Глава 10. Пороки принца Эймонда.

Следующим утром в столицу доставили голову лорда Стонтона. Её водрузили над Старыми воротами, чтобы каждый в народе знал, что делают с предателями. Но больше жителей Королевской гавани устрашила не голова лорда, а голова Мелейс, провезённая по городу на телеге. После этого люди начали покидать столицу толпами, пока вдовствующая королева Алисента не приказала гвардейцам запирать все городские ворота до единого. Но в окнах Красного замка никто не смотрел на это зрелище. Эймонд знал о ситуации в городе. Ему доложили. Он тогда лишь кивнул и отпустил гонца, не сказав ему ни слова и не отдав ни одного приказа. Он сидел на краю дивана, сжимая в пальцах письма, и смотрел на закрытую дверь. За ней давно уже стихли шаги, но он всё ещё слышал их. Джейхейру от него забрали утром, по приказу вдовствующей королевы, которая решила, что разборки молодых супругов не должны касаться её внучки. И она была права. На столе перед ним, на начищенных до блеска серебряных подносах, стоял только что принесённый служанкой завтрак, но принц к нему не притрагивался. Он разжал пальцы. Письма упали на край стола, и он схватил верхнее — то, что было адресовано не ему, — и развернул. Почерк Флорис оказался круглым, торопливым, будто она писала наспех. «…Мой муж редко говорит со мной, только за столом, когда спрашивает, всё ли в порядке. Я отвечаю «да», и он замолкает. Его дочери со мной добрее. Они водят меня по саду, показывают, где лучше всего растут розы. Самая старшая из них на два года старше меня, она всё время смеётся. Я думаю, ей здесь тоже одиноко…» Ни слова о войне. Ни слова о Рейнире. Ни слова о том, на чьей стороне её муж. Только одиночество, сад, розы и подруги. Эймонд отложил письмо и тяжело поднял второе. Беатрис писала мельче, ровнее, будто старалась уместить на одном листе больше, чем позволяла бумага. Сначала она рассказывала о похоронах, потом о его племяннице: «…Джейхейра осталась у нас. Она спит спокойно, когда я рядом. Кажется, ей нужна тишина, а в этом замке её мало…» Потом — о нём. «…он не любит говорить о том, что чувствует, но я научилась понимать и без слов. Иногда он смотрит на меня так, будто я могу исчезнуть, если он моргнёт. Он вспыльчив, и я знаю, ты скажешь, что я должна быть осторожнее, но с ним я не боюсь. Я доверила бы ему свою жизнь». Эймонд перевёл дыхание. Пальцы дрогнули, и он перечитал последнюю строку. «Я люблю его, Флорис». Эймонд повторял это в голове, как молитву Семерым, представляя, как она говорит это своим нежным голосом, глядя ему прямо в глаза. Он сидел неподвижно, пока бумага не смялась в его руках. В дверь постучали. Затем ещё раз, громче и увереннее. Рука, держащая письмо, дрогнула, но не спрятала бумагу. Эймонд не успел ответить, как створки распахнулись. — Брат? — Дейрон встал на пороге, укутанный в дорожный плащ. Он перешагнул через опрокинутую вазу, обошёл груду бумаги, не спрашивая, что здесь случилось. Сказал только: — Ты не был на Совете. Эймонд поднял на него взгляд. Дейрон смотрел на письма в его руках, потом на разгром, потом снова на брата — и на его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Почему ты ещё не уехал? — голос Эймонда прозвучал ровно, слишком ровно для человека, чья комната напоминала поле битвы. — Матушка велела остаться. Говорит, дела могут задержать меня до вечера. — Дейрон скинул плащ на спинку кресла и сел напротив. — Я вижу, у тебя и без моего визита хлопот хватает. Эймонд не ответил. Дейрон ждал. Молчание затягивалось, он потянулся к кувшину с вином, налил его себе — брату не стал. Знал, что тот не притронется. В последние дни, а точнее с тех пор, как Эймонд стал регентом государства, он старался держать ум трезвым. — Сир Кристон сказал, леди Беатрис покинула ваши покои прошлым вечером, — осторожно начал Дейрон. — И больше… не возвращалась. — Сир Кристон слишком много говорит, — перебил раздражённо Эймонд. — Он сказал мне это потому, что я спросил. — Дейрон отпил вина, наблюдая за братом из-под полуприкрытых век. — Ты знаешь, я видел её на свадьбе и долго думал, почему именно она станет твоей женой, а не кто-нибудь из её старших сестер. Эймонд выгнул бровь, но даже не взглянул на брата. — Ты знаешь о том, что случилось в Штормовом… — начал он, но Дейрон перебил. — Ты это себе говоришь каждый раз, как задаёшься этим вопросом? — голос его звучал даже слегка грубо, но Эймонд не осадил его. — Но я скажу тебе, почему на самом деле. — И почему же? — Эймонд наклонил голову влево, всё так же вглядываясь в бумагу перед собой. — Потому что каждый раз, как ты смотришь на неё, она в ответ смотрит со страхом и трепетом. — Дейрон наклонился ближе. — И ты получаешь от этого удовольствие. Эймонд сжал письма сильнее. Дейрон заметил, но продолжил. — Тебе очень даже нравится, что ты можешь легко играть на страхе людей. Уверен, ты недоволен её уходом, хотя отчего же? Прошлой ночью ты сделал достаточно, чтобы заставить её тебя бояться, и.. — Довольно, юный принц. — Эймонд напрягся настолько, что письма в руках превратились в один большой ком. — Считаешь меня таким безумцем? — Признайся хотя бы себе в том, что я сказал. — Дейрон знал, что ему не следовало бы так говорить, но что-то внутри будто заставляло его. Быть может, чувство справедливости? Жена брата не старше него самого, и он чувствовал от этого к ней какую-то ответственность. Она так же юна, как он сам, и оказалась в этом замке беззащитной, а единственный, кто должен был её защищать, сам её напугал. — Ты сказал достаточно. — отозвался твёрдо Эймонд, но голос его едва слышно дрогнул. Совсем незаметно. Дейрон оглядел брата и усмехнулся себе под нос. «Матушка когда-то говорила, что у каждого человека есть слабость, и у Эймонда нашлась. И эта слабость — женщина», — подумалось ему. Дейрон усмехнулся и заметил, как Эймонд вопросительно приподнял бровь, глядя на него. — Ничего, брат, — покачал головой он.

***

В тронном зале было пусто и холодно. Узкие окна под самым потолком пропускали серый свет, и он ложился на каменные плиты полосами, похожими на решётку. Беатрис стояла в одной из таких полос, и свет делал её платье ещё более бледным, ещё более мятым. Она не спала всю ночь. Мешки под глазами выдавали её усталость, растрепавшиеся волосы, руки, которые она то сжимала, то разжимала, — всё в ней было чужим, непохожим на ту уверенную леди, которая вызывала восторг лордов и леди со всех концов Вестероса на своей свадьбе. На Железном троне сидел Отто Хайтауэр — снова десница, снова в зелёном кафтане и снова с лицом, на котором ничего нельзя прочесть. Чуть ниже, на ступени, стояла королева Алисента. Её осанка была такой прямой, словно она всё ещё правила. — Ты выглядишь дурно, дитя, — сказала она без упрёка. — Подойди. Беатрис шагнула вперёд и тут же заговорила, не затягивая. — Ваше величество, я прошу позволения покинуть столицу. Тишина. Десница переглянулся с дочерью, но ни один не произнёс ни слова. — Я хочу вернуться в Штормовой предел. — Беатрис говорила ровно, но голос её срывался, и она боролась с этим, сжимая кулаки. — В моих родных землях сейчас безопаснее, чем здесь. Алисента медленно выпрямилась. — Твой долг — быть рядом с мужем, Беатрис. Ты жена принца крови, и твоё место в столице. — Мой долг — защищать свою жизнь, если её никто не хочет защищать, — Беатрис сделала шаг вперёд, и теперь свет падал на её лицо, делая его почти прозрачно бледным. — Здесь я не в безопасности. Отто кашлянул и уже собирался что-то ответить, но Алисента подняла руку, останавливая его. — Эймонд был неправ, — тихо сказала она. — Я поговорю с ним. — Не нужно, — возразила Беатрис. — Я не прошу вас учить вежливости моего мужа, я прошу отпустить меня. Алисента сделала шаг к ней и протянула руку, но Беатрис отступила — вежливо, но твёрдо. — Дитя, — голос Алисенты смягчился, — я понимаю твою обиду. Но сейчас, когда король при смерти, когда враги у наших ворот… — Я боюсь не врагов, — перебила Беатрис. — Я ношу ребёнка и здесь боюсь за его жизнь больше, чем за свою. Повисла тишина. Алисента замерла и побледнела. Сир Отто, до этого стоявший неподвижно, сделал шаг вперёд, но дочь вновь остановила его жестом. — Ты уверена? — спросила она. Беатрис не смогла ответить — в горле застрял ком, — и лишь коротко кивнула. Алисента смотрела на неё долго, выискивая хотя бы намёк на ложь. — Ты не можешь уехать, — наконец сказала она. — Не сейчас и не в такое время. Дороги небезопасны, а если с тобой или ребёнком что-то случится… — Я уеду с мейстерами, с сестрой и служанками, верными мне и только моему слову, — перебила Беатрис твёрдо. Сир Отто усмехнулся — громче, чем следовало бы. — Так отчаянно верить в чью-либо верность — большая ошибка, юная леди. Алисента наклонилась и взяла её за подбородок, заставляя поднять лицо. — Ты носишь наследника драконьей крови. Если ты уедешь сейчас, ты поставишь под угрозу не только свою жизнь, но и жизнь ребёнка. Дороги кишат разбойниками, флот Рейниры перекрыл Глотку, а в Штормовых землях твой отец едва сдерживает тех, кто готов переметнуться к узурпаторше. Там не безопаснее, Беатрис, там хуже. Беатрис сжала губы. Алисента отпустила её подбородок, но не отошла. — Здесь ты под защитой. — Под чьей защитой? Эймонда? — Беатрис усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Алисента на мгновение отвела взгляд. — Эймонд допустил ошибку, — сказала она твёрдо. — Он заплатит за неё. Но если ты уедешь сейчас, он никогда этого не простит. — А если я останусь, я себя никогда не прощу, — Беатрис поднялась, отряхнула колени. — Я не прошу решать за меня, ваше величество. Я прошу позволить мне уехать. Алисента посмотрела на отца. Отто молчал, но по лицу его было ясно — он против. — Ты не уедешь сегодня, — сказала Алисента. — Я не дам тебе умереть по дороге из-за собственной гордости. Ты переночуешь в своих личных покоях, а завтра мы поговорим. Она смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Беатрис не могла разобрать. — Иди, — наконец сказала королева-мать. — Я пришлю за тобой служанок. Беатрис поклонилась — коротко, резко — и повернулась к выходу. Двери за ней закрыли стражи, оставив Алисенту и Отто в сером свете пустого тронного зала. — Ты отпустишь её? — спросил десница, с прищуром оглянув дочь. Алисента медленно поднялась на ступени и опустилась на край Железного трона. — Я уже говорила однажды. — Она провела пальцем по холодному металлу подлокотника. — Эта девочка себя покажет, и не надо ей мешать. Отто покачал головой, но спорить не стал.

***

Беатрис вернулась в свои покои, когда в коридорах уже зажгли первые свечи. И здесь уже кто-то был. Кассандра сидела в кресле у камина, выпрямившись, как струна. Её руки лежали на подлокотниках, пальцы впивались в резное дерево. Она встала, когда сестра вошла. — Я ждала тебя, — сказала Кассандра. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась натянутость. Беатрис молча опустилась в соседнее кресло, поджала ноги и укуталась в шаль. Она не спросила, как сестра прошла в её покои, не спросила, зачем пришла. Просто смотрела на огонь в камине. — Ты была у королевы, — Кассандра не выдержала тишины первой. — Я слышала, ты просила её отпустить тебя в Штормовой предел. — Да, — коротко ответила Беатрис. — И что она сказала? — Не отпустила. — Беатрис опустила глаза и провела ладонью по животу. Плоскому, ничем не выдавшему тайны, но она уже чувствовала. Не толчки, не шевеление — нет, это будет позже. Она чувствовала тяжесть, или тепло, или просто знание, которое поселилось в ней и не уходило. Кассандра выдохнула — коротко, судорожно. Беатрис не обернулась, но почувствовала напряжение сестры. — А что ты ей сказала? — голос Кассандры стал тише, она заговорила почти шёпотом. — О чём вы говорили? Только о твоём отъезде или… — О моём отъезде, — Беатрис наконец повернулась к ней. — И о том, почему я хочу уехать. Она смотрела на сестру — на её бледное лицо, на руки, которые она то сжимала, то разжимала, на тени под глазами, которых раньше никогда не было. Кассандра всегда привлекала больше взглядов. Всегда была выше, увереннее. А теперь она боялась. Боялась так, как Беатрис в свои первые дни в этом замке. — Они допрашивали тебя? — спросила Беатрис. — Стронг и его люди? Кассандра нервно дёрнула плечом. — Спрашивали. О тебе, о Флорис и о том, что мы знали о Роване. — И что ты сказала? — Правду. Что мы ничего не знали. Что Флорис выдали замуж и она не пишет о муже. Беатрис кивнула. — Они поверили? — Не знаю, — Кассандра обхватила себя руками, будто от холода. — Они смотрели на меня, и я чувствовала, что они видят больше, чем я говорю. Ларис Стронг… он знает что-то. Я видела это по его глазам. Беатрис молчала. Она знала, что сестра боится не столько за себя, сколько за то, что Стронг мог узнать о её ночных визитах в покои короля. Пока Эйгон лежал в беспамятстве, его любовница сидела в чужих покоях и ждала, когда её тайна перестанет быть тайной. — Ты просила королеву отпустить тебя, — Кассандра вдруг подалась вперёд и вцепилась в подлокотник кресла. — Ты говорила обо мне? — Говорила, что ты уедешь со мной. — Беатрис смотрела на неё спокойно, но в этом спокойствии было что-то, от чего Кассандра замерла. — Ты пришла в столицу не за мной, сестра. Ты пришла за короной. Кассандра побелела. — Я не… — Не надо, — Беатрис покачала головой. — Я не буду тебя судить. Я просто хочу, чтобы ты поняла: если ты захочешь остаться здесь, ты останешься одна. Я не смогу защитить тебя от того, что ты сама выбрала. — А ты? — Кассандра поднялась, и в её голосе зазвенела то ли обида, то ли ненависть. — Ты можешь защитить себя? Ты, сбежавшая от мужа, потому что он посмел усомниться в твоей верности и верности твоего дома? Ты думаешь, в Штормовом пределе тебе будет лучше? Отец отдаст тебя за другого, если Эймонд… — Эймонд не отдаст, — перебила Беатрис тихо, но твёрдо. Кассандра замерла. Она вдруг взглянула на сестру, на её руки, лежащие на животе, на спокойное лицо, и что-то в её глазах изменилось. — Ты… Она не договорила. В дверь постучали, и Кассандра вздрогнула. Постучали негромко, почти робко. Беатрис не успела ответить, как створки приоткрылись, и в комнату скользнула Эмма, а за ней — другие служанки. В руках у них были корзины, шкатулки, свёртки, перевязанные лентами. Так много, что разбегались глаза. Кассандра тут же поднялась с места. Она шла к двери, обходя служанок, и даже не обернулась к сестре. Дверь за ней закрылась, и Беатрис слышала, как затихали её шаги в коридоре. — Моя леди, — Эмма шагнула вперёд, голос её звучал напуганно, — это… от принца-регента. Беатрис не шевельнулась. — Поставьте на стол. Служанки засуетились, освобождая руки. Корзина с фруктами — такими, каких не найти даже на рынке. Шкатулка с украшениями — приоткрытая, чтобы сверкнул сапфир, вправленный в серебро. Свёрток с тканью — лёгкой, как туман, расшитой золотыми нитями. Ещё одна шкатулка, поменьше, с резной крышкой. — Принц велел передать, — Диана говорила тихо, не поднимая глаз, — что если моей леди что-то не по нраву, он найдёт другое. Беатрис молчала. Смотрела, как растёт гора на дубовом столе, и не двигалась. Наконец служанки закончили. Эмма сделала знак остальным, и они бесшумно выскользнули за дверь. Беатрис осталась одна. Она не подошла к столу. Только смотрела на сапфир, который поймал луч пламени и зажёгся синим, глубоким светом. Затем дверь открылась без стука. Эймонд вошёл, и она почувствовала его раньше, чем услышала шаги. Он замер на пороге, окинул взглядом стол, заваленный подарками, потом перевёл взгляд на неё. — Ты ни к чему не притронулась, — сказал он с какой-то строгостью. — Да, — ответила спокойно Беатрис. — Я смотрю. Он шагнул к ней и опустился на край кресла — осторожно, будто боялся спугнуть. В его единственном глазу, она видела, было что-то новое, чего она не замечала прежде. Или замечала, но не называла. — Беатрис, — позвал он. Она ждала. — Мать сказала мне о ребёнке. — Голос его звучал глухо, словно он не знал, как произносить эти слова. Беатрис не отвела взгляда. — И ты пришёл с подарками. — Я пришёл к тебе, — поправил он. — Подарки… это так. Я не знал, что ещё принести. — Ты мог прийти без подарков. Он молчал. Потом медленно протянул руку — туда, где её ладонь лежала на животе. Не накрыл, не сжал — просто коснулся, спросил разрешения. — Это правда? — спросил он. — Ты носишь моего… Он не договорил. Не смог. Беатрис накрыла его руку своей. — Правда, — сказала она коротко. — Мейстер Орвиль подтвердил этим утром. Эймонд вздрогнул. Она почувствовала, как напряглись его пальцы под её ладонью. — Я не знал, — сказал он. — Если бы я знал… — Ты бы обыскал мои вещи после того, как сказал бы мне, что я не имею права писать сёстрам? — Беатрис не повысила голоса, но слова упали тяжело. Он не ответил. Только смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: и стыд, и боль, и что-то ещё, что она не могла разобрать, но чувствовала. — Мать сказала, ты хотела уехать, — сказал он негромко. — В Штормовой предел. — Хотела, — не отрицала Беатрис. — А теперь? Беатрис молчала долго. Смотрела на камин, на огонь, который лизал поленья, превращая их в угли. Потом перевела взгляд на стол, заваленный подарками, на сапфир, который всё ещё горел синим в свете пламени. — Теперь я здесь, — сказала она. — И ты здесь. И я ждала, когда ты спросишь. Он перевёл дыхание — глубоко, шумно, словно до этого не дышал вовсе. — Я спросил. Она взяла его руку, лежавшую на её животе, и переплела пальцы. Его ладонь была горячей, с мозолями от меча, но она держала её так, будто это было самое дорогое, что у неё есть. — Ты боишься? — спросил он вдруг, прерывая тишину. Беатрис подняла глаза. — Да, — сказала она просто. — Боюсь. Но не того, что ты думаешь. — А чего? — не понимал принц. Она не ответила. Только прижала его руку сильнее, словно хотела, чтобы он почувствовал то, что она не могла сказать словами. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. И ты никуда не уедешь. — Ты уже говорил это, — голос Беатрис звучал устало. — Повторю ещё раз, если нужно. Она почти улыбнулась — краешком губ, тенью. — Может быть, потом. А сейчас просто посиди со мной. Эймонд не двинулся. Только смотрел на неё. На её руки, на живот, на лицо, освещённое огнём. И в его глазу, синем, как сапфир в шкатулке, было что-то, чего Беатрис не видела в нём никогда. Он не умел просить прощения. Он не умел говорить о том, что чувствует. Но сейчас он сидел рядом, держал её за руку и молчал. За окном опускалась ночь. В камине догорали последние угли, и комната наполнялась теплом — тем, которое совсем не от дров.