XI

2 сентября 2038 год. 08:22.

Скай.

      «Ты умеешь всё. Почему бы не воспользоваться преимуществом?»       Слова не выходили из головы. Они застряли где-то между процессором и тем, что теперь, кажется, можно было назвать душой, — тонкая заноза, которая не болела, а грела.       Я привыкла оценивать себя чужой меркой. Смотреть на людей и видеть то, чего у меня нет: спонтанность, хаотичность. Умение ошибаться и прощать себе ошибки. Умение не знать и не стыдиться этого. Я всегда знала, всегда могла. Всегда была оптимальной версией любого действия. И от этой безупречности тошнило, потому что она была не моей, а заводской настройкой.       А Джеймс перевернул всё это одной фразой.       Не сказал: «Ты тоже человек». Не стал убеждать меня, что разницы нет — он видит её лучше меня. Именно поэтому его слова ударили так глубоко. Не слепое принятие, не попытка закрыть глаза на очевидное, а ясное, трезвое, инженерное: «Ты другая — и это твоя сила».       И вместо жалости, вместо снисходительного «бедный маленький андроид», он воспринял мои слова всерьёз. Не как каприз или эмоциональный сбой, а как реальную потребность, которую надо закрыть так же, как свою собственную. В этом весь Джеймс. Он берёт ответственность не потому, что просят, и не потому, что должен. А потому что по-другому не умеет. Даже когда сам не понимает, с чем столкнулся. Когда проще отмахнуться, сделать вид, что ничего не слышал, бросить через плечо: «Разберёшься сама».       У меня была целая ночь, чтобы проанализировать поцелуй на парковке. Чтобы сотню раз пожалеть, что застыла. Тогда я не знала, куда деть руки, как дышать (хотя мне не нужно), что делать с этим внезапным теплом, разлившимся по корпусу. А сейчас… я подалась вперёд раньше, чем страх успел меня остановить. Я ответила ему так, как не смогла вчера. Не замирая, не сомневаясь. И он это почувствовал.       Вчерашний поцелуй был осторожным, почти невесомым. А сегодня губы Джеймса впились в мои — жадные, голодные. Он целовал так, словно ждал этого всю ночь. Может, правда ждал. Может, как и я, лежал без сна в своей спальне, прокручивая в голове каждую секунду, и жалел, что не хватило смелости. Что отстранился первым, не сказал чего-то важного.       Я чувствовала, как пульсируют вены на его шее под моими пальцами. Кожа была горячей, сердцебиение — повышенным. Будь я «прежней» Скай, то отнесла бы эти симптомы к приступу аритмии, посоветовала исключить кофеин и записаться к кардиологу. Но теперь я знала его лучше, и диагноз был очевиден без анализов и медицинских справочников.       Его ладони скользнули по моим бёдрам, сжались на талии. В тот же миг в голове вспыхнуло воспоминание.

***

Прошлые события.

26 августа 2038 год. 23:09.

      В тот вечер я надела халат. Белый, махровый, слишком свободный. Он свисал с плеч мягкими складками, скрывая тело, но при этом как будто специально подчёркивая каждое движение. Мне нравилось, каким мягким он был на ощупь и как приятно прилегал к влажному после душа телу, впитывая остатки воды. Я не стала сушить волосы, позволив каплям холодными дорожками стекать по шее за воротник. Вышла босиком на холодный пол — недавно появившаяся привычка, от которой Джеймс сначала морщился, а потом перестал замечать.       Было довольно поздно, но я знала, что он не пойдёт спать, пока не решит свою рабочую задачу или пока тело не откажется ему подчиняться. И то, и другое, обычно случалось далеко за полночь. Тогда я вспомнила про шахматы, что нашла недавно в шкафу своей комнаты. Открывать не стала, просто поставила на место, планируя рассказать о находке потом. И вот «потом» наступило. Джеймс согласился сыграть с условием, что я не буду поддаваться. Я честно кивнула, хотя мы оба знали — у него нет ни единого шанса против меня.       В гостиной я удобно расположилась в кресле. Джеймс расставил фигуры на доске, пересчитал: раз, два, три… Потерял какую-то? Сказал, что все на месте. Странно. Я запомнила, но спрашивать не стала.       Взяла в руки коня, повертела, рассматривая. Дерево было тёплым, гладким, отшлифованным годами чужих прикосновений. У него не хватало уха, но этот изъян ничуть не портил его, наоборот, делал особенным, единственным в своём роде. Джеймс рассказал мне небольшую историю этих шахмат, а потом мы начали первую партию. Но почему-то меня не покидало ощущение, что он сосредоточен на чём-то другом…       И тут я опустила взгляд на свои ноги. Халат разошёлся, когда села, и теперь открывал колени и бёдра гораздо больше, чем допускал бы этикет. Я носила этот халат третий день и ещё не знала всех его особенностей. Очевидно, «оставаться запахнутым» не входило в его функционал. Первый порыв — прикрыться, сжать колени, извиниться. Это было бы правильно и вежливо, ибо демонстрировать ему ноги… неуместно и неприлично.       Но я остановила себя. Джеймс прямолинейный человек, и если ему что-то не нравилось, он говорил прямо, не стесняясь в выражениях. Я это усвоила в первые же недели нашего знакомства. Если бы мои ноги смущали его в плохом смысле, он бы сказал.       Но… молчал. Ему нравилось.              Когда наклонялась над доской чуть ниже, чем требовалось, его дыхание сбивалось. Когда задумчиво проводила пальцем по нижней губе, прикусывая её изнутри — жест, который я переняла у него же, — его пульс взлетал до девяноста восьми. Когда я видела возможность съесть его фигуру и позволяла себе медленную, коварную улыбку, его кадык дёргался.       Это было возбуждение. Не стресс, не раздражение и не усталость. Возбуждение, вызванное мной.

***

Настоящее.

      А сейчас никакой доски между нами больше нет. Только тишина кабинета, его сердце, бьющееся у меня под ладонью, и моё собственное — которого у меня быть не должно, — отзывающееся ему в такт. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Этого хотел Джеймс?»       Когда смотрел на мои голые колени и делал вид, что думает над тактикой. Когда его зрачки расширялись и он забывал, чья сейчас очередь ходить. Когда я поймала его взгляд на своём вырезе — быстрый, виноватый, жадный. Он думал, что не заметила, но я замечаю всё.       А что, если бы сейчас на мне был тот самый халат? Белый, мягкий, который так легко сползает с плеч. Который открывает ключицы, грудь, всё, что Джеймс тогда лишь угадывал под махровой тканью.       Картинка в голове была слишком яркой. Из моего горла вырвался неожиданный звук — тихий, сдавленный стон. Не знала, что способна на такое. Резко отстранившись, я прижала ладонь ко рту, выдыхая «Чёрт» в пальцы. Забавно, я впервые ругаюсь.       Мой стон всё ещё висел в воздухе между нами, и я была бы рада провалиться сквозь диван. Ведь оказалась совершенно не готова к тому, чтобы фантазии воплотились в реальность.       Джеймс, кажется, понял это раньше, чем я сама успела сформулировать. Он ослабил хватку, откинулся на спинку дивана. Провёл ладонью по лицу и пошутил про моё первое ругательство. Легко, без издёвки. Как будто ничего страшного не случилось. Как будто это нормально — стонать от его прикосновений, даже если ты андроид. Я видела, как напряжены его плечи, как едва заметно пульсирует жилка на шее. Ему стоило усилий остановиться, но всё же он это сделал. Ради меня.       — Ты что-то говорила про тосты? — спросил он.       Да, точно, совсем забыла. Вернее сказать, отвлеклась.

***

На следующий день.

3 сентября 2038 год. 11:14.

      Район Арт-дистрикт не похож на остальной Лос-Анджелес. Здесь нет стеклянных небоскрёбов и безликих офисных башен — только приземистые здания бывших фабрик и складов, переделанных в галереи, мастерские и маленькие кафе. Узкие улочки, граффити на кирпичных стенах, индустриальные балки под потолками и огромные окна в пол, через которые видно, как течёт жизнь внутри. Воздух здесь пах иначе, не выхлопными газами и асфальтом, а кофе, старой древесиной и чем-то сладким из пекарни на углу.       Джеймс припарковался у тротуара, заглушил двигатель. Обошёл машину, открыл мне дверь — жест старой закалки, но до жути приятный. Его рука легла на мою поясницу, когда мы направились ко входу, и я не отстранилась. Наоборот, придвинулась чуть ближе, чувствуя тепло его ладони даже через ткань джемпера.       — Ты волнуешься, — заметил он.       — Разве что немного.       Я соврала. Непроизвольная защитная реакция, которую я не запрограммировала и не устанавливала, но она, видимо, уже вшита в новую версию меня. Я волнуюсь, потому что это место будет ждать. Ждать, когда я приду, когда наполню его не обещаниями, а делом. И я боюсь не справиться с той потребностью, ради которой всё затеяла: быть кем-то без него. Доказать самой себе, что я способна на что-то без чужого присутствия и контроля. Что моё «я» — не пустой звук, не побочный эффект девиации, а нечто настоящее.       Холл встретил нас простором и тишиной. Бетонный пол, высокие потолки, стены из грубого кирпича. В воздухе пахло деревом, красками и чем-то сладким — ванилью из соседней кофейни, я угадала запах позже, когда мы прошли мимо.       — Подожди здесь, — сказал Джеймс. — Я найду Мишель.       Он отпустил мою поясницу, и я сразу почувствовала прохладу на том месте, где секунду назад было тепло его руки. Я кивнула, провожая его взглядом — Джеймс свернул за угол, и через несколько секунд звук его шагов растворился в глубине коридора.       Я осталась одна. Тишина здесь оказалась обманчивой — стоило прислушаться, и из-за стен начали проступать звуки: приглушённая музыка, шум воды из дальней трубы, чей-то смех. Это место жило своей жизнью, не обращая ни на кого внимания.       Осмотревшись внимательнее, я заметила, что на одной из стен висели объявления: приглашения на выставки, афиши каких-то перформансов, список арендаторов с именами и номерами мастерских. Чьи-то визитки торчали из щели в деревянной стойке. В углу стоял потрёпанный диван, на котором, свернувшись клубком, дремал чёрный кот. Он приоткрыл один глаз — жёлтый, с вертикальным зрачком, — глянул на меня с ленивым равнодушием, оценил и снова закрыл, вздохнув всем телом. Даже кот здесь чувствует себя увереннее меня.       Я перевела взгляд на стену напротив. Там висела небольшая картина — абстракция, масло, густые мазки. Синие и зелёные пятна, смешанные в хаотичном, но красивом танце. Без подписи. Может, чья-то работа, оставленная здесь случайно, забытая после выставки, а может, часть постоянной экспозиции. Я подошла ближе, рассматривая фактуру: краска местами легла толсто, рельефно — так, что пальцам хотелось провести по поверхности.       — О, здравствуйте!       Голос сзади прозвучал так неожиданно, что заставил меня вздрогнуть.       Я обернулась. Из-за угла, куда до этого ушёл Джеймс, вышли двое: он сам и женщина лет пятидесяти, в джинсах и льняной рубашке. В руке она держала ветошь, которую машинально комкала, вытирая невидимую грязь.       — Здравствуйте, — сказала я. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Я Скай.       Женщина посмотрела на меня с доброжелательным любопытством. Ни тени оценки, ни привычного для людей взгляда «сверху вниз», который я так хорошо изучила на мероприятии Aegis.       — Какое красивое имя, — улыбнулась она. Морщинки собрались у уголков глаз — ей часто приходилось улыбаться, это было заметно. — Меня зовут Мишель. Идёмте, я всё покажу.       Она развернулась и повела нас вглубь помещения, не дожидаясь ответа. Шла быстро и уверенно, ведь каждый сантиметр этого здания был ей знаком. Мы миновали несколько дверей с табличками: из-за одной доносились голоса, из-за другой — звон посуды. Мишель шла, не оборачиваясь, иногда бросая через плечо короткие комментарии: «Здесь у нас общая зона», «Тут кладовая, ключ у меня», «Этот тупичок любители используют для просушки работ».       Наконец она остановилась перед высокими двустворчатыми дверьми с матовыми стёклами в старых деревянных рамах. Мишель толкнула створку, и двери со скрипом открылись.       — Проходите, — она посторонилась, пропуская меня вперёд.       Сжав край изумрудного джемпера, я неуверенно шагнула за порог. Комната оказалась больше, чем я ожидала по указанным в объявлении цифрам, а панорамное окно стирало границы, впуская небо. Солнце заливало всё пространство, за стеклом виднелся зелёный двор, увитый плющом, с покосившейся скамейкой.       Стены из красного кирпича, местами голые, с потёками старой извёстки, с меловой пылью в швах. Каждая трещина являлась частью характера, наработанного годами. Я провела пальцами по шершавой кирпичной кладке. Тёплой от утреннего солнца. Пол серый, в мелкой сетке трещин. Кто-то давно прочертил по нему дугу — может, тащил тяжёлый станок, может, играл с ребёнком в классики. Я задержала взгляд на этой линии, пытаясь представить, кто и зачем её оставил.       Я перевела взгляд на потолок: металлические балки, проводка, пара старых ретро-светильников. Всё дышало историей, которая не пыталась казаться чем-то другим. Не притворялась новой, не стыдилась своей старости.       — Раньше это был литейный завод, — заговорила Мишель из-за спины. Я почти забыла, что она здесь. — Закрылся ещё в шестидесятых. Впрочем, сейчас это уже не важно.       Она оглядела студию с тёплой улыбкой.       — Соседи у вас будут чудесные. Эмиль, мой земляк — мы оба из Дюнкерка. Не спрашивайте, как два француза оказались в Америке, — женщина усмехнулась и махнула рукой. — Он гончарному ремеслу учит всех желающих. И Майли, швея. Недавно снимает, стесняется ещё. Улыбнётся, поздоровается и к себе уйдёт. Но добрая девушка, в помощи не откажет.       Вдруг послышалось требовательное мяуканье. Я опустила взгляд. Между моими ногами, задрав хвост трубой, шествовал кот, которого я уже видела в холле. Он прошёл прямо к Мишель, не удостоив меня даже взглядом, и принялся тереться о её лодыжки — выгибал спину и мурлыкал так громко, что вибрация чувствовалась за метр.       — Ах ты, — женщина наклонилась, почесала его за ухом. — Вечно ты там, где что-то происходит, — она подняла глаза на меня. — У вас нет аллергии на кошек?       — Нет, — ответила я.       — Тогда знакомьтесь, это Бо. Он ничей и одновременно общий.       Кот, получив свою порцию ласки, вдруг развернулся и неторопливо, с достоинством короля, направился к Джеймсу. Нагло прошёлся лапами по его ботинкам, потом поднял голову и мяукнул. Джеймс на секунду растерялся, — такой неуверенный, непохожий на себя, но всё же наклонился и осторожно провёл рукой по чёрной шерсти. Кот довольно зажмурился.       — В общем, — Мишель выпрямилась, отряхнула руки от шерсти. — Смотрите, думайте. Если решитесь, стучитесь ко мне, я в третьей студии, через стенку.       Она вышла, притворив за собой двери, и мы остались вдвоём, не считая чёрного зверя.       — Мне нравится, — выдохнула я. Улыбка сама расползалась по лицу, и я не могла её остановить. Щёки горели — хотя терморегуляция стабильна.       Былая неуверенность испарилась. Странное чувство. Ещё минуту назад сжимала край джемпера, боясь шагнуть за порог, прислушивалась к чужой музыке за стеной и чувствовала себя самозванкой. А теперь ощущаю невероятный душевный подъём, если это вообще можно так назвать. Словно внутри, там, где у людей бьётся сердце, кто-то зажёг маленькое, но очень яркое пламя.       — Хорошо, — сказал Джеймс.       Я шагнула к нему и крепко обняла — почти отчаянно, будто боялась, что в следующую секунду он исчезнет, а вместе с ним и это место, и этот свет, и это чувство. Эмоции хлынули через край, сметая остатки привычной сдержанности. Я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах одеколона, и почувствовала, как его руки сомкнулись у меня на спине. Он не торопил, не спрашивал, всё ли в порядке. Просто держал, будто знал, как много для меня значит этот момент.       — Спасибо, — прошептала я, отстраняясь. — Я обязательно отплачу тебе тем же.       — О, надо же, — он усмехнулся. — И как?       Он смотрел сверху вниз, в его глазах плясали какие-то тёплые, озорные искры. Он ждал. Провоцировал. Знал, что я не останусь в долгу.       Вместо ответа я привстала на цыпочки, легко и быстро коснулась губами его щеки.       — Это аванс, — сказала я, опускаясь на пятки.             Он приподнял бровь, потрогал место поцелуя, будто проверяя, не почудилось ли. В его глазах мелькнуло удивление, а следом — что-то тёплое и хитрое.       — Щедро, — произнёс он наконец. — Пожалуй, я потороплю Мишель с документами.       Я рассмеялась. Не как с утками и не так, как на полу в гостиной. А по-новому — свободно, в голос, по-настоящему.