — несмотря на поучающий тон, старые глаза лучисто сощурились, выдавая подавленную улыбку. Двери тихо зашуршали, разъезжаясь в стороны и впуская в комнату аромат благовоний. Кетсёро со значением приподнял брови. — Душевный пыл императорам к лицу, советник, — проговорил он, переводя взгляд на скользнувших из коридора юдзё, проходящих на стаю переливчатых юрких кои. Арата вновь что-то сказал, но Кетсёро оставил его слова без ответа. Взгляд юноши внезапно утоп в тоскливой мгле, плещущейся у берегов, гранёных длинными ресницами. Это была не просто мгла, это был неразрешимый, истязающий разум вопрос, это был совершенно простой ответ, который можно было искать всю жизнь. Это были глаза юдзё, в которых горела неуёмным пламенем гордость императрицы. Как продажная женщина северной провинции могла смотреть так, будто знала все тайны души наследника государя? — Господин, вы слушаете меня? — до Кетсёро, будто с невыносимо большого расстояния, донёсся голос Арата, но слова учителя более не имели значения. Кетсёро замер в плену взгляда юдзё, ещё не зная, что спустя двадцать лет, в последний миг своей жизни, он будет видеть не занесённый над собою меч, а этот масляный мрак глаз, что так и не признали в нём безраздельного господина своих чувств. Итак, судьбу Никамуры Кетсёро звали Сэнго. Простое имя, предназначенное для лица, овеянного сухими ветрами и измученного лучами полуденного солнца, иссушающего рисовые поля. Его звучание роднилось со звуком трели соловья на рассвете, плеска воды, тревожимой вёслами старого челна, всхлипа ветра, запутавшегося в досках прохудившейся крыши. Фамилии юдзё не имела — таким, как она, подобная роскошь не полагалась. Сэнго не была красивой в привычном понимании этого слова. Её волосы не походили на гладь переливающегося шёлка, её кожа не могла сравниться белизной и нежностью с шарфором. Её лицо с выразительными скулами и упрямой линией носа было очерчено резкими, бескомпромиссными линиями, не дающими взору сладостно замереть в плену мечтательного дурмана. Сэнго и близко не стояла рядом с утончённой и холодной Азуми, взращённой в объятиях столичного блеска, и всё же в юдзё было что-то, что лишило покоя наследника императора. Наверное, это была горячая стать и прямой взгляд, манящая, чуть лукавая улыбка и неуловимый отблеск в глазах чего-то тёмного, опасного, непостижимого обычному уму. В её гордом стане читалась сила, несгибаемая воля, которой не обладала ни одна благородная девушка в Идзе. Кетсёро, сам того не сознавая, отрёкся от всех прошлых чаяний в тот миг, когда пустились в томительном танце перед его глазами тонкие силуэты, среди которых его дух пленил лишь один. Первая искренняя страсть оказалась тихой, долгой, растянувшейся на долгие годы и мили. Жизнь наследника государства разделилась на две части: одна — огромная, сияющая, чинная, окованная хладом роскоши и долга, другая — маленькая, дождливая, далёкая, оставшаяся в объятиях севера. Первая дарила власть и тягучую тоску, вторая — усладу, полнящуюся горечью вины. Вина теперь была незримой спутницей Кетсёро и постыдным залогом нежности к законной госпоже его его пристрастий. Лишь вина открыла ход в его сердце для молодой госпожи Ёкота. С тех пор Кетсёро бесчисленное множество раз дарил ей мягкие взгляды и полуулыбки, касался губами бледных пальцев в целомудренном поцелуе и мучился вопросом: известно ли Азуми, что сердце его тяготит чуждая привязанность? Из раза в раз он приходил к одному и тому же ответу: да, известно. Её взор был слишком ясен, чтобы не заметить в ласке оттенок извинения, а уста — слишком мудры, чтобы хоть единожды обронить упрёк. Эта тихая покорность молодой госпожи взращивала в Кетсёро неведомое доселе сожаление. Север влёк его объятиями юдзё, от горячего шёпота которой в ночи забывались все муки, столица безропотно принимала в покоях своей благородной дочери, неизменно взирающей на предначертанного ей супруга с тихой нежностью. Кетсёро сам не заметил, как его душа пустила корни и там, и здесь, не давая права на безболезненный выбор. Благословенный сын императора клял себя за преступное малодушие и тщеславие, но для него два женских лица, совсем не похожих друг на друга, сплелись в одну невыносимую, но сладостную муку, без которой он уже себя не мыслил. Ему не удалось бы сосчитать те разы, когда он делился своими чаяниями с вязкой темнотой юкаку, пока терпкие прикосновения Сэнго вбирали в себя всё горькое разочарование. Лишь шёпот женщины, обитый ребристым говором севера, его утешал в такие вечера. Однажды всё изменилось. На девятнадцатом году своей жизни Никамура Кетсёро, сын великого законодателя Никамуры Ичито, возложил на себя бремя правления великим государством, и в этом он углядел возможность исполнить своё давнее желание — слить воедино две разрозненные части своей жизни. Императора Кетсёро не запомнили как завоевателя, ведь жажда новых необозримых земель покинула его слишком рано. Его не запомнили и как хорошего правителя, ведь, ведомое его дланью, государство однажды рухнуло в бездну. Его запомнили как императора, что возвёл на один пьедестал с лучшей девой Идзе северную дикарку, едва успевшую отряхнуть с себя пыль юкаку. Слухами полнился каждый дом. Слава женщины, придумавшей себе фамилию по дороге в столицу, бежала ретивее ветра, отравляя презрением и тревогой умы многих, и всё же Кетсёро удручал лишь один взгляд, впервые наполнившийся осуждением. Ёкота Азуми с шестнадцати лет безропотно принимала роль верной жены мужчины, что никогда не пылал к ней истинной страстью, дочь столицы закрывала глаза на холодность и откровенный обман, скрывала лицо за маской, идущей трещинами каждый раз, когда наследник императора отбывал в северные провинции. Теперь же в слепом благодушии не было смысла. Ему не по силам было смягчить углы обиды и уязвленной гордости. Сколь ни была громка молва о неотёсанной юдзё, приближенной ко двору, ни одна новость не будоражила умы людей так сильно, как та, что облетела Идзе в одно промозглое утро. Дикарка без рода подарила этому миру императорское дитя. Она разрешилась от бремени в самый тёмный ночной час, когда землю терзала по-осеннему беспощадная буря, срывавшая с чугунных туч мириады пресных слёз. Ребёнок, девочка, родился раньше отмеренного срока, и это стало его погибелью. Жизнь дочери императора оборвалась прежде, чем она узрела этот свет, но мать не проронила над ней ни единой слезы. Пока смиренные слуги истово обращали к великим ками беззвучные мольбы о том, чтобы они проводили невинную душу в царство Йоми, Сэнго лишь качала на руках мёртвое дитя. И в скорбной тишине, сковавшей воздух, пропитавшийся запахом крови и пота, неверящие люди услышали, как девочка сделала долгий, натужный вздох. Это был первый раз, когда Никамура Шайори лицом к лицу столкнулась с мрачным холодом Йоми. Средняя дочь Кетсёро росла голодной до ласки. Ей чужды были радости детских забав, её не трогали ни равнодушие сестёр, ни бесчисленные взгляды в спину. Её тешила лишь любовь отца, что для неё был не государем, а самым настоящим человеком. Никамура Кетсёро едва ли мог отказать дочери в самом изощренном капризе, да только таких у неё не было. Её самым отчаянным, самым горячим желанием неизменно оставалось одно: хоть взгляд, хоть слово от матери. Её улыбку она считала благословением, объятия — нежданным подарком. Для Шайори мать всегда оставалась где-то далеко, где-то, где ей самой было никогда не оказаться, и всё же были моменты, когда женщина была щедра на ласку. Шайори рано стала видеть кошмары. Они посещали её ночью, а иногда донимали и днём. Спасением от них всегда были надёжные объятия ласковых рук и сладкий, тягучий шёпот во тьме. Таких ночей, когда Шайори покидала свою комнату, чтобы отыскать покои матери, было много, и всё же одну из них она запомнила особенно отчётливо. Ей было шесть, и она снова видела во сне то, что заставило не глядя ринуться прочь из теней к свету широкого коридора. Второпях она не успела даже сунуть ноги в лёгкие деревянные туфли, что всегда стояли у кровати. До покоев матери было ровно шестьдесят семь шагов, Шайори посчитала ещё в первый раз, чтобы не заплутать в темноте. Путь этот она преодолевала почти на ощупь, закрыв глаза, чтобы в особенно мрачных закоулках не натолкнуться взглядом на поблескивающие в темноте глаза или оскал страшной пасти. Шайори слышала множество историй о ёкаях, и почти каждой из них верила. Как можно было не верить, когда они наводили на неё такое суеверное смятение и заставляли по ночам особенно тщательно укутываться толстыми одеялами? Босые ноги по памяти вели Шайори извилистыми коридорами: десять шагов, поворот, три ступени, высокий порог, снова прямо, пока не упрется в расписанные высокие сёдзи. Обычно Шайори с натугой раздвигала створки и мчалась к самой последней двери в коридоре, скрывающейся за плотным тёмно-зеленом тюлем, но сегодня она почему-то замерла в нерешительности. Сердце колотилось, и Шайори не понимала, подгоняет оно её вперед или просит броситься прочь, обратно в свою комнату, чтобы спрятаться под тяжестью одеяла. Порыв прохладного ветра потянул за длинные чёрные пряди, и Шайори обхватила себя руками, оглядываясь за спину. Она не побежит назад, ведь холодный сумрак ночи слишком густой и тревожный, она увязнет в нём, а мать не узнает. Что может её ожидать в покоях второй жены императора? Лишь тёплые объятия любимых рук, которые нежны с ней столь редко. Створки сёдзи разъехались со скрежетом, показавшимся слишком громким для этой ночи. Шайори скользнула в освещённый лунным серебром коридор. Самая дальняя дверь оказалась приоткрыта и слабые порывы ночного сквозняка едва заметно тревожили тёмную занавесь. Последние тринадцать шагов. Почему сегодня сделать их так трудно? До слуха донесся оживлённый шорох и в груди затеплилась робкая радость: мать не спит, наверное, она знает, что Шайори снова тревожили видения этой ночью. Она её ждёт. Вот только под радостью Шайори зрело предчувствие, что ей не следует знать, почему на самом деле женщина ещё не отдалась объятиям сна. Сжав ладони в кулаки, Шайори двинулась по коридору, расчерченному полосами блеклого света. Она ступала по ним, как по клеткам доски для го, что всегда стояла на столе у отца: чёрная-белая, чёрная-белая. Дыхание почему-то тяготило грудь, вдохи и выдохи казались слишком громкими. У самого порога Шайори замерла, не решаясь зайти внутрь. Занавесь колыхалась, будто не желая открывать детскому взору тайны ночных теней, но Шайори хватило тусклого света, чтобы разобрать очертания двух силуэтов. Горло будто сжало стальными тисками, язык беспомощно присох к нёбу. Первым, что увидела Шайори, были волосы матери. Густые, чуть вьющиеся, безумно красивые, они всегда вызывали у девочки восхищение. Сейчас голова женщины покоилась на самом краю кровати так, что поблескивающие чёрные локоны ниспадали до самого пола строптивой волной. Шайори бы задержала дыхание от восторга, но сейчас ей хотелось лишь заплакать. В этом было что-то неправильное, что-то чудовищно необъяснимое. Откинувшись на подушки, женщина с силой впивалась пальцами в складки тканого одеяла и, зажмурившись, закусывала губы будто в немом крике. Словно ей было плохо, но вместе с этим очень хорошо. Шайори почувствовала, как к горлу подбирается тошнота, но в её теле почему-то не нашлось сил ни на крик, рвущий грудь, ни на бегство. Над матерью нависал тёмный силуэт. Он не имел чётких очертаний и будто состоял из лоскутов тревожных теней. Он извивался над её телом, впиваясь в бледную на фоне густого мрака кожу, вырывая из её горла долгие стоны. Шайори не понимала, что видит, но ей отчего-то было ясно, что её взгляду предстал совсем не человек. Она всё так же стояла в дверях покоев, когда нечто замерло на несколько мгновений, давая женщине под собой приоткрыть затуманенные глаза. Шайори почувствовала, что её бьет крупная дрожь, а по щекам катятся слёзы ужаса, за миг до того, как тёмный силуэт ринулся к ней. Только тогда она закричала. Полотно из теней, слишком плотных, чтобы быть порождениями ночи, необъяснимо стремительно сократило расстояние до двери. Шайори отшатнулась, порываясь бежать, но в следующий миг весь её мир сузился до страшного хвата, сомкнувшегося на лодыжке, боли, прошившей колени и ладони, ослепительной вспышке страха, переливающегося через край. Она вновь пронзительно закричала, почувствовав, как что-то стремительно утягивает её за собой в густой мрак покоев, где всё так же тяжело дышала мать. В голове проскользнула мимолетная мысль о том, что мама не могла смотреть на это и не пытаться помочь. Наверное, она не видит, наверное, ей слишком плохо. От беглых размышлений Шайори отвлекла резко вспыхнувшая саднящая боль в пальцах — ногти сломались, оставаясь кровавыми полумесяцами в щелях между досками пола, не позволяя ухватиться за них, воспротивиться страшному и неопределенному. Движение прекратилось так же внезапно, как началось. Шайори уткнулась носом в тонкую циновку, пропахшую благовониями, и в следующий момент её накрыла волна страха, несомненно, большего, чем был был прежде. Вверх по её ногам, больно впиваясь в кожу, стали подниматься чьи-то жесткие пальцы. Ужас, казалось, вывернул наизнанку и порвал на части. Шайори забилась на полу, захлёбываясь рыданиями, впиваясь пальцами в колкую циновку. Горло, казалось, должно было охрипнуть от крика, но из него все так же отчаянно вылетали громкие надрывные всхлипы, слетавшиеся наконец в рваное полотно одного-единственного слова, что являлось одновременно мольбой, вопросом и обвинением. — Не трогай её. Тихий, властный, тягучий голос залился в уши горячим воском. Будто в бреду, Шайори почувствовала, как исчезла тяжесть, придавившая её к полу, и нечто скользнуло в угол. Шайори сжалась в комок, содрогаясь и телом, и душой, проглатывая слёзы и горечь, проступившую во рту от ужаса. Девочка почувствовала, как к ней приблизились мягкие шаги, и кто-то опустился рядом на пол. Во всклокоченные, вставшие дыбом волосы скользнули тёплые пальцы, нежно поглаживающие в утешении. Мать убрала с лица Шайори несколько тёмных прядей, заставляя посмотреть на себя. Всё тот же гордый стан, спокойная заводь чёрных глаз, своенравные волны волос. Как будто бы ей не было плохо. Как будто бы она просто ничего не видела. Разум отчаялся собрать воедино разрозненные части реальности. — Уже поздно, чтобы бродить по коридорам одной, — прошептала женщина, изнурительно лаского очерчивая подбородок Шайори. — Отправляйся спать, Шайори. И никому об этом не рассказывай. Мать убрала ладонь, оставляя лишь призрачное напоминание о касании. Затем она поднялась, запахивая плотнее неподобающе съехавшее с плеч кимоно. Шайори осталась недвижима, стараясь унять дрожь. Взгляд девочки устремился в угол, куда метнулось что-то и её глаза наткнулись на слишком плотный клубящийся сумрак. К горлу подступила тошнота. А затем Шайори бросилась бежать. Она побежала так быстро, как будто это могло избавить её от воспоминаний о том, как по её коже страшным ядом неизвестности и отвращения скользили чужие руки, как ответом на её крики стало только равнодушное молчание. Шайори считала шаги, лишь бы не поднимать взгляд, лишь бы не увидеть за одним из поворотов то самое нечто, что тащило её в густой сумрак. Влетев в свою комнату, она рухнула на кровать, с головой ныряя в ворох одеял. Ей не хватило духу встать, чтобы зажечь свечи и лампы, она не смогла позвать никого из слуг. Шайори лишь до жаркого удушья куталась в колкие одеяла, с ужасом представляя, что из темноты за ней наблюдают чьи-то глаза. Сердце лихорадочно билось, а из глаз катились слёзы, отдающие чем-то горьким, похожим на обиду, которой не суждено было пройти. В голове беспрестанно кружились слова, сказанные тягучим шепотом. Казалось, они отпечатались в её памяти вечным предупреждением: нигде не безопасно. Ей было не найти утешения в объятиях лучшего человека в этом мире, ей было не найти спасения под ворохом колючих одеял. И никому об этом не рассказывай. И никому об этом не рассказывай. И никому об этом не рассказывай. Она и правда молчала. Целых четыре дня. Ни самые добрые слуги, ни внезапно обеспокоившиеся сёстры, ни сам император не смогли добиться от неё не то что слова, простого звука. Шайори молчала, не в силах подчинить речи мрачные картины, отпечатавшиеся в памяти. Не мог её голос совершить против неё преступление и оживить воспоминания, которые она с такой яростью закопала поглубже в себя, чтобы никогда не видеть. Да и был ли смысл Шайори истязать саму себя? Избавить её от ужаса могло лишь молчание, а платой за то стала маленькая, неприглядная, отдающая каким-то несправедливым стыдом тайна, которую проще было сохранить, чем поведать кому-то. Шайори лишь спустя годы поняла, что на самом деле эта тайна принадлежала не ей, а женщине, что после той ночи не потрудилась её даже утешить.

***

Шайори было десять и это была первая весна без матери. Деревья в дворцовом саду несмело набирались сил под едва тёплыми лучами солнца, с каждой зарёй голоса соловьёв становились все звучнее и радостнее. Снег убывал, собираясь в печальные леденелые лужи, капель дребезжала и пела, зазывая долгожданное тепло. Весь мир просыпался от долгого сна, сбрасывая с себя холодные оковы зимы, и Шайори казалось чудовищно несправедливым то, что жизнь, ни на секунду не останавливаясь, ретиво бежит вперёд, когда ей следовало остановиться и разбиться на мелкие осколки. Болезнь второй жены императора была быстрой и милосердной. Женщина не тяготилась долгими муками, она быстро истлела, как тонкая спичка, заразившаяся огнём. Можно сказать, она ушла, не успев этого заметить, и её смерть едва ли мучила многих. Во всём свете было только два человека, что тосковали по Сэнго, но скорби их, казалось, хватило бы на весь мир. Мать ушла поздним вечером, когда бледный месяц навис над уставшей от гнёта холода землёй. С ней попрощался только отец, Шайори не пустили в покои, чтобы её не коснулась та же лихорадка, что погубила вторую жену императора. Ей пришлось в одиночку задыхаться от боли и неверия, но слёзы так и не наполнили её глаза. Почему-то ей казалось, что они лишь оскорбят ночь, и без того разорванную горем. Время текло медленно, вязко. С момента кончины Сэнго прошло уже три недели, но казалось, что ничего и не изменилось. Каждый день был похож на предыдущий: туман, окутавший город, запертые створки окон, померкший взгляд отца, принимавшего теперь дочерей в зале совещаний с меньшей охотой, чем раньше. Шайори его понимала. Ей тоже было тяжело от каждого шага, каждого вдоха. Иногда она задавалась вопросом: зачем вообще ещё нужно дышать? Однако время всё шло вперед, и с этим оставалось только смириться. С удивлением для себя Шайори отметила, что госпожа Азуми теперь смотрела на неё с меньшей холодностью. Вернее было бы сказать, что она оставалась такой же отстраненной и бесстрастной, но в её взгляде с недавних пор поселилось что-то похожее на сожаление. Скорее всего, именно это сожаление и толкнуло её на то, чтобы она попросила дочерей уделять неприкаянной и всеми забытой девочке чуть больше внимания. Айяно и Сэцуко никогда не испытывали к Шайори сестринской привязанности, но обойти стороной просьбу матери не могли. Им не составило бы большого труда от случая к случаю делать слабые попытки развеять тоску средней дочери императора, в особенности потому, что сама она в этом, по всей видимости, не сильно нуждалась. В один из первых тёплых дней весны Шайори вместе с сёстрами была отпущена до вечера гулять в отрясающем засилье холода саду. Айяно и Сэцуко довольно скоро оставили её одну бродить меж ровных рядов сливовых деревьев, сонно склонивших ветви под тяжестью последнего снега. Шайори то и дело слышала смех сестёр где-то в отдалении, а иногда ей на глаза попадались семенящие по влажной тропинке слуги, спешащие во дворец. Слышался щебет редких птиц и едва различимый гул ветра, резвящегося в вышине. Всё вокруг было каким-то радостно-обновлённым, готовым жить и трудиться. Шайори не понимала, как можно не чувствовать, что мир безвозвратно изменился и померк. На глаза вдруг навернулись слёзы. — …Не плачь…— тихий шёпот наполнил голову, заставляя Шайори закусить губу и шмыгнуть носом. Для всех обитателей дворца осталось в тайне то, что в ночь перед погребением, когда тело второй жены императора подготовили к прощанию и оставили роскошных и безнадёжно опустевших покоях, вопреки всем запретам Шайори выскользнула из своей комнаты, чтобы во мраке проделать по коридорам давно знакомый путь в шестьдесят семь шагов. Она приложила немало усилий, чтобы стереть из памяти увиденные бледное лицо, сухие губы и ломкие волосы. Шайори вообще тогда старалась не смотреть на то, что осталось от самой красивой женщины Идзе, некогда пленившей наследника императора одним только взглядом. Шайори пришла попрощаться, а для этого взгляд был не нужен. Она провела ночь, прижавшись к остывшему телу, вдыхая запах, который надеялась сохранить в воспоминаниях до самого последнего дня. Не было ни страха, ни боли, только нескончаемая печаль, которая, казалось, никогда больше не покинет её сердце. Наверное, это было странно, даже дико, пускай. Шайори давно привыкла хранить неприглядные тайны. Шайори в последний раз в своей жизни покинула покои матери перед рассветом, шепнув солёное от непролитых слёз «прощай». Она никому не сказала, что вполне отчётливо услышала, как до неё в ответ донеслись протяжные и шершавые слова, что принадлежали не то её слуху, не то воображению. Она никому не сказала, что, словно наяву, чувствовала, как нежные холодные пальцы всю ночь перебирали её спутанные пряди и гладили по спине, как потрескавшиеся губы шептали что-то утешительное. Всё это могло оказаться сном или горькой явью, и всё же воспоминания о той ночи должны были остаться исключительной тайной дочери юдзё, с которой даже не попрощались должным образом. До слуха Шайори донесся раздосадованный возглас. Покрутив головой, она нашла взглядом Сэцуко. Та стояла шагах в пятнадцати от Шайори, склонившись над едва пробившейся из-под земли ярко-зелёной порослью. Присев, она свела тонкие брови к переносице потянулась к чему-то лежащему в снегу. Шайори была уже рядом, когда Сэцуко подняла на ладонях, покрасневших от холода, съежившееся песпёрое тело. Птенец скворца, маленький и совершенно беспомощный, выпавший из гнезда, оставшегося высоко в ветвях дерева. Его тонкая кожа посерела, шея искривилась уродливым углом. Сэцуко выпрямилась, и Шайори увидела в глазах младшей сестры по-детски наивную печаль. Девочка с тёмными глазами простодушной лани и растрепавшейся от быстрого бега по саду косой взирала на птенца в своих ладонях с сожалением и жалостью, будто ещё могла ему чем-то помочь. Шайори была выше Сэцуко на голову, но это не помешало ей разглядеть под полуопущенными веками сестры поблескивающие бусины слёз, что были готовы скатиться по белым щекам. Сердце самой Шайори сжалось от жалости, но не к птенцу, а к Сэцуко, расстроенно надувшей губы. Шайори всегда относилась к ней чуть теплее, чем к Айяно, хотя младшая сестра и сторонилась её. В голове промелькнула ещё не оформившаяся, но очень заманчивая идея. — …Пожалеешь… — донёсся до её слуха голос, слишком знакомый и слишком ненастоящий. Шайори упрямо мотнула головой, разгибая замёрзшие пальцы Сэцуко, не обращая внимания на удивлённый взгляд больших тёмных глаз. Скворец был лёгким и ужасающе хрупким. Шайори робко коснулась пальцами тонкой кожи и зажмурилась. Она не знала, что именно хочет сделать, но ей казалось, что предчувствие подскажет ей верный путь. На улице было холодно, замёрзли пальцы рук, нос, щёки. Хотелось тепла. Теплой была жаровня, у которой Шайори часто читала книги, тайком утянутые с полок отца, а ещё шерстяное одеяло, в которое она куталась. Тёплым был чай, который отец всегда заваривал сам, и поцелуй, который оставила на щеке мать в последний день рождения Шайори. Сейчас бы оказаться снова в её объятиях, окутанных мягким жаром, подобным тому, что потёк сейчас по жилам Шайори. Будто во сне она почувствовала, как в её плечи протестующе впились призрачные пальцы, а голова наполнилась гулким рокотом, но это её не беспокоило. Она сосредоточилась на тепле, побежавшему по венам, стекающему по пальцам, наполняющему пустоту в маленьком теле, покоящемся на её ладонях. — …Отпусти!.. Шайори не останавливалась, она вспоминала, что ещё её грело, когда вокруг всё казалось холодным. Сейчас она впервые за это время почувствовала запах весны, касание солнечных лучей, ласку лёгкого ветра. До её слуха донесся удивлённый вскрик. Шайори выливала всё тепло, что обнаружила в себе, пока не осталось ни единой капли, пока её ладони не нагрелись, как от горячей воды в фурако. Пока немощное тело птенца не дрогнуло в её руках, испустив сдавленный писк. Шайори выдохнула, уставившись на заёрзавшего на её ладони скворца, подслеповато щурившего водянистые глаза. Она не знала почему, но удивления не было, был только странный и непривычный покой. Шайори перевела взгляд на Сэцуко, ожидая увидеть на её губах улыбку. Глаза младшей сестры расширились, а брови подлетели вверх двумя тонкими дугами, но на её лице не было радости. В больших тёмно-карих глазах читался ужас, гадкое отвращение, которое просто не могло коснуться детского лица. Сэцуко приоткрыла рот, будто собираясь что-то сказать, но слова так и не слетели с её губ. Шайори недоуменно нахмурилась. Она никогда не видела сестру хотя бы сердитой, поэтому откровенная враждебность в её взгляде немало беспокоила. Шайори чуть улыбнулась, пытаясь развеять внезапно повисшее напряжение, и протянула Сэцуко скворца. Она не успела и вздохнуть, прежде чем Сэцуко в один шаг приблизилась к ней. Взгляд не успел уловить движение детских рук, слух — едва слышный хруст. Шайори раскрыла рот, но крик почему-то так и не покинул горло. Она лишь замерла, уставившись на детские пальцы, жестоко сжавшие тело птенца с безвольно повисшей головой. Руки самой Шайори затряслись, когда она увидела в глазах Сэцуко переливающийся через край гнев и какой-то суеверный страх. — Зачем? — неверяще выдохнула Шайори, возмущенно вздёргивая брови. — Зачем ты так? — Нельзя менять то, что придумано не нами, — прошептала девочка, отступая на пару шагов, и Шайори показалось, что эти слова принадлежали не ей. — И вас не должно было быть здесь, так мать сказала. — …Я говорила, что ты пожалеешь… — Шайори потрясла головой, отгоняя наваждение. — Твоя мать всё портила, а потом ещё и ты появилась! — воскликнула Сэцуко, не скрывая дрожащих губ. Шайори вцепилась пальцами в свой узкий оби. Перед глазами замелькали образы: своенравная волна волос, таинственный блеск глаз, редкая, но такая красивая улыбка. Шайори вспомнились те немногие разы, когда жёны императора Кетсёро находились рядом. Они казались разными сторонами света: холодным и утончённым Севером, жарким и непокорным Югом, и если госпожа Азуми была сродни изящной лилии, взращенной блеском двора, то Сэнго походила на прекрасное, но дикое и ядовитое растение, чьи семена ненароком занесло в эти земли ветром. Она никогда не была здесь к месту, как и её дочь. Шайори шагнула к сестре ближе, протягивая руку, но Сэцуко отшатнулась, отталкивая ладонь. — Не трогай меня! — Сэцуко оглянулась по сторонам, выискивая взглядом Айяно. Та оказалась в конце аллеи и, заметив страх на лице сестры, что-то обеспокоенно крикнула. — Не делай так, — умоляюще проговорила Шайори, но голос оказался таким тихим, что она сама едва расслышала его за грохотом крови в ушах. В голове отчего-то промелькнуло воспоминание о лоскуте мрака, вцепившегося в её ноги, и боли обломанных ногтей. О странных голосах, что иногда донимали её по ночам, о множестве вещей, что она видела, но никак не могла объяснить. Может, ей и правда не было места подле других дочерей императора, чей разум полнился лишь мыслями о тканях для кимоно и живописи с ветвями вишневых деревьев? — …Тебе не найдётся здесь места… — Шайори порывисто приблизилась к Сэцуко, не обращая внимания на её испуганный вскрик и то, что Айяно устремилась к ним, едва ли не перепрыгивая через лужи. — …Ты ведь такая же, как я… — За что вы так?! — Шайори вцепилась пальцами в плечи Сэцуко и затрясла её, наблюдая, как из её глаз катятся испуганные слёзы. — За что вы так с нами?! Шайори, наверное впервые в жизни кричала. Ещё никогда её не переполнял такой безудержный гнев, ещё никогда ей не хотелось, чтобы весь мир поглотил безжалостный и жадный огонь. Она подумала о том, как мать умирала, не оплаканная никем, кроме отца, о том, как её, Шайори, жизнь незаслуженно обратилась затворничеством, о том, какое презрение и отвращение плескалось в глазах Сэцуко, держащей в руках безвольное тело скворца. Неужели она правда это заслужила? Шайори на пару мгновений перестала дышать, казалось, она перестала существовать на несколько очень долгих секунд, и из кипящего гневного бреда её выдернуло ощущение выскользнувших из её ладоней худых плеч. Сначала был крик. Сложно было сказать, принадлежал он Сэцуко, Айяно или им обеим. Шайори лишь выдохнула, когда, поскользнувшись на наледи, она упала на колени. Перед глазами мелькнула сырая земля и белизна снега, поблескивающего на солнце. Нос уловил металлический запах, и сердце Шайори рухнуло куда-то вниз, срывая с глаз багряную пелену гнева. Шайори приподнялась на локтях как раз тогда, когда Айяно рухнула рядом с Сэцуко, обхватив ладонями её бледное лицо. В одну секунду, необъяснимо жуткую и долгую, снег у головы Сэцуко окрасился в цвет густой киновари. Шайори с ужасом наблюдала, как белое полотно оскверняли алые пятна, ползущие всё дальше от растрепавшихся чёрных волос. Айяно кричала и звала на помощь слуг, не обращая внимания на Шайори, но та всё равно замотала головой. — Это не я, — прошептала она, задыхаясь от страха. — Я не хотела. Это не я! — крикнула она, ощущая, как по щекам побежали слёзы. — …Ты во всём виновата… — Шайори схватилась за голову и застонала. — …Я предупреждала тебя… Шайори бросилась к Сэцуко, опуская ладони на её грудь. Дух замер, когда под пальцами не обнаружилось ни биения сердца, ни приливов дыхания. Шайори проглотила слёзы и потянулась к тому теплу, что поднялось с глубины души. У неё получится всё исправить, она не имела права испугаться после того, что уже совершила. Шайори зажмурилась, но тут её с силой оттолкнула чужая рука. — Не прикасайся к ней, ты сделаешь хуже! — голос Айяно, вечно спокойной, как и её мать, сорвался на отчаянный крик, и она обратила к Шайори перекошенное от страха и гнева лицо. — Зачем ты вообще это сделала?! Шайори подавилась всхлипом и закрыла лицо дрожащими руками. Она хотела сказать, что этого не хотела, что всё произошло случайно, но язык онемел, как в тот раз, когда к ней с нечеловеческой скоростью бросилось нечто из мрака покоев матери. Молчать, молчать, иначе и правда всё станет лишь хуже. За собственными рыданиями она услышала топот множества ног, испуганные выкрики. Шайори и Айяно с Сэцуко окружило множество слуг, они на перебой что-то спрашивали, Айяно кричала и указывала пальцем на Шайори. Мир закружился перед глазами чередой невыносимых звуков, запахов и цветов, к горлу подступила тошнота. Кто-то ощутимо потряс Шайори за плечи, но у неё не хватало смелости поднять взгляд. Ей захотелось, чтобы всё случившееся оказалось очередным кошмарным сном, чтобы она сейчас проснулась во тьме и тишине своей комнаты. — …Только там тебе место и найдётся… — тихие слова просочились в её голову ядом. — …Во тьме и в тишине… Шайори не слышала больше ничего, кроме гула крови в своих ушах, не чувствовала ничего, кроме холода снега. Взгляд девочки был прикован к расползающемуся тревожно-алому пятну и остекленевшим карим глазам, уставившимся в серое небо. Прямо как у того скворца, которого пожалела младшая дочь императора. Так глупо. Оно совсем того не стоило.

***

Шайори сделала глубокий и рваный вдох, выныривая на тонкую грань между явью и ужасом. Сердце безумно колотилось, тело била дрожь, но не от холода, стелившегося по каменным плитам пола, а от того, что увидели её глаза. Снова. Она так тщательно хоронила в себе эти образы не для того, чтобы однажды вновь столкнуться с ними лицом к лицу, оказавшись на другом конце Идзе. Шайори уставилась в потолок, под которым покачивалось несколько фонарей с незажжеными свечами, но перед глазами всё ещё стояло видение об алом, расползающемуся по белому, об остекленевших детских глазах и разметавшихся по снегу чёрных волосах. Её вина, которую было ничем не оправдать и не искупить. Шайори почувствовала, как по щеке тихо сползла одна-единственная слеза, и провела ладонью по лицу. Легкий порыв ветра, пробравшийся через открытое окно, потревожил бумажные фонари под потолком, отозвавшиеся тихим шелестом. И в этом невыразительном шелесте Шайори услышала его. Голос, который хотелось забыть, но никогда не отпускать, голос, который хотелось отчаянно любить и горячо ненавидеть. — …Здравствуй… Знакомый шепот пробрался в уши, ужалив слух ласковыми иглами. Шайори прикрыла глаза и закусила губу, вспоминая ощущения, не посещавшие её с самого дня падения столицы. — Здравствуй, — ответила она вслух, хотя знала, что её слова не услышит ни одна живая душа. Вместе с ней в этой комнате был только ветер.