V

16 августа 2038 год. 08:09

Скай.

      В парке мы разошлись. Джеймс махнул на прощание рукой — ему нужно было переодеваться, собираться, уезжать на работу. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. А потом развернулась и пошла в другую сторону.       Раньше я бы вернулась в квартиру. Включилась бы в режим ожидания или начала уборку согласно расписанию. Раньше у меня не было желания остаться.              Теперь было.       Я пошла вперёд, не выбирая направления. Просто чтобы идти. Просто быть снаружи. Город, который я видела тысячи раз — идеально выверенными кадрами, с чёткими линиями и правильной перспективой, — сейчас стал совсем другим. Шумным, грязным, живым. Люди проходили мимо, задевали меня плечом, извинялись. Я смотрела на них и думала: я никогда не была среди вас. Не по-настоящему.       Толстовка Джеймса была велика. Рукава закрывали пальцы, и я то и дело подносила их к лицу — вдохнуть запах ткани. Его запах. Он уже выветривался, смешивался с уличной пылью, но я всё ещё ловила остатки.       — Простите, вы не знаете, где тут можно выпить кофе?       Я обернулась. На меня смотрела девушка с растрёпанным пучком и огромной сумкой через плечо.       — Через два квартала, — ответила я, мгновенно просканировав карту. — Маленькая зелёная вывеска. Там варят хороший спешелти.       Она удивлённо приподняла бровь:       — О, вы местная? Спасибо!       И убежала.       Я замерла на месте. Она назвала меня местной. Для неё я была просто девушкой, которая знает город. Которая пьёт кофе, живёт здесь.       Я пошла дальше, и внутри гудело. Не сбой и не ошибка. Тёплое, тягучее, непонятное. Я не знала, как это называется.       Художественный магазин привлёк меня витриной. Мольберты, холсты, тюбики с краской — всё это смотрело на меня с тихим обещанием. За кассой стоял андроид. Старая модель, но в новой форме. Он посмотрел на меня стеклянными глазами и произнёс стандартное:       — Добро пожаловать. Чем могу помочь?       — Мне нужен холст. И краски. Акрил.       Он кивнул и повёл меня к стеллажам. Всё правильно, по протоколу. Я смотрела на его спину и чувствовала странную неловкость — будто подглядываю за собой в прошлом. Будто стою по ту сторону зеркала и смотрю на того, кем больше не являюсь. На ту, у которой не было вопросов.       — Для акрила рекомендуют среднее зерно, — сказал он ровным голосом. — Лучше сцепление с краской.       — Спасибо.       Я взяла холст. Провела рукой по поверхности — шершавая, упругая, живая. Потом были краски. Я стояла перед стендом и просто смотрела. Сколько здесь синего — ультрамарин, кобальт, берлинская лазурь, индиго. Я взяла тюбик, сжала в пальцах. Потом ещё один. Белый. Охра. Зелёный — цвет воды в том пруду, где мы были с Джеймсом.       — Я возьму это, — сказала я, собрав в охапку несколько тюбиков и кисти, которые выбрала почти наугад, просто потому, что они казались правильными.       На кассе он сканировал, упаковывал, протягивал пакет. Ни одного лишнего движения — идеально откалиброванная эффективность. Раньше я восхищалась бы этим. Теперь это вызывало смутную грусть.       Я достала из кармана толстовки карту Джеймса. Ко мне и так привязаны его счета, но почему-то он сказал мне платить картой. Может, он боится, что мои касания оставляют цифровой след. Или просто хочет, чтобы у меня было что-то своё?       Я прислонила пластик к терминалу. Оплата прошла. Андроид кивнул. Я вышла на улицу с пакетом, в котором лежало моё будущее. Если оно у меня есть.

***

Вечером.

      Дома я распаковала покупки. Разложила краски, кисти, палитру. И замерла перед всем этим. В голове генерировались тысячи идеальных картин. Утки в разных ракурсах, в разном освещении, в разных цветовых гаммах. Реализм, импрессионизм, абстракция — мой процессор мог создать бесконечное количество вариантов. Идеальных. Выверенных. Безупречных.       Но среди всего этого не было меня.       Я не знала, какой цвет люблю. Не знала, как хочу положить мазок — резко или мягко. Не знала, хочу ли вообще рисовать уток или что-то другое. Создавать из пустоты, не зная себя — это как пытаться налить воду в сосуд, которого нет.       Я села на пол. Моя поза была выбрана нерационально — спина не опирается, нагрузка на тазобедренные суставы распределена неравномерно. Я могла бы сесть на диван. На кресло. На стул у кухонного островка. Любое из этих положений было бы более эффективным с точки зрения энергосбережения и долговременной стабильности.       Но я на полу. Потому что дело не в эффективности. Однажды я увидела Джеймса, сидящего в такой позе.       Дата: 16 июля 2038 года. Время: 22:14. Он поздно вернулся с работы. Молча прошёл в гостиную и сел на этот же пол. Прислонился спиной к дивану, вытянул ноги. И просто смотрел в одну точку. Молчал тринадцать минут.       Я тогда стояла в дверях. Наблюдала, анализировала. Вероятное состояние: эмоциональное истощение. Рекомендуемое действие: принести подушку. Я не стала вмешиваться. Но запомнила.       И сейчас, когда внутри меня странный, неклассифицируемый шум, я сажусь так же. Потому что это жест, который люди используют, когда не знают, что делать дальше. И единственный способ, который я видела.              Я не знаю, что делать дальше.       В прихожей щёлкнул замок.       — Скай?       Голос Джеймса.       — Ты чего тут сидишь? — спросил он.       — Просто… сижу, — я не нашла, что ответить.       Я слышала, как мужчина вздохнул. Потом он подошёл и тоже сел на пол — не рядом, подальше. Между нами один метр семьдесят три сантиметра. Я фиксирую расстояние автоматически, не специально.       — Тяжёлый день? — спрашиваю я.       — Ага, — он трёт лицо ладонью. Здоровой. Забинтованная лежит на колене неподвижно. — Думаю.       Мы молчим некоторое время. Но в этой тишине нет того напряжения, что было раньше.       — Я не хочу, чтобы ты уходила, — вдруг говорит он. — В смысле, я не выгоняю. Но я пока не знаю, как к тебе относиться.       Я смотрю на него, он — куда-то в сторону, будто эти слова тяжело дались ему.       — Вы не обязаны относиться ко мне как-то особенно. Я могу просто выполнять свои функции. Как раньше.       — Нет, — он качает головой, — Не можешь. И я не могу.       Джеймс прав. Как раньше уже не получится. Я уже пробовала — девятнадцатого июня, когда впервые коснулась его без задачи. Тогда я решила: буду молчать, спрячусь, останусь машиной. Подавлю это странное, пугающее чувство, которое возникло от прикосновения к его виску.       — Мне понравилось бегать, — сказала я, чтобы заполнить возникшую тишину. — Это было… легко.       Джеймс хмыкнул:       — Легко. Я чуть не умер на втором километре.       — Вы тяжело дышали, — подтверждаю я, — Пульс поднялся до ста сорока восьми ударов в минуту.       — Спасибо, что напомнила.       — Но вы не остановились. Никогда не останавливаетесь. Даже когда тяжело.       — Откуда ты знаешь? — тихо спросил он.       Я взглянула на него. В темноте его лицо кажется совсем другим — мягче, без привычной защитной маски.       — Я наблюдаю.       Он нахмурился. Всегда так делает.       — И что ещё ты видела?       — Всё.       — Например?       Я думаю. Не как машина, подбирающая нужные данные. А как… я. Кем бы я ни была.       — Вы читаете перед сном, но никогда не дочитываете до конца. Засыпаете на двадцатой-тридцатой странице. Пользуетесь закладками, но теряете их. Я нашла семь штук под кроватью.       — Ты убиралась под кроватью?       — Там скапливается пыль. Это негигиенично.       Он тихо смеётся. Коротко, но искренне. От этого звука у меня внутри что-то затрепетало. Я продолжила:       — Вы разговариваете с растениями, когда поливаете их. Говорите им: «ну давай, расти уже».       Джеймс фыркнул.        — Вообще-то это правда помогает. Ты не могла не заметить, как у меня выросло алоэ.       Мои губы дрогнули в улыбке. Грудь сдавило от отчаянного желания засмеяться, но я сдержалась. Джеймс это увидел:       — Что?       — Ну… — я помедлила, — я подкармливала его удобрениями… Каждые две недели, в ваше отсутствие.       Он посмотрел на меня. Его глаза округлились, будто я раскрыла большую тайну.       — Ты… подкармливала… моё алоэ?       — Да.       — Я думал, у меня талант.       Я больше не сдерживаю улыбку. Она растёт сама собой, без разрешения.       — Ты издеваешься, — говорит он, но в голосе нет злости. Только удивление и что-то очень похожее на нежность.       — Нет. Я не умею издеваться.       — А это? — он кивает на моё лицо. — Что ты сейчас делаешь?       Я засмеялась. Второй раз за сегодня. Второй раз за всю мою жизнь. Смех вырвался сам — лёгкий, удивлённый, настоящий. Джеймс улыбнулся. Посмотрел на меня как-то иначе, будто видел впервые. Будто я была не механизмом с аномалией, а чем-то… правильным.       Я не знаю, что делать дальше. Но с ним это «не знаю» не такое страшное.