VIII

      27 августа 2038 год. 14:15.

Офис Aegis Dynamics.

      Лос-Анджелес плавится под солнцем за стеклом конференц-зала. Здесь — стерильная прохлада, от которой к концу совещания начинает ломить виски.       Двенадцать человек собрались для обсуждения таймингов выступления. Потом будут говорить про рассадку, потом — про меню. Снова вспомнят про тайминг, потому что кто-то заметит нестыковку. Каждый раз одно и то же.       — Тербо, у тебя девять минут после Логана, — Марк, наш пиарщик, смотрит на меня поверх очков. — У тебя всё готово?       — Ага.       Марк кивает и возвращается к планшету. Я смотрю на папку в своих руках. Речь не готова. Совсем. Открытие, пара тезисов про человеческий фактор, заключение — вот и весь план. Обычно я пишу выступления сильно заранее, репетирую, выверяю каждую фразу. Сейчас… мысли совсем о другом.       О ней.       Это неправильно. Я сижу на совещании, где решается, как подать компанию, но думаю о том, какой гель она купила вчера. Миндаль или кедр? И почему меня это вообще волнует? Раньше я не замечал, чем пахнет мой собственный дом. Скай меняет запахи как перчатки и каждый раз спрашивает: «Этот лучше?» А я киваю как дурак, и мне действительно не всё равно.       Она покупает подушки. Пледы. Полотенца — мягкие, вместо тех жёстких, которыми я пользовался годами. Я не просил — она просто решила, что так лучше. И ведь не поспоришь — действительно лучше. Но дело не в полотенцах, а в том, что она по капле просачивается в мою жизнь, и я не могу понять: когда перестал этому сопротивляться? Когда перестал воспринимать её как машину, гостя, временное неудобство? Когда её присутствие перестало быть фоном и стало необходимостью? Я не знаю, что с этим делать.       Или просто боюсь себе признаться. Она раскапывает во мне то, что зарыто глубоко под слоями работы, цинизма и одиночества. То, о чём сам уже забыл.

***

Вчера. 22:59.

      Я редактировал черновик будущего выступления, расположившись на кухонном островке с ноутбуком, и краем уха слушал шум воды из ванной.       Очередная из новых привычек Скай. Сначала я не придавал значения — ну, ходит в душ и ладно. Ей не нужно, но если нравится, то пожалуйста. Потом заметил, что она стала задерживаться там дольше. Пятнадцать минут. Двадцать. Полчаса. Вода льётся, потом стихает, потом снова набирает силу. Что она там делает? Размышляет? Пытается понять, что такого особенного в том, что люди делают каждый день?       Когда шум прекратился, я уставился в ноутбук, делая вид, что печатаю. Через пару минут дверь ванной открылась, и по коридору зашлёпали босые ноги. Лёгкие, быстрые шаги, как у кошки.       Скай зашла на кухню в махровом халате, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам. Комната наполнилась сладким, тёплым, чуть терпким запахом. Я поднял глаза.       — Что это?       — Фисташка, — ответила она с гордостью. — Нравится?       — Нормально.       Скай улыбнулась. Она перестала ждать от меня оценок и просто приняла, что я такой — скупой на эмоции, вечно уставший, не умеющий говорить красиво. И моё «нормально» её устраивало.       Она села напротив, обхватила ладонями мою кружку с кофе. Не пила — просто грела руки. Смотрела в окно, на ночные огни города, и молчала.       Я вернулся к работе, но текст не шёл. Строчки расплывались, потому что я чувствовал сладкий запах геля в воздухе. Потому что тишина в комнате была не пустой, а наполненной её присутствием.       Ненавидел, когда кто-то сидит рядом, пока я работаю. Любое присутствие отвлекало, раздражало, выбивало из колеи.       В целом, я сейчас тоже отвлекаюсь. Но почему-то это не бесит.       — Может, перерыв? — спросила Скай, заметив, что я бездумно пялюсь в одну точку.       — Может, — я потёр переносицу и откинулся на спинку стула. — Всё равно толку ноль.       Она молчала, рассматривая рисунок на кружке, который давно уже стёрся. Задумчиво водила по нему подушечкой пальца, пока не решилась сказать:              — Я нашла шахматы недавно. Может, сыграем?       Предложение прозвучало неожиданно. Время позднее, работать не выходит. В таком случае раньше Скай рекомендовала мне травяной чай, напоминала о режиме сна. А сейчас предлагает партию, в которой у меня нет ни единого шанса.       — Ты будешь поддаваться? — уточнил я.       — Нет.       — Тогда неси.       Мы перебрались в гостиную, заняв журнальный столик. Скай устроилась в кресле напротив меня, положила ногу на ногу — просто села, как удобно. Белый махровый халат чуть разошёлся, открывая колени. Она не обратила на это внимания, я постарался тоже. Уставился в шахматную доску, расставлял фигуры и считал про себя: король, ферзь, ладья, слон, конь, пешки. Снова. И снова. Лишь бы не смотреть.       — Ты что-то ищешь? — спросила она.       — Нет. Всё на месте.       Скай протянула палец к коню без уха, с благоговением провела по деревянной гриве, будто это не просто фигура, а нечто большее.       — Красивые.       — Им много лет. Даже не помню, когда забрал из родительского дома.       Скай посмотрела на меня, потом снова на фигуры.       — Это… от отца?       — Нет, — я покачал головой. — От мамы. Она ещё школьницей играла. Участвовала в турнирах.       — Карен? — удивилась она. — Она играла в шахматы?       — Ага. Говорила, что это место, где женщина может быть сильнее мужчины, и это никого не бесит.       — Она права.       — Она вообще часто бывает права.       Скай кивнула, поставила коня на место. Сделала первый ход — пешка на e4. Классика. Я ответил почти не глядя — с5. Сицилианская защита. Она знает. Конечно, знает.       — Ты всегда так играешь? — спросила она.       — Как?       — Агрессивно. Сразу в центр.       — А ты как думаешь?       — Я думаю, что ты не любишь ждать, — она сделала следующий ход — конь на f3. — Любишь контролировать. Захватывать пространство, чтобы противнику было тесно.       Я не ответил. Смотрел на доску, но думал о другом. О том, что в последнее время контроль ускользает — вместе с этим проклятым халатом, который съезжает с её колена каждый раз, когда Скай меняет позу.       — Ты анализируешь мою стратегию, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я думал, ты не будешь просчитывать.       — Я не просчитываю. Просто смотрю, — улыбнулась она, как-то особенно мягко и хитро одновременно.       Я передвинул слона на c4. Атакующая позиция. Она права — я не люблю ждать.       Дальше было упражнение в мазохизме. Скай играла не как машина, а как человек, любящий эту игру. Наклоняла голову, обдумывая ходы, проводила пальцами по подбородку, когда просчитывала варианты. И улыбалась. Каждый раз, когда видела, что может съесть мою фигуру, на её губах появлялась эта улыбка — довольная, чуть хищная, совершенно женская.       Она наслаждалась не своей будущей победой, а процессом. Тем, как я ведусь на её ловушки, как мои фигуры исчезают с доски одна за другой.       Я смотрел на неё. На то, как халат сползает с плеча, открывая ключицу. На ноги — эти чёртовы ноги, которые она так и не прикрыла, гладкие и бледные в свете торшера.       И это сводило с ума. Потому что она не пыталась быть сексуальной — она просто была. А я сидел и смотрел на неё как мальчишка, забыв про шахматы, про работу, про всё на свете.       Что со мной происходит?       Про себя думал, что при других обстоятельствах я бы уже давно взял всё в свои руки. Не спрашивал и не ждал, не мучился этой дурацкой неловкостью. Просто сделал бы то, что хотел. При других обстоятельствах пересадил бы её к себе на колени и показал, что значит «контролировать пространство».       При других обстоятельствах взял бы то, что хочу. Потому что я так всегда делал. Потому что она сидит напротив в мягком халате, пахнет фисташками, смотрит на меня с этим спокойным интересом и даже не представляет, как сильно я хочу стереть это спокойствие с её лица.       Но это не другие обстоятельства. Это — мы. Она — андроид, я — человек, который пять лет доказывал, что такие, как она, не должны заменять людей. А теперь сижу и хочу её так, что в висках стучит. И не могу ничего сделать. Потому что если я сделаю шаг — обратной дороги не будет. Для нас обоих.       — Мат, — сказала она тихо.       Я опустил глаза на доску. Чёрный король в ловушке. Красиво, чёрт возьми.       — Хорошая игра, — улыбнулась Скай. Она не любит быть «совершенной машиной», но выигрывать ей явно понравилось. — Ещё одну?       — Давай, — сказал я. Голос сел.       Она выиграла у меня шесть раз подряд. На седьмой почти удалось дотянуть до эндшпиля, но она всё равно поставила мат. Когда я сдался, она улыбнулась и сказала: «Ты стал лучше».

***

      Совещание закончилось, и я вышел из зала, прошёл мимо ресепшена, не глядя на секретаршу, миновал лифты и толкнул дверь на лестницу. Двадцать два этажа вниз пешком — идиотизм, но лифт сейчас был бы хуже.       На парковке сел в машину, завёл двигатель и просто замер. Смотрел на приборную панель, на мигающий индикатор незакрытой двери, на собственные руки, лежащие на руле. И думал о том, как так вышло, что моя жизнь перестала мне принадлежать.       Раньше всё было просто: работа, дом, спортзал три раза в неделю. Иногда — бар с коллегами, иногда — женщины (я же не совсем святоша). Никаких сюрпризов.       Теперь в этой схеме появилась переменная, которую нельзя просчитать. Она просто есть и всё рушит.       Я выехал с паркинга, без цели — просто чтобы не сидеть в офисе и не притворяться, что работаю. Сердце колотилось как ненормальное, и я понятия не имею, что с этим делать.       Город за окном тянулся бесконечной чередой витрин, светофоров, чужих лиц за стёклами встречных машин. Мысли сворачивали в тупик, возвращались к одному и тому же, и каждый раз я упирался в стену, которую не мог ни обойти, ни пробить. В итоге просто сдался.       Я остановился у какого-то торгового центра, даже не глядя, куда заехал. Заглушил двигатель, откинулся на сиденье и достал телефон. Набрал Тома. Да, сам удивлён.       — Джим? — прозвучал удивлённый голос брата. Мы не так часто разговаривали по телефону.       — Привет. Не занят?       — Я на работе, но пять минут у меня есть.       Пауза. Я слышал, как в трубке шумит больничный коридор — голоса, шаги, объявления.       — Ты чего звонишь? — спросил он. — Просто так?       — Просто так. Дай, думаю, узнаю, как вы.       — Ага, — он не поверил. — Джим, что случилось?       Я вздохнул, жалея, что вообще позвонил. Мне радостно слышать брата, но я не знаю, как описать всё то, что переживаю сейчас.       — Помнишь, ты спрашивал про подругу, которая у меня остановилась?       — Скай? Ещё бы.       — Она… — я запнулся. — Сложно всё.       Том молча ждал. Как это сказать? Мне тридцать четыре, моя «подруга» — андроид, и после шахмат с ней я остывал под ледяной водой, потому что иначе не мог заснуть? Проще сразу сдаться в дурку.       — Она не такая, как все, — сказал я наконец. — И я не знаю, что с этим делать. Раньше было чёткое деление: правильно — неправильно, можно — нельзя, моё — чужое.       — А теперь?       — А теперь я смотрю на неё и не вижу границ.       Я слышал, как Том отошёл от шумного коридора — шаги, потом тишина. Наверное, в ординаторскую зашёл, прикрыл дверь.       — Слушай, я, может, не самый лучший советчик. У самого жизнь — сплошной экзистенциальный кризис последние полгода. Но если есть кто-то, кто заставляет тебя сомневаться в том, что ты считал незыблемым… Это, наверное, не просто так.       — Думаешь? — спросил я, хотя ответ уже не имел значения. Слова Тома просто легли поверх того, что и так знал, но боялся признать.       — Не знаю. Но когда я встретил Бекку, у меня тоже всё внутри перевернулось. И сначала я думал, что это катастрофа. А потом понял — это лучшее, что со мной случалось.       Я молчал, смотрел на потолок машины, на трещинку в пластике, которую никогда раньше не замечал. Всё это время думал, что проблема в Скай. В том, кто она. А теперь вдруг понял: проблема во мне. Я слишком долго жил в мире, где всё разложено по полочкам. Где нет места тому, что нельзя назвать, измерить, вписать в привычную схему.       — Джим, — Том прервал затянувшуюся паузу. — Ты там?       — Да. Здесь я.       — И что ты собираешься делать?       Я хмыкнул. Хороший вопрос.       — Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, для начала перестать врать себе.       — Это уже прогресс, — в голосе Тома послышалась мягкая усмешка. — Спасибо, что позвонил.       — Ага, — я потёр лицо свободной рукой. — Ты тоже… береги себя.       Мы попрощались, и я некоторое время просто смотрел на потухший экран телефона. В голове — долгожданная пустота. Я по-прежнему не знал, что буду делать. Не знал, скажу ли ей что-нибудь сегодня или снова сделаю вид, что ничего не происходит. Но впервые за долгое время мне не хотелось знать ответы заранее. Может, это и есть начало.