В долгую дорогу выбирай попутчиков с умом

Вдох. Грудь натужно поднимается, но тревожно мятущемуся сердцу всё равно мало места. Оно болезненно сжимается, и это никак не помогает унять дрожь влажных рук. Хочется закричать, но сил на крик нет, хочется сорваться с места и побежать, но ноги готовы подкоситься и опрокинуть тяжёлое тело в блеклую траву. Выдох. Остается только зажмуриться и ждать, пока волны страха отхлынут, давая возможность сделать полноценный глоток воздуха. Наверное, странно задыхаться, когда сверху лишь безграничный ясный простор неба, а снизу — тревожимый ветром, шуршащий покров, в котором затерялись разлапистые венчики алых лилий. Сейчас бы упасть в этот самый покров и впиться глазами в заливающуюся червленым золотом глубину выси, зарыться пальцами в колкость высокой травы и надышаться закатным воздухом до головокружения, чтобы неясно стало — тонешь ты в манящей сияющей пропасти неба или в пышущей запахом влаги и грязи земле, но Шайори не может. У неё сводит пальцы судорожной дрожью, хотя поводов для этого нет. С подножия горы Иногама, возвышающаяся над редким пролеском степи, казалась ещё более внушительной. Она вырастала незыблемым идолом, заслоняющим уходящий за горизонт пламенный шар, и по крутым изломам скал, изгибаясь, взбиралась узкая каменная лестница, проложенная человеческими руками многими веками ранее. Неделю назад Шайори впервые прошла по ней, поднимаясь к крепости, что раньше была лишь тревожным силуэтом на горизонте событий. Пусть слишком стремительно удаляющаяся спина Инари, как и всегда оказавшегося впереди, заставляла девушку делать шаги шире, переступая за раз по две-три ступени, путь наверх занял не один час. Сегодня же, пока легион воронов пребывал в головокружительном угаре от сладости победы, Шайори покинула крепость, чтобы вновь преодолеть бессчетное количество ступеней, промелькнувших перед глазами лишь смазанным затянувшимся мигом. Подножье горы сторожил лишь старый колодец, скрипящий иногда без повода проржавевшим воротом. В потемневшем от сырости ведре, оставленном на широкой каменной стенке колодца, было немного воды — достаточно, чтобы смочить влажной прохладой ладони и пылающее лицо. Шайори прислонилась лбом к узкому столбику, поддерживающему хилый навес, но глаза закрывать не стала. Ей стоило лишь смежить веки, и перед внутренним взором вставали картины, которых девушка никогда не видела. Их видели другие глаза — старые или молодые, мужские или женские, однако всё же неживые. Те, которые не должны были снова увидеть этот свет, но Шайори им это позволила, не зная точно, чем в конце концов придется за это заплатить. — ... Знала. Ты знала цену... Глаза девушки коротко закатились, теперь уже от неудовольствия, ладони сжались в кулаки. —  ... Я предупреждала, что не стоило этого делать... — Ты так заботлива. — Шайори криво усмехнулась. Голос, тот, который выделялся на фоне общего гомона, с каждым вдохом и выдохом отходившего всё дальше в глубь сознания, стих, будто его и не было никогда. Шайори выводило это из себя. Каждый раз, когда присутствие Йоми ослабевало, она выдыхала, и обнаруживала, что может смотреть на мир так же, как обыкновенные люди, не обременённые блуждающими где-то рядом отголоскам небытия. В такие моменты, пусть и редкие, Шайори казалось, что она всё это придумала, что она сходит с ума. Может, так оно и было? По спине вдруг пробежало дуновением прохладного ветра предчувствие. Шайори не успела уяснить его причину, прежде чем до её слуха донесся едва уловимый звук шагов. Дыхание само собой выровнялось, а плечи расслабились от шороха колючей травы за спиной. — Не получится, — проговорила она тихо, ведь знала, что её слова всё равно будут услышаны. — Что? — Подкрасться не получится, — безразлично ответила она, так и не обернувшись. Отстранившись от столбика, она опёрлась локтями о борт колодца, устремляя взгляд на далёкую темную воду. — Неужели ты меня ждала? — в голосе, сливающемся с шёпотом ветра, проскользнуло игривое звучание, подстрекающее Шайори обернуться. — Трава шелестит, — просто пожала она плечами. — Говори что хочешь, однако же ты меня рада видеть. — высокая фигура ёкая устроилась справа от Шайори, так же опершись о грубую кладку каменного колодца. Девушка скользнула взглядом по профилю, очерченному золотистым светом заходящего солнца. Инари ещё со дня отбытия из сэнто в Цучи оставался в простых чёрных хакама и такого же цвета хаори, и даже сейчас не сменил одежду, несмотря на то, что на темной ткани отчетливо проступали грязные пятна подсыхающей крови. Шайори поморщилась. Битва завершилась всего пару часов назад, и Шайори была уверена, что дайтэнгу в крепости еще предаются упоительному хмелю празднования. Отчего же Инари предпочёл её компанию, девушка не знала, но подозревала, что для неё уже приготовлена многословная пытка. — Зрелище было, безусловно, захватывающее, — без предисловий начал кицунэ, обращая к ней взгляд полыхнувшых в свете закатного солнца глаз. — Ага. — Тэнгу бы точно оценил, - продолжил Инари, довольствуясь скупым кивком девушки в ответ на его слова. — Хотя в первый раз, насколько я помню, он не очень вдохновился. — Наверное. — Шайори устало склонила голову, стараясь удержать на месте лихо закачавшееся пространство вокруг. Она всё же прикрыла глаза, борясь с головокружением, но это едва ли помогло. — Ты как всегда несравненна в поддержании беседы, - хмыкнул кицунэ. Да, точно. А ещё она несравненна в создании хаоса. Дайтэнгу не рассчитывали на победу в этой битве. Времени на подготовку было мало, запала у воинов Тэнгу почти не осталось, армия Изанаги превосходила их и по силам, и по численности. С восходом солнца каждый из воронов мысленно попрощался с призрачными шансами на успех. Пусть Шайори и не видела самого сражения, она видела неисчислимые полки солнечных воинов, подступивших к крепости тревожным приливом жаждущей кровопролития стали. Рано утром, когда воздух на стенах Иногамы вспенился от крикливой суеты и напряжения, никто не обратил особого внимания на девушку, стрелой промчавшуюся по крепостной стене к узким лестницам, вьющимся каменными ручьями по крутым изломам гор вниз от Иногамы к равнине. Шайори тогда было страшно, но она не могла точно определить причину, по которой сердце безумно колотилось о рёбра. Были ли виной тому нагнетаемый жар сражения, уходящие из-под ног узкие ступени, грозящие сбросить с себя идущего прямо вниз в звенящую пропасть, или забытое чувство урагана, вновь завладевего сознанием — так или иначе, чем ниже она спускалась по горным тропам к истерзанной сражениями равнине, тем меньше её самой оставалось в её сознании. Мысли, неудержимым штормом ярившиеся в голове, более не принадлежали ей. Они принадлежали им, тем, кто навсегда остался во вспоротой бессмысленной войной земле, тем, кто пропитал эту пустошь кровью и потом, пролитыми в непрекращающихся сражениях последних нескольких месяцев. Боль, отчаяние, жгучее разочарование уходили корнями глубоко вниз, в самую тьму Йоми, и их хозяева своими натужными стонами молили о снисхождении, хотя бы ещё одном мгновении в земном мире. И Шайори им в этой мольбе не отказала. — ... Зря, зря, зря, зря... Дайтэнгу в этот раз не было на поле боя. У них не было сил, которые можно было бы разменять на прямое столкновение с армией Изанаги, поэтому им осталось лишь держать оборону Иногамы, особенно не надеясь на успех. Никто не ожидал, что армия бога солнца в какой-то момент вздрогнет и беспорядочно рассыпется от внезапного удара с тыла, нанесенного воинами, что совсем недавно шагали под стягами правителя Такамахары. Ни ками, ни ёкаи, отдававшие свои жизни в битвах, не оставляли после себя ничего, возвращая свой дух обратно в обитель себе подобных, но на местах сражений оставались люди. Те, которые верили в праведность этой войны, те, которые шли за идеей, не обещавшей им ничего, кроме благодарности их любимого бога, и все эти люди находились во власти девушки, впервые открывшей нараспашку дверь, скрывающую переданную ей по наследству тьму. — ... Ты никогда не внимала моим предупреждениям. Ты считаешь, что ты умнее всех, но тебе не справиться с этим бременем... Шайори почти повисла на стенке колодца, пытаясь заглушить нежеланные слова в своей голове. Земля тихо уплыла из-под ног, шелест травы и шепот ветра как будто остался где-то за толстой перегородкой, отстранившей Шайори и от пламенного заката, и от зелёного пролеска, и от шелеста ветра в ветвях деревьев. — ... Сама виновата... Вокруг запястья сомкнулись чужие теплые пальцы, и Шайори, выдохнув, открыла глаза. Она всё ещё стояла на своих ногах, ветер все ещё тревожил скрипучий ворот, и солнце всё ещё горело расплавленным золотом, сокрытое хребтом горы. Моргнув, Шайори встретилась взглядом с кровавым омутом глаз, оказавшихся неожиданно близко. Инари склонился к ней, вглядываясь в её лицо с потаенным интересом, а его пальцы на запястье Шайори чуть сжались. Девушка вопросительно приподняла бровь. — Ты слышишь их, да? — вопрос, порожденный, скорее всего, обыкновенным любопытством, всколыхнул что-то глубоко в груди, но Шайори не обратила на это внимания. — Я слышу тебя. — отозвалась Шайори с недовольством, мягко, впрочем, высвобождая руку из хвата теплых пальцев ёкая. Лис усмехнулся, но не отстранился, хотя Шайори не видела для того причин. — Ты помогла нам, — тихо проговорил он. — Разве у меня был выбор? — спросила она теперь скорее устало, чем резко. — Разумеется был, — просто ответил Инари, приподняв брови. Шайори не отводила взгляда от алых глаз, смотревших сейчас без привычного лукавого прищура. Ей часто было сложно смотреть кому-то в глаза слишком долго - это было тревожно, неправильно, неприятно. В такие моменты все несказанные слова будто просачивались наружу ядом, заставляющим незримую руку стыда сильнее сжимать пальцы на горле. Сейчас все было иначе. Сейчас этот взгляд казался чем-то очевидным и лёгким, даже нужным, не отягощало его даже с пугающей ясностью вспыхнувшее в голове осознание: выбора не было. Ни сейчас, ни когда-либо ещё у неё не было права что-то выбрать. Ей никогда по-настоящему не принадлежало ни одно стоящее решение, и здесь она тоже оказалась лишь потому, что кто-то посчитал это нужным. Это знание сидело внутри слишком давно, но поднять его из-под вороха прочих мыслей было слишком тяжело и неприятно, как будто неприглядная истина исчезнет, если закрыть на неё глаза. Неясным оставалось лишь то, почему теперь это знание ни на миг не всколыхнуло в груди обиду и сожаление, не вызвало даже тени протеста.  — Ты мне лжешь, — приглушенно проговорила Шайори, не пытаясь отстраниться. Собственные слова не вызвали внутри ни страха, ни злости, ни горечи, только какое-то странное, зыбкое чувство, названия которому девушка не смогла бы дать. Инари не отвечал, лишь смотрел ей в глаза без намека на лживый отблеск во взгляде. Он не отрицал слова Шайори, практически признавая этим их верность, но и это не заставило её хотя бы задуматься о том, чтобы сделать шаг в сторону. Она замерла на месте, с неожиданной легкостью признаваясь самой себе, что отстраняться от ёкая не желает. Однако Инари, помедлив, сам отступил, разрывая зыбкое оцепенение, лопнувшее, как переливчатый мыльный пузырь, не успевший толком слететь с мокрых ладоней прачки. — Каждый кому-то лжет, — легко пожал плечами Инари. — А я тебе иногда говорю правду. Разве это не приятно? Губы ёкая сложились в острую усмешку, и Шайори прищурилась от стойкого ощущения сюра. Она так и не сумела научиться различать грань между колкой иронией куницуками и его серьёзностью. Были ли в его словах насмешка, вызов или иной смысл, который он не удосужился обозначить чётче, Шайори не разобрала, да и не было у неё сил разбираться.  Отвернувшись от кицунэ, она отправила взгляд блуждать по просторному лугу, будто облитому полупрозрачным расплавленным золотом, осевшим на тонких стеблях сухой травы. От каждого порыва ветра высокая трава шла степенными волнами, и воздух играл переливчатыми ответами, как если бы состоял из единого лоснящегося полотна искрящегося шёлка. Когда трава ластилась к требовательной длани ветра, вверх поднимались более стойкие стебли лилий, багровеющих в свете закатного солнца, и обнаруживалось, что весь луг усеян горестно-алыми бутонами, качающимися на ветру разлаписиыми кровавыми венцами. Шайори никогда прежде не видела столько лилий сразу, и вид луга, на котором ветер мешал яркие всполохи травы и цветов, золотого и алого, заставил её на мгновение задержать дыхание. Хотелось залить один такой миг в янтарную смолу, чтобы он замер навечно скованым мятежом ветра и песней закатных красок. —  ... Красиво... —  Рада, что тебе нравится, - мысленно ответила Шайори. Ей пришлось вспомнить, как отличать голоса, говорившие внутри и снаружи неё. Это умение, странное по своей сути, она отрабатывала годами, но те несколько недель, что им не приходилось пользоваться, всё же заставили несколько растерять сноровку. — ... Это хотя бы стоило того?.. Шайори поморщилась. Она не знала, что ответить матери, да и самой себе. Размышлять о цене поступка, на который решаешься за одно горячее и упоительное мгновение, несколько страшно, ведь возможное осознание того, что поставленное на кон не соразмерно полученному, может ударить по голове обухом так, что забудешь, как дышать. Шайори выбрала, но она не знала, кого. Она совершила предательство, но не была уверена, что ей ещё было кого предавать. Она отчаянно желала чего-то, но никак не могла понять чего. Всё было вязко и изнуряюще неопределённо, и в болоте, в котором тонула девушка последний месяц, не было берегов, ориентиров, не было дна, было лишь набившее оскомину ощущение, что всё, что происходит вокруг, неправильно. Отец очень любил играть в го, и учил этому Шайори особенно длинными зимними вечерами. Шайори было скучно, но ей хотелось угодить императору, радующемуся каждый раз, когда его дочь делала удачные ходы. Узор из чёрно-белых камней перед глазами путался и сливался в один невыразительный странный орнамент, который детский ум не мог, хотя скорее не хотел разгадывать. Противостояние чёрного и белого представлялось тогда Шайори слишком сложным, однако теперь она вспоминала о затяжных играх в го с тягучей тоской на сердце. В игре было поле, с каждой стороны которого был игрок, на поле были фигуры, каждая из которых принадлежала одному цвету, который невозможно было спутать с другим. Сейчас Шайори не видела ни чёрного, ни белого, сейчас не было сторон, не было предсказуемой тактики. Шайори была фигурой на чужой доске, но даже не знала, какого она цвета, она просто потерялась в этой войне, как теряется сорванный стебель тростника, который бросили на поле среди прочих, еще не собранных. Шайори устало выдохнула. Голова полнилась инородным гулом и звенящей болью. Девушка тихо сползла по прохладной стенке колодца, и, опустившись на корточки, обхватила голову руками. Её город был разорён и попран ногами существ, не ведающих жалости, всё, что имело прежде значение, кануло в небытие, а Шайори не сумела даже должным образом оплакать былую жизнь. Не потому, что ей не дали, а потому что горе внутри будто застыло, не решаясь разлиться сокрушающими волнами по всему существу, скорбь была, но какая-то неполноценная, ненастоящая, отодвинутая на задний план. Даже сейчас Шайори не могла точно сказать, обуревают её собственные чувства или чужие, проникшие в её сознание через ту дверь, что скрывала за собой неизвестную темноту. Шайори помогла им. Она протянула руку помощи тем, кто пролил реки крови на земле её народа, и сделала это почти добровольно. Она желала, чтобы бессмысленное противостояние Тэнгу и Изанаги кончилось, чтобы на полях сражений перестали отдавать жизни люди, что попали в водоворот событий лишь потому, что в них нуждались безразличные боги. Шайори хотела мира, но не знала, мир ли она принесет, встав на сторону захватчиков. Её тревожили противоречия, но в душе не было ожидаемой боли, была глухая, почти ненавистная пустота. Шайори могла пропустить сквозь себя бурю чужих чувств, но не имела собственных, просто не ощущала внутри себя хоть чего-то, похожего на волнение души, а не ума. Пусто. А в пустоте нет ориентиров. Шайори уткнулась носом в колени. Наверное, она сейчас выглядела жалко, но ей сейчас до того не было дела. Мысли в голове роились и сталкивались друг с другом, складываясь в один-единственный вопрос. Что ей делать? — Я же говорил, — отозвался Инари, заставляя девушку поднять голову. Куницуками всё так же стоял в шаге от неё, без интереса всматриваясь в переливы закатного света. — Просто жить дальше. — после нескольких мгновений ступора Шайори подозрительно нахмурилась, но Инари в ответ лишь усмехнулся. — Да, твои мысли более бесхитростны, чем тебе кажется. Тебя не так уж и сложно понять. Забавно, ведь Шайори так не кажется. Она не могла понять саму себя, так почему же это удалось Инари? — Похоже, ты готов поделиться очередной мудростью древних, — пробормотала девушка, подперев лоб ладонью. — Только ни разу ещё твои советы не помогли. Наверное, для людей они не работают. Со стороны послышался тихий беззлобный смех, как будто бы колкость Шайори действительно позабавила ёкая. — Хочешь, чтобы я молчал? - осведомился он, старательно изображая вежливый тон. — Нет, я... нет. — Шайори закрыла лицо ладонями и впилась ногтями в виски. В голове было слишком много всего и слишком мало, говорить было тяжело, но невысказанные слова подступали к горлу горьким комом, разрывающим связки. Вопреки своему обыкновению Шайори не желала тишины, ей впервые невыносимо хотелось сказать что-то, излить хотя бы часть того, что отгородило её от этого мира и всех ощущений, что она должна была иметь, но не имела. Она хотела что-то сказать, но будто забыла, как говорить по-настоящему, не отталкивая, не щетинясь и не уклоняясь от правды. — Как... — пробормотала Шайори, старательно подбирая слова, которые могли бы выразить то, что она сама не до конца поняла. Она отняла ладони от лица, чтобы несколько раз неуверенно сжать и разжать пальцы. — Как понять, что я делаю все правильно? Шайори подняла глаза на куницуками. Инари бросил на неё в ответ взгляд сверху вниз, и его губы вновь сложились в усмешке, но непривычно мягкой. Шайори вдруг пришло в голову, что такая улыбка идёт ему гораздо больше. Мысль странная и смущающая,  но Шайори не могла отрицать, что куницуками на несколько мгновений показался ей на десяток лет моложе, будто не было у него за плечами столько веков, сколько человеческий разум и охватить был не в силах. — Никак, - пожал плечами Инари. — Чтобы узнать, верный ли ты выбрала путь, нужно пройти его до конца, а затем принять его последствия, какими бы они ни оказались. Пока ты стоишь на месте, ничего не изменится. — Я выбрала путь, — пробормотала Шайори, откидывая голову назад. Безбрежный простор вверху полыхал закатом, обещая вскоре накинуть на землю покойный покров теней. — А яснее не стало. — Нет, не выбрала. Ты мечешься на распутье, не решаясь пойти одной дорогой, и, пусть ты уже вытоптала глубокую колею, ты остаешься на месте, изводя саму себя бесконечными сомнениями. — Всем свойственны сомнения. — Сомнения отравляют разум, особенно тогда, когда ты теряешь над ними контроль. Всегда лучше сделать что-то и пожалеть, чем не сделать ничего. — Советы, которые не помогают, — хмуро напомнила Шайори, покосившись на Инари. — Уж прости, я делюсь тем опытом, что у меня есть, — хмыкнул кицунэ, ероша белые пряди, и без того пребывавшие в беспорядке. — Бессмертным проще, ведь они не сомневаются. К чему бы ни привёл их выбор, его последствия можно будет исправить. Ёкаи, ками — они не мучаются раздумьями, избирая путь, ведь за свою жизнь они могут исследовать их все. — Плохо себе представляю, каким образом у меня вышло бы жить как бессмертные, — пробормотала Шайори, впиваясь ногтями в свои ладони. — Ну, как люди у тебя точно не получается, — снова легко пожал плечами ёкай. Это верно. Пожалуй, у Шайори никогда не выходило жить так, как полагается обычным людям. Возможно она была просто для этого не предназначена. Девушка выпрямилась, складывая руки на груди и возвращая взгляд к беспокойным волнам травы, на которых тут и там покачивались кровавые венцы цветов. В детстве Шайори часто слышала предания о паучих лилиях — цветах горя, что приносили неудачу, стоило их коснуться. Красивые и чарующие, они напитывались духовным ядом, от которого не было спасения. В сказаниях и поэмах они были лишь горестными вестниками бед, печальными призраками, что бежали вперед неудачи обманчиво прекрасными предзнаменованиями. Наверное, Шайори в этом кровавом сиянии цвета была своей. Она, подобно паучьей лилии, лишь отравляла все вокруг, несла над собой стяг хаоса, что следовал за ней по пятам. Она не сделала счастливым никого, чьей жизни коснулась, из её рук валилось все, что бы в них ни вкладывали. Беда, в обличье человека — иначе и не скажешь. — У меня нет времени, чтобы пройти по каждому пути и выбрать тот, что мне подойдет больше, — тихо проговорила Шайори, переводя взгляд на Инари. — У тебя есть время, чтобы выбрать один и дойти до его конца, — так же тихо ответил ей ёкай, вглядываясь в её глаза. Дыхание непривычно перехватило. — Даже если тебе не понравится то, что тебя там ожидает. Закатное солнце наполнило воздух искрящимся золотом, а расстояние между лицами девушки и ёкая оказалось неожиданно небольшим. Шайори это не волновало. Она зачем-то засмотрелась в кровавый омут глаз, пронизанный сейчас мерцанием умирающего солнца. Шайори не помнила, в какой именно момент глаза, смотревшие  с извечным лукавым прищуром, перестали её пугать. В них не было ничего притягательного, но отчего-то каждый раз выныривать из них становилось всё сложней, сейчас — почти невозможно, ведь их не сковывал холод острой насмешки. Взгляд ёкая смягчился, черты вечно молодого лица — тоже. Занятно, ведь так, без заслона пошлой иронии, в этом лице можно было увидеть гораздо больше. С момента их первой встречи Инари говорил так много, а Шайори — так мало, и все же ёкай знал о ней в разы больше, чем она знала о нём. Его речи были долгими и пространными, он почти что пытался ей чем-то помочь, но Шайори ни разу по-настоящему не задумалась о том, чтобы последовать хотя бы одному его совету. Она не простила себя, она не простила сестер и мать, она так и не обрела смысл, ради которого можно было бы жить. Телом она оказалась на другом конце государства, но душой она осталась стоять на коленях у распахнутого окна своих поев, держа у рёбер острый хлад стали. Так кому же от этого стало лучше? Шайори попыталась вспомнить, когда последний раз она что-то по-настоящему чувствовала, не вполсилы, а всей душой, полной грудью, без оглядки на былое, и с удивлением обнаружила, что на ум приходили лишь дни после осады Идзе, когда жизнь шутя толкнула её за границу всего привычного и понятного, когда обстоятельства заставили оторваться от дома и преодолеть путь, о котором раньше Шайори и помыслить не могла. Как ни странно было это признавать, но проводником на этом пути во всех смыслах для девушки стал несносный кицунэ, который с удовольствием дергал Шайори за все струны души, до которых дотягивались его пальцы, а дотягивались они и до тех тёмных закоулков памяти, в которые Шайори сама не хотела забредать. Инари был ужасен и невыносим. Он не считался ни с её болью, ни с её слабостью, ни с её жалостью к себе и другим. Он заставлял её жгуче злиться, кричать, страшно бояться и воскрешать в себе тоску, которую она старательно хоронила в глубинах души долгие годы, он бесцеремонно вытолкал её из убежища, которое она находила в безразличии и долгом сне души. Шайори его за это почти ненавидела. Почти. Шайори все не отрывала взгляд от спокойных алых глаз, и кончики её пальцев внезапно закололо от взбудоражившей сознание шальной мысли. Нужно выбрать хоть какой-то путь и пройти по нему, не правда ли? Ей опостылело стоять на месте, ей невыносимо хотелось разорвать оковы души, на которые она сама себя обрекла. В омут с головой — глупо, наивно, неоправданно. Она себе этого никогда не простит, ну и пусть, ведь это будет лишь малой частью того, за что она и так корит себя всю жизнь. Первую секунду было очень страшно. Шайори испугалась, что в её глазах отразились все мысли, отразилось безрассудное, по сути своей дерзновенное намерение, но она уже успела себе поклясться, что не передумает. Рваный выдох невпопад слетел с губ, а колкая трава куда-то выскользнула из-под ног. Но это всё было лишь в первую секунду. Дальше было невыносимо долгое мгновение, сквозь которое девушка прошла, как сквозь вязкую дрёму на краю утра. Шайори пришлось привстать на пальцы ног, чтобы её глаза оказались на одном уровне с глазами Инари, в которых успела промелькнуть тень изумления. Коснуться губ бога огня оказалось ужасающе просто. Шайори сама не поняла, каким образом внутри вспыхнула непоколебимая уверенность, которой девушка не ощущала ни разу за всю свою жизнь. Уверенность эта странным образом мешалась с трепетом, но не тем, что заставлял задыхаться и плавиться от незримой агонии, а тем, что наполнял уши оглушительным биением сердца, пускал перед зажмуренными глазами яркие пятна, похожие на отблески янтарного заката, что низвергался с неба золотым ливнем. Шайори казалось, что она задержала дыхание и так не смогла вздохнуть. Пальцы Шайори сами собой впились в ткань её тёмных хакама, а сердце в груди с силой отмеряло долгие мгновения, больно ударяясь о рёбра. Шайори не умела целоваться. Ни разу в жизни ей не доводилось пережить то, о чем она тайком читала в книгах, что ей изредка таскала из города служанка за золотые монеты. В её силах было лишь прижаться губами к губам ёкая на несколько катастрофически долгих мгновений, чтобы сгореть в агонии собственного безрассудства и какого-то бессмысленного радостного страха, накатывавшего на неё сокрушительными морскими валами. Она не помнила как отстранилась, просто в какой-то момент перед её взором вновь предстало очерченное ласковыми янтарными лучами лицо ёкая. Минуло несколько натужных вдохов и выдохов, ошеломляющий раж, что закружил её мысли в безумном вихре, стих, и в голову холодным ядом проникло осознание. Ответа на поцелуй не было. Инари взирал на Шайори сверху вниз, и девушка не могла прочитать в этом взгляде ни единого чувства. Впервые лицо язвительного и неуёмного ёкая не выражало совсем ничего, лишь светлые брови чуть сдвинулись к переносице, указывая то ли на задумчивость, то ли на осуждение. Шайори только сейчас поняла, что с разбега прыгнула в пропасть, у которой нет дна, но все, что её поразило — это то, что ей не было страшно. Она знала, что стремительно падает, что ей никто не протянет руку, что она совершила ужаснейшую глупость, но в ней не было ни капли страха, хотя она и не могла объяснить почему. — Смело, — обронил наконец Инари. — Но не нужно было этого делать. — Почему? — вопросила Шайори, глядя прямо в глаза ёкаю. Вопреки ожиданиям, её голос не дрогнул. Инари поджал губы, будто размышляя над ответом. Подумать только, Шайори лишила дара речи наиболтливейшее существо из живущих, хотя сейчас желала противоположного действия. — Тебе это не нужно, — покачал головой Инари. В его глазах читалось предупреждение и едва заметный укор, залегший на дне алых глаз. — У меня есть выбор, если ты помнишь, — отозвалась Шайори, не изменяясь в лице. — Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать ничего. — Зачем тебе это? — Ты сказал найти смысл, — проговорила Шайори с большим напором, чем она ожидала от самой себя. — …Что ты делаешь?.. — донесся до неё голос, который она хотела сейчас меньше всего услышать. Слова матери едва ли могли сейчас ей помочь разобраться в хитросплетении собственного сознания, поэтому Шайори лишь отодвинула её голос подальше, в глубь разума. — Я рассчитывал, что ты будешь искать его где подальше, — тихо хохотнул ёкай, на мгновение отводя взгляд. — Ты не знаешь… — Да или нет? — оборвала его Шайори. Ёкай замолчал, и девушка второй раз за этот день увидела в его глазах проблеск изумления. Она не знала, откуда в ней нашелся этот запал, не знала, насколько его хватит, но ей отчего-то казалось, что единственным чувством, что не посетит её сегодня, было сожаление. — Не надо за меня решать. Ты можешь ответить только за самого себя. Между ними осталось молчание. В воздухе, прошитом янтарными нитями света, сошлись в немом поединке две пары глаз — алых и темно-карих. Шайори, казалось, не дышала. Она замерла, замедлилась в этом мгновении лишь потому, что её душа упивалась неведомым ранее чувством. Ей наконец-то не было страшно. Инари так же не отрывал взгляд от лица девушки, и в его глазах не осталось места ни упреку, ни удивлению, ни колкой язвительности, кровавый омут глаз напротив мерцал лишь стальным блеском предупреждения. — Будет больно, — тихо проговорил он. Шайори подступила ближе, так, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ёкаю в лицо. С её губ сорвался рваный выдох, а ладони сами собой сжались в кулаки от ощущения непривычной решимости. — Пусть будет хотя бы больно, — прошептала она. В этот раз Инари наклонился сам. Прикосновение его губ было терпким, как старое вино, как зимний закат, как беспокойный сон на исходе ночи. Оно не дарило исчерпывающей услады, но заставляло волну дрожи пробежать по спине, сжаться нутру в напряженный клубок, долго выдохнуть и зажмуриться от потока чувств, которые сердце Шайори не привыкло пропускать через себя. Ладони кицунэ скользнули по спине девушки, прижимая её к телу ёкая, и перед взором Шайори, вопреки прикрытым глазам, заплясали трескучие искры. Теплые неспешные касания, нарастающая внутри агония, шелест ветра в траве, невыносимая усталость — все смешалось в один испепеляющий вихрь, в центре которого оказалась Шайори. — …Сгоришь в нём, сгоришь в нём дотла, дура… Шайори едва услышала слова матери, ведь её голову наполнил шершавый шум пульсирующей крови. Ей не было дела до того, что происходит вокруг, пока ёкай держал её в объятиях, в которых она была готова перестать дышать. За сегодняшний день Шайори окончательно уверилась только в одной мысли — прежде она совершенно ничего не знала о поцелуях.