Верный вассал двум господам не служит

Солнце восходило над горизонтом, впервые за минувшую неделю раздвинув занавесь дождливой туманности. Ночью грянул долгожданный ливень, и к рассвету, истерзав землю, слёзы неба иссякли, оставив после себя только щемящую грудь влагу в воздухе и розовеющую даль горизонта. Лучи солнца едва успели коснуться земли, наполнив каждую каплю хрустального крошева отблесками своего света, когда дворцовый сад уже наполнился тихим шорохом разговоров и вздохов людей. Утомленные женщины с серьезными бронзовыми лицами, худые мужчины с натруженными грубыми руками — все, кто обитал во дворце Идзе на правах прислуги, взялись за работу, безропотно принимая начало нового дня. Каждый расторопно занялся своим делом, не обращая внимания ни на усталость, ни на раннее время, ни на очертания мрачных силуэтов, застывших вдали у пруда. В водную гладь, тревожимую лишь запоздалыми каплями, срывающимися с листьев близкого клёна, на несколько футов вдавался деревянный помост. Юмэй остановился у самого его края, сцепив руки в замок за спиной. Позади остались дайтэнгу, особо молчаливые этим утром. — Хиро Ято связывался с вами сегодня? — спросил Тэнгу, покосившись на воронов. Таро, стоявший ближе всех, скрестил руки на груди. — Он прислал извещение, что выполнил ваше поручение. К церемонии почти всё готово, остается лишь пронести известие по городу. Даймё пообещал заняться и этим. — Какое рвение с его стороны, — Юмэй с сомнением поднял бровь. — Вполне объяснимое, господин. — Таро склонил голову. Они и прежде редко стеснял себя в выражении мнения, а теперь перестал это делать вовсе. Среди непосредственных вассалов Тэнгу он остался единственным, а природа дайтэнгу порождает наглость, как только у воронов появляется хоть тень убежденности в том, что они незаменимы. Правда была в том, что на сегодняшний день Таро и правда стал незаменим, поскольку Юмэй относительно его верности имел меньше всего сомнений, хотя последние события убедили Тэнгу в том, что и это может оказаться явлением преходящим. — Если уж вашим даймё так просто даётся снискать бесславную кончину, последний оставшийся сделает всё. чтобы задержаться в этом мире подольше. Юмэй покачал головой. Смерть Ёкоты Джиро была одной из главных ошибок, которые он допустил. Помимо того, что путь старого даймё в Йоми сопровождали страшные мучения, обеспеченные дайтэнгу, мужчина не имел наследников. Династия Ёкота прервалась на нём и его сестре, жене императора Азуми, что умерла в день осады, и теперь во главе провинций, ранее принадлежавшим Джиро, встал его дальний родственник, еще не успевший даже добраться до столицы. Без сомнений, с этим промахом едва ли сравнится почти предумышленная кончина самого молодого из даймё, однако полученное накануне известие всё же отдавало чем-то похожим на ещё один шаг прочь от призрачного образа победы. — О Ватанабэ что-либо известно? — вновь обратился к ворону Тэнгу. — Нет, господин. — А должно быть. — Юмэй выразительно поднял брови. — Можете быть свободны. Дайтэнгу перебросились молчаливыми взглядами, а затем неслаженно согнулись в быстрых поклонах, отступая назад по помосту. Спустя миг, объятые метущимися тенями, они неслышно воспарили вверх во влажную, наливающуюся красками высь. Юмэй проводил их взглядом, а после обратил лицо к водной глади пруда, вдыхая теплый воздух, пропитавшийся приторностью близких цветников. Известие о смерти Курихары Зэнки пронеслось ураганным ветром по улицам столицы четыре дня назад. Событие по меньшей мере скандальное: вассал новоявленного императора, удельный князь обширной провинции, отвоеванной им потом и кровью, был обнаружен слугами в собственной постели бездыханным. По городу блуждали животрепещущие слухи, с каждым новым пересказом обрастающие новыми подробностями: кто-то утверждал, что даймё перерезали горло, кто-то говорил, что голову отсекли вовсе. Некоторые с ужасом вещали о том, что тело воина было иссечено бесчисленным множеством ран, и кровь, пролившаяся без меры, настолько въелась в шёлк господских простыней, что те стали почти чёрными. Юмэю, в отличие от уличных сказителей, была известна истина. Да, крови было много, и рана оказалась глубока, но та была одна и совсем не имела никакого отношения к шее даймё. Бесчестная сталь чьего-то клинка вошла под рёбра и вышла из спины, не оставив шанса на спасение. Досадно, что ни говори, ведь у Юмэя уже почти сложились планы на строптивого князя, единственного из даймё, в руках которого еще уверенно держался меч. Прошлой ночью пришли вести и от Инари. В письме, написанном размашистым и не очень стройным почерком, кицунэ по большей части вещал о том, как ограниченны и безалаберны воины Тэнгу, как отвратителен нрав Тагара и как ему наскучило проводить дни в окружении взвинченных дайтэнгу. Из тех немногих строк, что куницуками всё же посвятил грядущему сражению и договору с Юдаем, Юмэй понял, что завтрашнее наступление решит судьбу Иногамы и его войска. В сложившихся обстоятельствах ему оставалось лишь верить, что он не совершил очередную ошибку, доверив командование битвой на границе существу, которому от природы не было дано понимание ответственности и маломальского благоразумия. У Юмэя было достаточно забот, и он не видел теперь смысла беспокоиться об обязанностях, которые он, пусть и весьма опрометчиво, уже переложил на чужие плечи. Ему осталось лишь вдохнуть поглубже, чтобы насладиться неспешно назревающим утром - затишьем перед непредсказуемой будущностью. Воздух полнился отсветами восходящего солнца, будто с неба на землю разом пролили целую чашу искрящегося полупрозрачного золота. Ветер, не унимавшийся всю ночь, стих, оставив в покое уставшие кроны деревьев. Юмэй бросил взгляд на противоположный берег пруда. Совсем недавно на том месте стоял, изгибаясь, молодой клён, краснеющий семипалыми листьями. Гроза не пощадила слабые ветви - клён покосился, припав к земле растрёпанной алой кроной. Он был не так уж и велик, но на его фоне тощая низкорослая служанка, замотанная в тусклые грубые ткани, казалась совсем маленькой. Девчонка, на вид ей было не больше семнадцати, поправила платок, защищающий голову от грядущего солнечного жара, и с натужным выдохом толкнула вверх длинную жердь, прислоненную к стволу дерева. Клён вздрогнул, встряхнул изувеченными ветвями, поднимаясь, но сил тщедушной было недостаточно, чтобы вернуть дереву привычный вид. Девушка наседала грудью на деревянный шест, напряженно хмуря чёрные брови, но клён лишь шелестел листвой, будто вздыхал с болью и тоской. Юмэй хмыкнул, наблюдая за потугами худощавой служанки. В паре шагов от неё высокая женщина с загорелыми натруженными руками подвязывала тонкие прутья сломанных ветвей цветника с белыми бутонами, поникшими от смены иссушающей жары и стойкого напора дождей. Девчушка что-то коротко крикнула ей, и женщина, оставив свое занятие, приблизилась к дереву. Ухватившись за жердь чуть ниже еще не уставших белых пальцев, бронзовые ладони толкнули шест вверх, заставляя клён воспрять. Две фигуры — тонкая, почти тощая, и коренастая, плечистая, толкали измученный белесый ствол, потрясающий алой кроной. Клён вздыхал и кренился, клонился к земле, но все же медленно распрямлялся, преодолевая собственную тяжесть. Когда же искривленный ствол, натужно скрипнув, все же устремил свои ветви вверх, служанки аккуратно упёрли шест в землю, нерешительно отходя от дерева. Девушка потирала занывшие ладони, в то время как женщина, уперев руки в бёдра, неспешно двинулась обратно к разросшемуся кустарнику, белеющему съежившимися от порывов ночного ветра цветами. Юмэю вдруг подумалось, что природа человека и в самом деле занятна. Война, страх, лишения - все это пригибает их к земле, а они живут, продолжают следовать неизменной повседневности, ведь знают: им нельзя останавливаться. У них нет времени, чтобы замереть, все обдумать и выстрадать, чтобы задуматься над тем, что происходит вокруг. Как эти служанки восстанавливают сад после грозы, так и все люди неизменно выстраивают свою жизнь заново каждый раз, когда она обращается в развалины. Ведь не срастётся измученный кленовый ствол обратно, а всё же держат его руки, и не излечится от старых ран душа, а всё же дышит тело. Люди настолько торопятся жить, что идут дальше всегда, пусть сломанные, униженные, обездоленные, оставленные на произвол судьбы без права держать ответ перед несправедливым роком. А вот клён, что за свою сравнительно долгую бытность успел увидеть не одно человеческое поколение, сломавшись, вновь не встанет, как бы долго ни вилась спираль годичных колец. Минувшие лета лишь иссушают ствол, что был готов расти и крепнуть, в то время как его сломил порыв бесстрастного ветра. Юмэй покачал головой, избавлясь от нечаянно навеянных мыслей. Едва ли пространные рассуждения сейчас хоть чем-то ему помогут, да он и не любил меланхоличного вольнодумия. Оно не было опорой ни для ума, ни для сердца, оно увлекало вдаль, туда, где можно заплутать в собственных мыслях, и если иногда Тэнгу мог себе позволить малодушно отвести взгляд от действительности, обратившись внутрь самого себя, то сейчас он этого сделать не мог. Это было почти забавно: Юмэй впервые ощутил, что у него не было на что-то времени. Отвлёкшись, Прин Теней едва не упустил незаметно проникшее в сознание чувство. Едва заметное, похожее на наваждение, оно скользнуло по затылку неуловимой волной зябкой дрожи. Будто в душе нежданно натянулась струна, которую Юмэй уже почитал разорванной. Прикрыв глаза, он обратился в слух. Утро было бесшумным, еще не до конца разгоревшимся. Оно полнилось тихими шагами и вздохами, плеском капель, срывающихся в пруд с листьев близких деревьев, редким пением ранних птиц и бессловестной мелодией унявшегося ветра. Вполне умиротворенный вид, устроившийся под умывшимся дождем светло-голубым небом, и все же что-то заставило интуицию Тэнгу предупреждающе пустить когти в его затылок. Что-то отдаленное, на что он не сразу обратил внимание. Что-то, похожее на тихий шелест крыльев, вмешавшийся в нарастающее звучание утра. Пришедшее осознание заставило ту самую наполовину разорванную струну внутри натянуться и болезненно взвизгнуть. Юмэй почувствовал миг, когда она оказалась за его спиной. Он не успел даже обернуться, прежде чем до него донесся знакомый запах, заставивший сердце против воли сжаться с непривычной тоской. Юмэй выдохнул, раздраженно хмуря брови, однако он сам не смог бы объяснить, что породило его злость. Она была необъяснимой, бессильной и предательски отдающей бессмысленностью. Тэнгу хватило нескольких мгновений, чтобы убедить самого себя, что этот призрак разочарования был лишь наваждением, непослушным отпрыском рассветных бликов, скользящих по воде пруда. Вот только повисшее молчание неотвратимо напоминало о том, что Юмэй мог безукоризненно лгать всем, кроме самого себя. Тэнгу опустил подбородок, вглядываясь в мутную глубь пруда и переливы чешуи скользящих по дну кои.  — Ушла же, — безразлично бросил он в воздух, так и не обернувшись. — Теперь вернулась. — ответ последовал спустя пару долгих мгновений. Тот самый голос, наполненный жаром пустоши и неизменным вызовом, почти заставил Юмэя оглянуться. Вот только Юмэй никогда не умел рассуждать так же просто, как она, ему было недостаточно этих двух слов, произнесенных без тени озабоченности. — Наши мысли не всегда сходятся, правда? Мне вот всегда казалось, что вернуться можно лишь тогда, когда тебя ждут в том месте, которое ты покинул, — хмыкнул Юмэй.  —Не говори мне, что не ждал. — тихий голос сплелся со звуком осторожных шагов: первого, второго, третьего — Юмэю захотелось вскинуть руку, чтобы остановить её на четвертом, удержать на месте. Ветер все так же безмятежно ласкал верхушки кленовых деревьев, пока Сабуро молчала, и Юмэй не знал, желает он, чтобы эта тишина прервалась или продолжалась. — Посмотри на меня. — эти слова были лишь просьбой, ведь гордость воительницы была слишком велика, чтобы позволить ей мольбу. Сабуро никогда не была отходчива, даже по отношению к себе. Ей претила слабость, и она не допускала её, даже тогда, когда стоило поступиться крутым нравом, чтобы избавить себя от нестерпимой боли. — Все слова уже сказаны. Неужели ты хочешь услышать что-то ещё? Едва угасший гнев стегнул палящим кнутом по рёбрам, почти заставляя вздрогнуть. Тэнгу не успел ухватиться даже за тень мысли, прежде чем одним стремительным движением обратился лицом к женщине, застывшей в жалком футе от него. Глаза невольно впились в исхоженные взглядом черты с постыдным упоением, хоть злобный жар в груди не думал утихать. Тяготы последних дней едва ли оставили след на облике Сабуро. Всё те же блестящие тьмой ночи волосы, ровный медный оттенок кожи, прямая спина и непокорно вздернутый подбородок. Остра, как кинжал, непреклонна, как порыв ураганного ветра, она носила тяжесть души лишь в тусклом отсвете сожаления на глубине сухой пустыни своих глаз. Юмэй знал, как проникнуть в чужую душу, скользнув лишь в тёмный омут взгляда, но эту душу он читать не мог. А может, и не хотел. Боялся, что не увидит там ни раскаяния, ни тоски и боли. Может, он не желал найти в ней свое собственное отражение, мятежное и неподвластное порой холодному расчёту, отчаянно взывающее к другой такой душе. — В том-то и дело, Сабуро, — Принц Теней покачал головой, отступая на шаг. Он был готов поклясться, что в глубине непроницаемых глаз напротив на мгновение мелькнуло отчаяние, отозвавшееся горячей искрой в груди Тэнгу. — Я не хочу больше ничего слышать. — Не гони меня прочь. — женщина порывисто развела руками в стороны. — Моё место здесь. Огонь ли, вода ли — я всегда была подле тебя и сейчас должна. Мы не можем всё кончить вот так. Юмэй смотрел, как тревожно хмурятся её брови, как сжимаются в линию беспокойные губы. Он желал, чтобы глаза Сабуро смотрели на него без тени расчета, лишь с искренним откровением. В противном случае ему хотелось бы их больше никогда не видеть. — Время пролетело незаметно, правда? — проговорил он тихо, будто обращаясь к самому себе. — Чуть больше века — это ведь сущий пустяк в сравнении с неохватным течением времени, и всё же всё вокруг неузнаваемо поменялось. Прежде можно было броситься очертя голову в любой омут и не бояться, что не выплывешь. Я искренне верил, что нет битвы, из которой я не смог бы выйти победителем. — Я верю в это и сейчас, — Сабуро вновь шагнула ему навстречу. Юмэй невольно подумал о том, что так у них было давно. Он шёл вперед, оставляя её позади, но всё время спотыкался, не решаясь бросить всё и идти дальше в одиночку. Она догоняла его, но утыкалась носом в его спину и не желала посмотреть вокруг, понять, что они вдвоём являются всего лишь частью неизмеримо огромной бытности, им неподвластной. — я шла прямо за тобой каждый раз, когда тебя увлекал клич войны, и никогда не сворачивала с нашего общего пути. — Вот только этот путь долог, и чем дальше мы по нему идём, тем скорее летят с плеч горячие головы. Мы переступили порог, после которого нельзя больше решать дела огнём и мечом, вот только я это понял, а ты — ещё нет. — Мы разные, только и всего, — покачала она головой, заглядывая ему в глаза. — Разве тебя это когда-то останавливало? Не бывает двух одинаковых душ, как не бывает двух одинаковых сторон света. Север не похож на Юг, а Юг — на Север, так что уж тут поделаешь? — Невозможно вечно пытаться соединить воедино юг и север, — почти прорычал Тэнгу, обнажая блеснувшие в золотистом свете солнца клыки. — Что толку силиться свести небо и землю, если они несовместимы? Ты спрашиваешь, что я хочу услышать? Ничего, — он порывисто мотнул головой. — Ты не скажешь ничего, что сможет изменить минувшее или грядущее. Я просто устал слушать, Сабуро. Она молчала, поджав губы. В её глазах можно было прочесть мириады слов, что вспыхивали в ее сознании, тянули струны в груди, но не находили отзвука в голосе. Сабуро права: всё, что можно было сказать, уже давно сказано. Осталась лишь бессмысленная колея, что они протоптали, минуя одни и те же вехи: гнев, приходящий после услады, огонь, сменяющийся холодом. Вся эта череда казалась чем-то правильным, даже необходимым, подпитываемым опаляющей терпкой нуждой, но теперь Юмэй не был уверен, что для безудержного огня в его душе осталось место. Он был Севером, а она всегда оставалась Югом, и они слишком давно это поняли, чтобы отводить сейчас от правды глаза. Та ночь, что в очередной раз перевернула все планы Принца Теней, была всего лишь мелочью, ведь она не являлась подтверждением предательства, она являлась подтверждением того, что невозможно держаться за руки, идя разными путями. Юмэй видел в глазах Сабуро понимание. Ей было ясно, что в этот раз мучительная, но желанная связь, красной нитью овившая их судьбы, была близка к тому, чтобы разорваться, лопнуть с натужным звоном. Та нить уже натянулась донельзя, оставляя болезненные борозды на стиснутой грудной клетке так, что хотелось покончить со всем хотя бы и оборвав её собственными руками. Сабуро нескладно пожала плечами, не отводя взгляда от Юмэя. — Прости, — только и выдохнула она тихо. Сколько уже таких «прости» слетело с её и его губ? Кажется, запредельное количество. Ни одно из них, наверное, в полной мере не оправдало содеянное или сказанное. Юмэй прикрыл глаза на секунду, а затем, всколыхнув чёрные волны ткани кимоно, двинулся к противоположному краю деревянного помоста, встречающемуся с берегом. Лишь краем глаза Принц Теней успел заметить мелькнувшее на лице женщины отчаяние, но это едва ли смогло усмирить его решимость. Каждый шаг прочь будто сильнее распалял злость, каждый вдох - желание никогда больше не слышать слишком привычный голос. Мысли, вопреки своему обыкновению, множились порожним скопом, сталкивались друг с другом, так и не собираясь воедино. Все они будто сливались в один неразборчивый, но исполненный негодования рык, готовый заклокотать в горле. Сердце уже вскачь пустилось бежать и вдруг... споткнулось. Юмэй замер, как если бы внезапно забыл, как сделать следующий шаг. В голове стало пугающе тихо. Чужие руки обернулись вокруг его пояса, крепко сжались, а в спину где-то на уровне лопаток уткнулось лицо Сабуро. Юмэй сделал вдох, а затем выдох, и воздух, уже разгорячённый летним солнцем, почему-то обжёг его легкие холодом. Гнев куда-то пропал. Пропало всё, кроме ощущения ладоней, медленно сжавших в кулаках плотную ткань кимоно на груди Тэнгу, и горячего дыхания женщины, звучавшего в унисон с его. Так прошло одно мгновение или тысяча. Юмэй этого не знал. Ему не было до того дела. Сабуро опустила голову, прижавшись лбом к спине Тэнгу. — Хочешь меня ненавидеть — пускай, я снесу это. Можешь не слушать меня, отворачиваться, гнать прочь, — Юмэй едва дышал, то ли вслушиваясь в её шепот, то ли просто ощущая боль, прорастающую между ребер. — Но я не уйду. Не уйду, даже если ты всеми силами постараешься убедить себя в том, что ты видеть меня не хочешь. — Сабуро замолчала, не решаясь говорить дальше или же просто не зная, что сказать. Возможно, всё стоило оставить именно так. Возможно, этот момент был последним, когда Юмэй ещё мог найти в себе силы её оттолкнуть и оставить в подёрнутой дымкой сожалений прошлом. — Ты не сможешь без меня, а я не смогу без тебя. Нам просто очень не повезло друг с другом. Солнце проникало золотом своего света всё глубже в бледность неба, уставший дворцовый сад отрясал с себя муки ночной грозы, поднимаясь навстречу новому дню. Юмэй смотрел на мир вокруг, но его не видел. Всё было слишком ярким, слишком мучительным для клубящихся внутри него теней. Что-то, что скрывалось во тьме за рёбрами, билось в неразрешимом, запретном страдании, от которого это что-то должен был уберечь разум. Почему же ни глубокие раны, ни потери и падения не заставляли Юмэя чувствовать того болезненного ужаса, что распаляли в нём слова, сказанные шершавым шепотом из-за спины? Тэнгу, Принц Теней, повелитель мрачного войска, ненавидел самого себя за то, что отдал остатки своей души на растерзание незримой и бессмысленной агонии, прекратить которую ему было не по силам. Юмэй поник головой и зажмурился, сжимая в своей ладони всегда теплые тонкие пальцы Сабуро, содрогающиеся сейчас то ли от злости, то ли от боли. Да, им вдвоем просто очень не повезло друг с другом — сошедшиеся в танце штиль и буря не могли подарить друг другу покой, но не могли и расстаться. Беспрестанно спорили, ранили друг друг друга, чтобы затем опять слиться воедино и утонуть в тоскливой едкой неге. Они не могли идти дальше порознь, и конец их пути Юмэй предсказать не мог. Одно он знал точно: однажды его погибель подберется слишком близко к его сердцу. Однажды она вонзит кинжал ему в грудь, не дав сказать даже последнего слова, не дав спросить, за что это. Она лишь взглянет ему в самую душу и горько улыбнётся, шепнув безвольное «прости». У погибели Тэнгу глаза будут цвета бескрайних песков ночных пустынь, и Юмэй позволит себе испытать благодарность за то, что смертная сталь будет лежать именно в этих обманчиво нежных и горячих ладонях.

***

Юмэй не любил людей. Об этом было несложно догадаться по крайней мере потому, что благосклонности Принц Теней зачастую не проявлял и по отношению к своим соплеменникам, что уж говорить о смертных, на порядок менее терпимых, чем ёкаи. Однако Юмэй всё же находил их занятными, а потому за минувшие десятилетия он сознательно или случайно изучил одновременно бесхитростную и запутанную человеческую суть. Тэнгу зачастую наблюдал за людьми, движимый чем-то, что отдаленно напоминало интерес хищника к безропотному мелкому зверю, а потому понимал об их жизни многое. Он знал, что их праздники очень шумные. В те дни, что люди считали особенными, они и чувствовали себя особенно. В праздники люди невольно наполнялись радостной надеждой, будто передаваемой ими из рук в руки, и это всеобщее воодушевление заставляло воздух кипеть и плавиться, гудеть от беспокойного многоголосого шума, вбирать в себя пестроту ритуальных одеяний, цветов и лент, окрашенных порошком киновари. Нынешний праздник Нагоши-но Охараэ отличался от тех, что прежде находили пристанище в высоких горах на севере Идзе. Он был тихим. Не было ни радостного гула, ни звона медных колокольчиков, ни яркости потревоженных ветром алых фонарей. Едва ли хоть один праздник Охараэ в Идзе был отмечен таким же скорбным молчанием. Храм Синару-дзинся Был без преувеличения внушителен. Он не был высоким, однако его внутренний зал при необходимости мог бы вместить больше половины жителей города у подножья горы. Приземистый и просторный, Синару угнездился на самой вершине горы. Он снес землетрясения, пожары и войны, храня в себе часть силы Изанаги почти тысячелетие. В нём обитал «дух старого бога», как говорили люди. Выражение такое же несуразное, как и все, что придумано смертными, однако оно было близко к правде — вся земля на целые лиги вокруг была пропитана ки амацуками. И пусть Юмэю, да и его дайтэнгу, как он предполагал, было тяжело снести столь явное присутствие ками, в глубине души он не мог не отметить почтение, с которым местные жители хранили Синару уже не первое столетие. Юмэй подозревал, что именно уважение к негласному хозяину здешних земель заставило людей отречься от радости празднования в этот раз. Прежде в день Охараэ каждый, кто имел силы подняться на ноги, почитал своим долгом и благом взойти по множеству ступеней лестницы, петляющей по хвойному лесу, чтобы прийти на поклон к обитающему здесь духу Изанаги. Охараэ — день всеобщей благодати, и с давних времен он был окрашен живыми красками. Не важно, был ли это скользящий шёлк, мягкий хлопок или шершавый лён, каждый облачался в самую яркую ткань, чтобы поделиться радостью с почитаемым богом. Сегодня, когда Тэнгу в окружении своих дайтэнгу стоял в самом центре храма Синару, поток людей, без спешки поднимающихся по широкой лестнице, был тусклым от белеющих на солнце простых одеяний. Белый — не просто цвет, а знак печали, который выбрал каждый житель столицы. Тэнгу знал, почему. Это был молчаливый бунт, нашедший свое пристанище в дерзновенной скорби. Это было повиновение воле земных духов, идущее рука об руку с верностью старому времени. Жители Идзе облачились в траурные одежды, скорбя по богу, чей дух был поруган одним присутствием здесь ёкая, пролившего на его землях кровь. Это было напоминание о том, что народ любимейшего предела Изанаги не подчинился, он лишь склонил голову, не желая терять жизни в неравном бою. Пускай. Юмэй любил вызовы, и этот он принял слишком давно, чтобы сейчас отступиться. У Даймёджина тоже было множество храмов, и в каждом из них было неисчислимо много прихожан, но никогда его не чтили с тем же тщанием, с каким отдавали честь богу солнца. О прочих куницуками можно было даже и не думать. Узумэ всегда старалась откликаться на молитвы, однако большая часть людей в случае беды предпочитали ей Аматэрасу или даже Изанами. Сусаноо имел славу равнодушной карающей силы, ему молились лишь немногие мужчины, чаще те, кто отправлялся в бой и не рассчитывал из него вернуться. Храмы Инари пустовали вовсе. В них забредали иногда совсем отчаявшиеся, те, кто не нашел ответа на молитвы у прочих божеств. Юмэй не мог винить людей за то, что в храмы ками смертные всегда бежали охотнее, не видя в ёкаях своих покровителей. Людям была неведома натура небожителей, их взору было представлено лишь вероломство земных духов, а о злонравии небесных многим не приходилось даже догадываться. Однако все внутри Тэнгу плавилось от неукротимого, по-юношески спесивого желания ткнуть их носом в правду, доказать, что ёкай имеет на этот город столько же прав, сколько и ками, и не потому, что за ним стоит истина, а потому, что он сильнее, потому, что всем в этом мире движет мощь и холодный расчет, а не хвалёная добродетель правителей Такамахары. Пусть даже глаза Тэнгу сейчас смотрели на доказательство обратного. Доказательство того, что, вопреки истинным законам мироустройства, в смертных душах жива была идея, животрепещущая мысль об эфемерной заботе амацуками. Перегородки-сёдзи, служившие стенами храму, сегодня оказались без надобности. Под крышей, устроившей свои изящные изгибы только на крепких деревянных столбах, собирались люди — молодые и старые, здоровые и больные, богатые и бедные. Из мрачной процессии, походившей скорее на похоронную, выбивался последний из даймё, занявший место чуть поодаль от ёкаев. Хиро Ято, не изменяя своему обычаю, облачился в многослойное кимоно, переливающееся гладью шёлка и вязью дорогой нити. Даймё, как и обещал, взял на себя все заботы о подготовке празднества и был, без сомнений, весьма доволен собой, пока под своды храма не ступили первые прихожане. Несмотря на напускное спокойствие, овладевшее лицом мужчины, Тэнгу не составило труда даже в этом гомоне разобрать учащенный стук старого сердца. Хиро Ято не знал. Каким-то образом, Юмэя не интересовало даже, каким, даймё упустил из вида без малого бунтарский жест людей, принявших траур, и теперь, похоже, молился Изанаги или какому-либо другому богу о снисхождении. В каком-то смысле это было забавно. Юмэй не собирался наказывать последнего своего даймё за несомненный промах, но тот об этом и не знал. Впрочем, Хиро Ято и без того было, о чем переживать этим утром. Юмэй кинул взгляд в сторону, оценивая сумрачную угрюмость на лицах своих дайтэнгу. Они явно ожидали не этого. Вот уже больше месяца Юмэй держал их на привязи, неустанно обращая их внутренний взор на туманную даль успеха, но горизонт будущего все не приближался, а невозможность дать волю разгульной дерзости вставала костью в горле. Глупо было бы рассчитывать, что не наступит мгновение, когда сосуд терпения дайтэнгу, весьма невместительный на самом деле, переполнится и повлечет за собой непредсказуемые последствия, а потому сегодня ожидание воронов Юмэй планировал прервать. Тэнгу даже не старался чаще отводить взгляд от вассала по правую руку от себя. Сабуро стояла рядом, время от времени обращая к Юмэю лицо, на котором сверкали темным знамением внимательные глаза. Привычное ощущение близости воительницы сбивало с толку. Будто не было целой недели, что она провела вдали от двора, будто не было слов, что они сказали друг другу под покровом ночи и обжигающего гнева. Это было странно, трудно объяснимо, но неожиданным образом необходимо. Пусть в последнее время все разваливалось на части, присутствие Сабуро каким-то неясным образом ставило вещи на свои места. В сущности, ничего не менялось, Юмэй все еще следовал безумному плану, придумываемому на ходу, все еще отчаянно блефовал в игре, в которой у него не осталось преимуществ, но теперь он впервые за минувший месяц поверил, что эта игра все же пожалует ему шанс на победу. Притом он не был уверен, что Сабуро пойдет с ним до конца. Юмэй давно понял, что нет смысла пытаться поймать ураган в чайную чашку, и, пусть гордость Тэнгу выла и стенала, ему оставалось лишь принять то, что глаза цвета песчаной пустоши. объятой ночным сумраком. в его жизни были явлением преходящим. Он мог бы неприемлить это, но ценой за пестование самомнения стало бы то самое ощущение пустоты и отсутствия опоры, а с ним жить было куда сложнее. Не отвращая взгляда от единообразной толпы, всё прибывающей под своды храма, Сабуро незаметно потянулась к Юмэю тёплой ладонью и переплела их пальцы, сокрытые складками тёмной ткани одежд. Юмэй чуть сжал женскую ладонь, отвечая на невидимый для чужих глаз жест, но не сдаваясь ощущению покоя, едва скользнувшего внутрь между рёбер. Холодный взгляд Тэнгу блуждал от одного лица к другому, стараясь отыскать одно, то, что он видел лишь несколько раз и то не своими глазами. Юмэй знал, что шествие смертных, желающих почтить Изанаги, всегда завершается несколькими оммёдзи, которые и должны проводить церемонию. Те самые служители храма, которых во всем городе осталось так мало, что можно было пересчитать по пальцам. Юмэй поручил поиск людей, сведущих в оммёдо, своему последнему даймё и был готов поставить руку на отсечение, что верно предугадал ход мыслей Хиро Ято. Пусть сомнений в Тэнгу почти не осталось, внутри подогревался жгучий интерес, требующий немедленного удовлетворения, и Юмэю оставалось сейчас делать то, что у него получалось гораздо лучше прочих — ждать. Поток людей, казавшийся бесконечным, начал иссякать. Пространство под сводами крыши Синару Заполнилось прихожанами, и храм неожиданно оказался не таким вместительным, как могло показаться на первый взгляд. Люди толпились, едва не наступая друг другу на ноги, но продолжали стекаться в зал, не огороженный сейчас прочными сёдзи. Легкие порывы ветра, порожденные бледной зарёй, блуждали под высоким потолком, легко качали красные фонари, свисающие с карниза крыши, путались в уставших ногах почитателей Изанаги. Юмэй чуть склонил голову, когда его взгляд все же отыскал лица людей, шествовавших в самом конце процессии. Ватанабэ Тэцуо не отличался выразительными чертами или примечательной внешностью. Он был одним из тех людей, которых, увидев единожды, забудешь сразу же, как только потеряешь из вида. Его простое загорелое лицо хранило на себе отпечатки тяжелого труда и изнурительной жизни, чёрные с проседью волосы были стянуты обычным шнуром у основания шеи. Ритуальное одеяние мужчины было старо, хаори с длинными, широкими рукавами давно не отличалось белизной, а на красных хакама, несмотря на старания чьих-то рук, были заметны стежки грубой нити, залатавшей прорехи. Ватанабэ Тэцуо ничем не отличался от других трёх оммёдзи, шествоваших за его спиной в немом почтении. Он был вымотанным жизнью человеком, с которым судьба, несомненно, обошлась несправедливо, но кое-что все же отличало его от прочих людей, собравшихся сегодня под крышей обители Изанаги. В его глазах без труда можно было прочесть несломленную решимость, надежду на некое тайное знание, на шанс сделать чуть больше, чем ему было отмерено роком. Ватанабэ Тэцуо не был безвольным последователем чьей-то мысли, он сам был мыслью, что зажгла в чужих душах веру в стойкость человеческого духа. Он повел за собой поверженных и обиженных, хотя был сломлен не меньше, чем они. Он совершенно ясно осознавал, что бросил вызов силам, неизмеримо большим, чем он и его последователи, и Юмэй отчасти проникся к дерзновенному смертному уважением. Не каждый, кто шёл наперекор судьбе, готов был поверить в возможность своей победы, но Ватанабэ верил. В пристанище духа Изанаги царило безмолвие. В этой тишине четверо оммёдзи, во главе которых шёл Ватанабэ, прошествовали в центр зала, аккуратно рассекая ряды людей. Ватанабэ странным образом не отводил глаз от Принца Теней, хотя никто из смертных не осмеливался взглянуть на Тэнгу дольше, чем на пару мгновений. На секунду в сознании Юмэя промелькнуло предположение о том, что мужчина знает о том, что может произойти сегодня, но Юмэй отмёл эту идею. О его замысле не знала даже Сабуро, а значит взгляд оммёдзи не означает ничего, кроме его отчаянной веры в свои силы. Юмэй ощущал неизъяснимое мрачное довольство от того, что чужая самоуверенность сейчас лежала тонким прутом в его руках, и он готов был её переломить. Служители храма остановились на пересечении тонких белых линий, выведенных на полу храма. Маругата — важнейшая часть Охараэ, носящая в себе значение очищения от всех прегрешений, что смертные навешали на себя за минувший год. Он был подспорьем для молитв, что читали оммёдзи, и должен был изгонять всех злонравных духов, поселившихся в телах людей. Юмэй сам передал рекомендации по начертанию круга очищения Хиро Ято, поскольку тот определенно не был сведущ в делах обращения с ками. Оммёдзи встали так, чтобы каждый находился на должном месте в рисунке, и Ватанабэ повёл широкими рукавами белого хаори. — Истинные последователи Изанаги, — обратился он к безмолвной толпе, и его голос донесся даже до самых отдаленных частей открытого зала. — В час милости нашего покровителя, истово оберегающего нас от невзгод и горестей сиянием своего небесного оплота, нам следует расстаться с душевным бременем, чтобы обратить его в начало грядущей благодати. Люди вокруг почтительно склонили головы, вслушиваясь в давно устоявшиеся слова, которые не менялись вот уже много столетий. Несмотря на то, что звучание речи оммёдзи с веками оставалось неизменным, смысл слов не оставался прежним. По сути своей они оказались ложью. Изанаги не был милостив, это Юмэю было доподлинно известно, но важнее было то, что он нисколько не озаботился покровительством своего народа. Его ни капли не интересовали жизни людей, что населяли эти земли. Его подпитывали лишь их молитвы и неисчислимые храмы, сияющие золотом. Люди искренне верили, что их праведный старыг бог вскоре вернется на эти земли, чтобы изгнать с них скверну кровавого бесчестия ёкаев, однако они даже не подозревали, что бога солнца тревожит не посягательство на его земли, а посягательство на его гордость. Юмэй на самом деле мало чем от него отличался. Ему не нужны были ни пахотные земли, ни вишнёвые сады, ни позолоченные дворцы. Он упивался другим ядом, и это было осознание того, что он протянул руку к тому, что свято чтил непогрешимый повелитель Такамахары. Юмэй не желал богатства, он желал славы, подтверждения того, что он достоин молитв коленопреклоненных смертных и пропитанного ужасом следа сказаний, тянущегося за ним кровавой колеёй. Он хотел править душами людей, а не их телами, и в этом, наверное, был весь блеск его необъятной спесивой гордости. Ватанабэ продолжал читать молитву, пока остальные трое оммёдзи обходили людей, наделяя их мнимым благословением ками. Церемония была самой обычной — несколько витиеватых офуда, движения строго по выверенным традициями линиям, что были начертаны на полу, шорох белых бумажных лент, прикрепленных к вершине онуса Больше всего Юмэя позабавила скорее та часть Охараэ, которая осталась за пределами храма. Ежегодно в день святого празднования делались пожертвования на главные нужды храма. Может, его и правда оберегала воля ками, и всё же время от времени даже священное здание нуждалось в том, чтобы в нём иногда латали крышу и меняли недолговечные половицы. Юмэй сильно сомневался, что жертвенные деньги, собираемые обычно императорскими чиновниками, хоть раз были потрачены на что-то около благого дела. — Да услышит наши мольбы милостивый властитель солнца, — провозгласил Ватанабэ, простирая руки вверх, к сводам потолка храма Синару. Каннуши и его помощники, взмахивая длинными рукавами своих хаори и онуса с ритуальными лентами, принялись обходить собравшихся прихожан. Голоса служителей ками сплелись в протяжных звуках молитв, поднимающихся к высоким потолкам. Преклонив головы, люди сложили ладони в смиренном жесте, безмолвно сочиняя собственные прошения небесным духам. Юмэй даже знал, о чем молит большинство из них: о долгих годах жизни, легкой работе, урожайном месяце и многих других мелочных чаяниях. Все замыкалось в наипростейший круг, заключавший в себя тоскливую бытность, ограниченную лишь желанием дожить хотя бы до конца нынешнего дня. Ничего удивительного, ничего лишнего, совершенно ничего выдающегося. Дайтэнгу не собирались принимать участие в общей молитве. Само их присутствие, вынужденное, как нетрудно догадаться, противоречило замыслу Охараэ, так зачем же им пытаться влиться в общее течение праздника? О чем они могли попросить у Изанаги? О том, чтобы он внезапно прекратил свои попытки вернуть Идзе в череду своих владений и с лёгкой руки передал его в руки Тэнгу? Юмэй заставил их присутствовать лишь потому, что Охараэ было важным событием для смертных, оно было для них источником благодатной защиты. Дайтэнгу должны были хотя бы изъявить желание стать в глазах людей чем-то вроде Изанаги, пусть даже Юмэй понимал, что культ бога солнца слишком давно пустил корни в этих землях. Тэнгу всего лишь ждал. Слушал, как протяжные слова сплетаются в фразы песни о бессмысленных малых чаяниях, что никогда не доберутся до небес. Он слышал мерное биение сердец людей вокруг, и каждое из них будто отмеряло мгновения до начала исполнения замысла. Один. Два. Три. Четыре... Первым, что почувствовал Юмэй, был металлический солёно-сладкий запах крови. Он был едва уловимым, так что Тэнгу пришлось обвести взглядом зал, полнящийся прихожан, чтобы отыскать его источник. Запах доносился откуда-то из-за дальнего опорного столба храма, а если быть точнее, то от парня, что неловко к нему привалился. Он, как и все вокруг, шептал слова молитвы, однако взгляд его был устремлен не к сводам храма. Парень, ему на вид было не больше семнадцти, понурил голову, прижав к лицу тыльную сторону ладони. Коротко вдохнув, он вскинул подбородок, быстро пряча за спину руку, однако мгновения хватило, чтобы в рассеянном утреннем свете увидеть перелив тёмно-красного потека на его ладони. Кровь из носа - с кем не случается? Как странно, что это случилось именно во время поклонения божеству. Следующим был кашляющий выдох. Его издала женщина преклонных лет, так же затерявшаяся среди толпы. Она прижала ладонь к рёбрам, морщась, будто от сильной боли. Уставшие глаза в окружении морщин коротко закатились, и женщина осела на пол, цепляясь сухими пальцами за стоявших поблизости людей. Обеспокоенные прихожане склонились над ней и что-то быстро заговорили вполголоса, перебивая друг друга и оглядываясь по сторонам. Юмэй вполне явственно услышал, как в этот момент участилось сердцебиение нескольких человек вокруг, как в дыхание людей прокралась тревога и тяжесть. Меж тем оммёдзи все продолжали молитву, совершая ритуальный ход по начертанным линиям маругата. Счет в голове Тэнгу дошел до полусотни, когда случилось то, чего он ждал. Тишину, и без того взбаламученную тревожным шёпотом, разорвал сдавленный болезненный крик. Он принадлежал мужчине, лицо которого превратилось в гримасу боли, а узловатые пальцы с силой впивались в горло, будто стремясь лишить лёгкие воздуха. Человек безвольно рухнул на колени, яростно царапая собственную шею, когда его крик страдания захлебнулся в булькающем кашле. Тело мужчины рвано содрогнулось, по тонким, иссушенным ветром губам и подбородку грязным алым потоком хлынула кровь. Люди вокруг с криком отшатнулись, стараясь отступить как можно дальше от упавшего, в то время как толпа стала стремительно редеть - прихожане падали на пол один за другим, заходясь рваным кашлем и болезненными стонами. В воздухе разлился запах паники - Юмэй ни с чем не смог бы его перепутать. То была смесь отвращения, ужаса, бессмысленных попыток ухватиться за здравость ума. Страх для Тэнгу пах тонко и сладко, почти будоражаще. — Мой господин, — послышался шёпот справа. Сабуро потянула Тэнгу за длинный чёрный рукав, стараясь заглянуть ему в глаза. — Что происходит? Юмэй бросил взгляд на непроницаемые лица воительницы и прочих дайтэнгу, чье недоумение можно было бы прочитать лишь по сведенным к переносицам бровям и теням, заскользившим в глазах. Юмэй не ответил на вопрос. Он лишь вновь обратил взгляд к разраставшемуся, будто пятно отвратительной плесени, ужасу, внезапно ворвавшемуся под своды храма Синару Мужчины, женщины, старики, дети — они оседали на пол, крича и стеная, пока по их лицам бежали багровые слёзы, а горла наполнялись кровавой пеной. Среди всего этого хаоса Тэнгу снова отыскал глаза, в которые ему хотелось взглянуть больше всего. Ватанабэ Тэцуо был одним из немногих, кто еще стоял на ногах. Его лицо исказило страдание, а по белкам глаз сетью побежали темно алые линии, однако его взгляд, оставался острым, затуманенным лишь пеленой испепеляющего гнева. Он понял. Он разгадал нехитрый замысел Тэнгу, но сделал это слишком поздно. Лицо человека не утратило прежней решимости, но теперь оно выражало ещё и бессильную ярость, убийственное желание мщения и боль, ослепительную, пылающую всеобъемлющим кострищем боль, снедающую смертное тело. Ватанабэ Тэцуо понял, что проиграл, лишь расправив крылья по-настоящему, а все потому, что он был излишне уверен в благосклонности небес, и в этот момент в ответ на ядовитую злобу в глазах смертного губы Тэнгу сложились в острую, почти по-юношески дерзкую улыбку. С нижней губы Ватанабэ тихо сползла тонкая алая струя, и мужчина поднес ко рту дрожащую руку. Увиденное могло показаться игрой света, но Юмэй знал, что зрение его не обманывает. Обнажившаяся до локтя рука оммёдзи была пронизана пульсирующими светом линиями, чья яркость нарастала, множилась, будто желая вырваться из смертного тела. На Ватанабэ навалился другой оммёдзи, согнувшийся в приступе кашля. По венам того человека так же бежала, мучительно раскаляясь, сила Изанаги, стремящаяся найти выход. Юмэй увидел, что среди прихожан было не меньше двух дюжин людей, истязаемых мучительными потоками света, заставляющими содрогаться от невыносимой боли. Юмэй не сомневался, что Ватанабэ приведет с собой больше трёх сподручных оммёдзи, но теперь уверился в этом окончательно. Мгновение, на которое Тэнгу отвел взгляд толкуло Ватанабэ с усилием сделать шаг прочь. Подхватив под руку оммёдзи, с трудом державшего глаза открытыми, Ватанабэ ринулся к свету между несущими столбами храма, расталкивая бурлящую толпу. Его примеру последовали остальные последователи Изанаги, что он привел с собой. Едва держась в сознании, люди, пожираемые изнутри солнечным светом, что было сил продирались к выходу из начертанного на полу маругата. Дайтэнгу бросили вопрошающий взгляд на Юмэя в этом взгляде читалось понимание, и немой вопрос, еле заметно отдающий подавляемой нуждой. — Можно, — коротко бросил им Юмэй, наблюдая, как глаза дайтэнгу полыхнули пламенем злости, заглотившей брошенную кость. По воздуху пронесся шуршащий гул, и вверх взмыли живые тени, бросившиеся вдогонку последователям Ватанабэ. Дайтэнгу пронеслись над головами людей, которые нисколько не обратили внимания на ёкаев, снедаемые незримой лихорадкой. Вороны уже скрылись в светлеющей дали, когда Сабуро лишь бросила на Юмэя задумчивый взгляд. Юмэй увидел молчаливый вопрос в её глазах, но лишь кивнул в сторону, посылая вослед остальным дайтэнгу. Задержавшись лишь на мгновение, Сабуро склонила голову и, враз обернувшись в покров мечущихся теней, сорвалась с места, оставляя Тэнгу одного среди полных боли криков и стонов. Юмэй склонил к плечу голову, выждал несколько мгновений, а затем коротко выдохнул. По полу пронеслась волна рокочущих теней, вздымающихся беспокойными волнами. Линии маругата истлели, коротко вспыхнув, и вместе с ними пропали все звуки. Под сводами храма, будто по мановению руки, за секунду установилась неестественная тишина, слышны были лишь приглушенные всхлипы и тяжелое дыхание людей, прижавшихся к доскам пола в ожидании нового приступа агонии. Воздух пропитался настойчивым запахом крови и напряженного ожидания, заставляющего нервы дрожать и плавится, исходя чадящим дымом. Взгляд каждого, кто ещё находился в сознании, был прикован к мрачной фигуре, нетронутым идолом возвышающейся над необъятным смешением рук, ног и голов, раскинувшемуся неприглядной картиной перед взором. Взгляд самого Юмэя был прикован к прихожанину в самой гуще толпы. Мужчина отчаянно пытался подняться с содрогающихся коленей, но силы, по всей видимости, покинули его, как и всех, кто сейчас остался под сводами храма. Сгорбленная спина человека едва ли давала знать о привычной гордой осанке, роскошное шелковое полотно кимоно, еще недавно отливавшего золотом, размечталось по полу, залитому кровью, и алые пятна распустились на ткани разлапистыми паучьими лилиями. Последний из даймё уже не выглядел торжественно и чинно, его облику сейчас больше подходило слово «жалкий». Юмэй ступил к нему чуть ближе, минуя прочих прихожан, вопреки изнеможению и отголоскам боли посторонившимся перед Принцем Теней. — Вам нехорошо, господин Хиро? — осведомился Юмэй тихо, почти вежливо. Даймё поднял мутный взгляд, и на его лицо неряшливо упало несколько прядей волос, отливающих серебром проседи. Всё ещё коленопреклонённый, Хиро Ято непонимающе покачал головой, с трудом прочищая горло. Он не потрудился даже стереть кровавые потеки с лица, больше не выражавшего привычной сдержанности. — Я искренне не знаю, что сказать, господин, — проговорил мужчина, неспособный избавить свой голос от болезненного хрипа. — Кто бы знал, что... — Кто знал? — с притворным удивлением вздернул брови Тэнгу. Он сделал ещё один шаг навстречу и с немалым удовольствием заметил, как человек, мгновением раньше делавший над собой усилие, чтобы приподняться на локтях над полом, без промедлений предпринял попытку встать на ноги. — Мне кажется, что кто-то всё-таки знал и даже планировал. Что вы думаете по этому поводу, достопочтенный хранитель удельных земель? Пошатываясь, под тихий ропот людей даймё всё же выпрямился, стараясь вернуть на лицо маску учтивости, хотя та и шла трещинами от боязненной улыбки, в которую сложились его губы. — Разве я могу что-то утверждать, господин? Я ведь только... —Только ведали делами оммёдо на церемонии, верно? — подсказал Тэнгу, утверждающе кивая. Голос ёкая опасно понизился, обретая пугающе участливое звучание. — Вот незадача, ведь ничем иным, кроме ошибкой служителей Изанаги, это нельзя объяснить. Хотя, быть может, это и не ошибка вовсе? Юмэй явственно увидел, в какой момент пальцы Хиро Ято стали дрожать не от боли, а от подступающего страха. Мужчина сглотнул и дергано покачал головой. — Вы как будто обвиняете меня в чем-то, господин. — в голосе даймё не было уверенности, но не было ещё и откровенного отчаяния. — Разве есть доказательства моей вины? По толпе пронеслась уже не скрываемая волна шёпота. Юмэй ожидал, что хоть кто-то из людей попытается покинуть храм, но все остались недвижимы. Пусть прихожане в скорбных одеждах, запятнанных алым, расступились, оставляя вокруг Принца Теней и его даймё довольно обширное пространство, никто не попытался уйти. Все затаили дыхание и чего-то ждали, едва ли способные ответить самим себе на вопрос — а чего же? — У вас, как я понимаю, нет и доказательств вашей невиновности? — вздёрнул бровь Юмэй. — Как бы то ни было, я в свою очередь могу утверждать, что вы были причастны к саботажу святого для жителей Идзе события. — Как же я мог быть причастным к этому, если, как вы верно заметили несколько дней назад, совершенно не сведущ в делах оммёдо? - Хиро Ято развел руки в стороны выверенным плавным жестом, в котором, вопреки стараниям, все же проскользнуло нервное возбуждение. — Смею напомнить, что некоторые указания к церемонии мне выдали лично вы, господин. Зачем мне нужно было бы посягать на святость Синару? — Откуда же мне знать? — пожал плечами Юмэй. — Может быть, это действительно была простая ошибка, а может, злой умысел. Насколько я знаю, именно в ваши руки были отданы многочисленные жертвенные деньги Охараэ в расчёте на то, что вы потратите их на нужды храма. Как знать, на что жадность может толкнуть человека, желающего избежать правосудия от обманутых. Так или иначе, мне неизвестны причины ваших действий, но известны последствия, а за последствия надо платить. С лица Хиро Ято схлынули все краски, заставляя пойти трещинами маску спокойной вежливости. В глазах даймё зажглись страх и понимание, что намерения Тэнгу весьма определенны и не предвещают ничего хорошего. Мужчина бросил взгляд в сторону, будто ища поддержки, а затем вновь рвано покачал головой, отступая на шаг. — Я не виноват, — пожал он плечами, и на его лице прорезалась нервная улыбка — последний призрак надежды на истинность его слов. Юмэй окинул взглядом людей, которыми полнился зал Синару. Множество испуганных, недоверчивых глаз, сейчас застыли в напряженном ожидании, остановившимся невыносимым. Тэнгу не сомневался в том, что каждый присутствующий здесь точно не знал, свидетелем чего он является, и Принц Теней мог воспользоваться правом нарисовать в глазах людей ту картину, которая была ему удобна.  — Они так не думают. — Юмэй развел руки, будто с сожалением просил понять неприглядную истину. — Вы не можете убить человека на святых землях Изанаги! — отчаянный крик, несвойственный всегда сдержанному даймё, стал самым громким звуком под этой крышей за последние несколько минут. — Разве тот, кто разменивает чужие жизни на свою выгоду, — тихо проговорил Юмэй, подходя почти вплотную к мужчине. — Может зваться человеком? На несколько мгновений установилась тишина. Даймё впивался взглядом в глаза Тэнгу, ища хотя бы намёк на то, что непроизеесённый приговор можно обжаловать, но не находил. Юмэй слышал, как тревожно бьется старое сердце даймё, как рваные выдохи отмеряют мгновения до небратимого. Принц Теней ожидал, что Хиро Ято примет смерть с почтением, как полагается человеку, имеющему статус, ум и многолетний опыт интриг за плечами. По крайней мере, ему казалось, что даймё способен удержать на лице маску бесстрастия пару последних минут. Тело мужчины безвольно качнулось, и, всколыхнув волны запятнанного шёлка, даймё бросился прочь, к набирающему силу утреннему свету, брезжущему меж широких столбов храма. С заметным усилием он бросился в гущу толпы, расступающейся перед ним, будто вода, взрезаемая веслом. Юмэй сжал ладони, ощущая трепет теней вокруг себя. Лоскуты мрака неспешно двинулись по пятам человека, расталкивающего людей, преграждающих ему путь к эфемерному спасению. Тьма наползала медленно, но она всё равно неотвратимо настигала Хиро Ято, и Юмэй прикрыл глаза. Ему не нужно было смотреть, чтобы знать, что произойдёт дальше. Вокруг вновь нарастал гул панических всхлипов и стенаний, но Юмэй знал, что спустя пару мгновений они смолкнут. Однако он не знал, что прекратит их звук воздуха, взрезаемого беспощадным стальным лезвием. Послышался короткий надрывный вскрик, многоголосый выдох, а затем глухой звук, будто что-то тяжелое рухнуло на пол. Юмэй распахнул глаза, всмотрелся в распростертое по полу тело и отступивших от него прихожан. Воздух, казалось, задрожал от напряжения, вот уже переливающегося через край. Над тем, что мгновение назад было Хиро Ято, владельцем удельных земель, застыл силуэт, облаченный в простые темные одежды. Человек возвышался над прочими почитателями Изанаги по меньшей мере на голову, подвязанные рукава хаори обнажали жилистые руки, сталь длинного меча блеснула на солнце переливом тёмно-синего и алого. Алым мерцали и прищуренные глаза на загорелом лице, что казалось Юмэю одновременно знакомым и чуждым. Юмэй с интересом склонил голову набок, рассматривая того, кого поначалу принял за человека. На Принца Теней с едва уловимой дерзостью во взгляде взирал Курихара Зэнки, самый молодой даймё прошлого императора, снискавший себе славу в кровавых боях у дальних границ. Мёртвый даймё прошлого императора. Рука Курихары легко качнулась вперёд, и по полу глухо покатилось нечто тяжелое. Голова Хиро Ято остановилась у самых ног Тэнгу, едва не оставив кровавые пятна на чёрной ткани ханьфу. Курихара окинул взглядом всех присутствующих, будто предупреждая о чем-то. — Бесчестие получает по заслугам. — Юноша едва склонил голову в подобии поклона, всё так же смотря прямо в глаза Тэнгу, и следующие его слова в наступившей тишине стали похожи на рокот грома, возвещающего о начале грозы. — Да здравствует император.

***

Йоко не знала раньше, что идти может быть так тяжело. Мать не единожды бранила девочку за то, что её ноги вечно неслись вперёд быстрее, чем её мысли. Для ребёнка самого отдаленного края императорской столицы, расползшегося нагромождением серых стен, крашеных известью, прогнивших досок и вечного запаха рыбы, ощущение ветра, бьющего в лицо, и чавкающей земли, летящей под босыми ногами, было привычным и даже необходимым. Только оно позволяло с детским довольством взирать на тоскливые изломы крыш из отсыревшего камыша и неисчислимые пристройки, громоздящиеся друг на друга, будто стараясь дотянуться обломанными зубьями старых досок до такого далекого неба. Сегодня не было ни теплого ветра, ласкающего лицо, ни радостного пения сердца, отвечающего на каждый глубокий вдох и выдох. Каждый шаг был новой вспышкой боли, такой, что Йоко, казалось, за всю жизнь ни разу не чувствовала. Ноги дрожали, передвигать их было трудно. Руки напротив будто сковало ледяным исступлением, проступающим особенно яростно от ощущения теплой и липкой влаги, залившей тонкие пальцы. Мама сказала идти, и она будет идти, пока у неё получается. Пусть каждую жилу в теле пронизывала изнуряющая боль, пусть по щекам текли крупные слёзы, горьковатый вкус которых Йоко ощущала на разбитых губах, дрожащих в бессильной попытке хоть что-то сказать. Улица была полна людей. Ими овладела суета, болезненное оживление, искрящееся в обрывках фраз, что они передавали друг другу, от волнения не успевая иногда даже договорить.  — Я видела! — А после он... — Мы точно не знаем... — В такой день! Йоко не могла уловить обрывки фраз, да и не старалась. В ушах шорохом прилива шумела кровь, перед глазами расплывались клокочущие тёмные пятна, мешающиеся с янтарным светом разгорающегося заката. Йоко оступилась. Под ладонью удачно оказался шершавый камень стены, но ноги всё равно подвели, и колени больно столкнулись с землёй. Впрочем, для Йоко слово «больно» теперь приобрело несколько иное значение. Вторая ладонь, всё еще прижимавшаяся к животу, была тёплой и липкой, от неё волнами по всему телу расходилась острая боль. Йоко вспомнила, что прежде Охараэ был её любимым праздником в году. Она искренне верила и в святость подношений, и в благодать, которой одаривал людей Изанаги, и в справедливость богов, которым она истово молилась перед сном. Сейчас это было почти забавно, ведь боги поскупились на свою милость, когда лезвие меча шириной в две ладони Йоко пригвоздило её мать к тонкой стене бедной лачуги. Боги нисколько не озаботились малейшим снисхождением, когда около двух десятков дайтэнгу пронеслись кровавым ураганом по нищей улице, на которой жили последние служители храма Изанаги. Если вдуматься, Йоко никогда и не видела истинного подтверждения любви своего бога. Ураганный ветер судьбы из раза в раз пригибал к земле народ Идзе, но Изанаги оставался в стороне от всех глаз. Вместо этого Йоко видела ёкаев — самых настоящих отпрысков Цучи, не пощадивших никого. Может быть, кто-то заслуживал той расправы, Йоко не знала, но ей казалось невозможным за человеческую жизнь успеть заслужить столько боли, гнева и ужаса, сколькими наделили дайтэнгу последние минуты жизни единомышленников Ватанабэ Тэцуо. Хотя что толку теперь об этом рассуждать, если в памяти девочки остались лишь распахнутые в необузданном ужасе глаза матери, исторгающей из горла чудовищный крик — мольбу о пощаде. Если это, по мнению небес, было милостью, то у Йоко в ряд ли осталось время, чтобы это оспорить. Из-под полуприкрытых век Йоко наблюдала за улицей. Вокруг было столько людей, но никто не обратил внимания на тощую девчонку, прижавшуюся к стене под хилым навесом. Все, кто в закатный час высыпал на улицу, перекрикивали друг друга, старались что-то рассказать и поспорить. Йоко отчаянно желала, чтобы хоть кто-то обернулся к ней, подал руку, утёр с щёк слёзы, мешающиеся с грязью и кровью, но она оставалась за пределами внимания окружающих. Внутри неё вскипала горячей пеной обида, но она понимала, что это ненадолго, ей осталось только подождать. Мама бы обрадовалась, что в самом конце Йоко всё же научилась ждать. Людская молва все так же витала над улицей, переходя из из уст в уста. Она бежала вперёд, охватывая все больше слушателей и рассказчиков. Йоко не знала, о чём же говорят люди. Ей было неведомо, что этим вечером в битве на южной границе армия Тэнгу одержала громкую победу над войском Изанаги. Это была не просто победа, это был перелом в войне, в которой у легиона демонов прежде не было шансов на успех.