17 . yet sinn’d I not But in mistaking.

Девочек мы застаем в столовой. Друг на друга, они демонстративно не смотрят. Беки поливает цветы на подоконниках, а Кэрри по видимому спустилась сделать себе чашку кофе. Как ваша прогулка? — спрашивает Беки. Потрясающе, — откликается Бен, — я купил тебе букет в котором ненавижу каждый лепесток, держи. Ну а я сразу бросаюсь к Кэрри расказывать, что мы только что узнали. Под конец моего рассказа по щекам у нее текут слёзы. Как я могла? — всхлипывает она, — я ведь даже не дала ему возможности оправдаться, а теперь уже поздно у него там нет связи и он наверное никогда не простит, что я натворила?! Ровным счетом ничего непоправимого, — раздается вдруг голос Мэтью (много позже Беки выскажется однажды в том смысле, что из всех ее знакомых Мэтью, пожалуй, единственный кто может спокойно и с достоинством обнаружить перед окружающими тот факт что он оказывается до этого прятался за занавеской) — если ты признаешь, что я полностью оправдан, мы оба можем навсегда забыть эту историю. Кэрри смотрит на него будто увидела привидение. А потом бросается ему навстречу и он заключает ее в объятья. Вот и замечательно, — радуется за них Бен, — а теперь пойдёмте-ка отсюда, не будем им мешать.

***

После ужина я поднимаюсь по лестнице на чердак и оглядываюсь: Так и есть, окно на крышу не закрыто. Надеюсь он меня не прогонит. Мэтью сидит у самого края крыши и смотрит куда-то вдаль. Он не оборачивается на звук, когда я подпрыгиваю и тоже выбираюсь на крышу через раскрытое окно. Мне очень стыдно… — начинаю я — я должна была разобраться, а не судить вот так. Неужели ты правда могла такое обо мне подумать? — спрашивает Мэтью. Голос у него такой будто он вот вот заплачет: думаешь я стал бы… Нет, — заверяю его я, — понимаешь я будто не думала вообще. то есть не о том на что способен или не способен ты, я так злилась, что меня уже не хватало на то, чтоб мыслить критически или осознавать, что речь идет о тебе. Я просто злилась. Понимаешь, когда представляешь себе что кто-то может так обидеть Кэрри… Клянусь тебе, что никогда этого не сделаю — горячо заверяет он меня. Мэтью, ты прости меня пожалуйста, я правда не знаю как всерьёз могла такое про тебя вообразить, я ужасно виновата — говорю я. Ой, ладно, я понял уже, забыли — отмахивается он, — не хочу больше об этом, смени тему пожалуйста. Я пару секунд смотрю вдаль, прикидывая какие у меня есть варианты другой темы для беседы, а потом все- таки решаюсь и говорю по прежнему не глядя на него: я лесбиянка. Он молчит, кажется совсем не долго, но я всё равно успеваю здорово испугаться не вполне понятно чего, прежде чем он наконец реагирует: умеешь же ты менять тему, сестра моя. Я смеюсь. Мне так ужасно уютно от этих его слов, от этого невероятно нежного «сестра моя», которым он обращался ко мне когда-то давным- давно в детстве во время наших многочисленных игр по мотивам Рони и от того, что он явно удивлён, но это какое-то совершенно обычное и нормальное удивление, а я всегда как-то опасалась потенциально нелепой и неловкой реакции близких. А потом он обнимает меня за плечи и говорит неожиданно серьёзным голосом: Предвосхищая твой вопрос, нет, я никогда не догадывался. Но теперь когда думаю о том, что ты рассказала мне и, по-видимому, больше никому, не могу не строить предположений о том, что могло быть тому причиной и совсем по новому смотрю на события прошедшей недели. Сдаётся мне мои догадки верны, но мы можем это не обсуждать если не хочешь. Мне ужасно жаль. Если можно тебя как-то поддержать, то я здесь. И тут я позволяю себе расплакаться, совсем- совсем по детски и в соответствии со всеми клише о том как полагается рыдать у кого-то на груди. И я все ему рассказываю, а он молчит и только обнимает меня и мне почему-то становится легче.