Глава 4. Сынка

      Весна 674 года, пара ней спустя после осады       Барсиф Сынка       Парень проснулся от окрика мачехи. Она была недовольна, что пасынок валялся в кровати. Отчего-то женщина была уверена, что он специально не встает, чтобы подольше побездельничать.       Сынка резко сел и стал поспешно одеваться. До назначенного времени было больше часа, и, раз Барсифа уже не оставят в покое, он планировал провести это время вне дома.       — «Работенка завтра будет грязной. Очень грязной», — повторял он себе под нос слова десятника. — И щенку понятно, что за работа.       Достал из комода потрепанную рубаху, штаны. Немного подумав, разорвал какую-то старую кофту и смастерил себе повязку на лицо. Куртку с отметками хакана бережно свернул и положил на дно ящика — надевать ее не было никакого смысла, но мачеха могла подумать, что он избегает службы, и в наказание испортить вещь. А десятнику все равно, из-за чего форма выглядит неподобающе — из-за халатности молодой шавки или происков немолодой истерички.       Мачеха зашла в кладовую, и Барсиф на цыпочках прокрался мимо кухни и выскочил из дома. Утренние разговоры с ней никогда не поднимали ему настроение, а сегодня и так будет из-за чего ходить хмурым. Она, конечно, догадается, что он в очередной раз улизнул от нее, и захочет устроить неприятную беседу уже вечером, но парень постарается избежать и этого.       На Пыльной улице в такое время никого еще не было, никто никуда не спешил. Барсиф глубоко вдохнул и отправился к казармам своего хакана. Парень оттягивал момент первой за день встречи с человеком и брел по узким переулкам, прислушиваясь к пробуждающемуся городу. Когда он пришел, то на месте никого не было. Шавка сел под дерево, прислонился к стволу спиной, прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение укутаться в зыбкий полусон.       Барсиф сдавался медленно. Веки становились все тяжелее, а рубаха — теплее. Шелест листьев, какое-то стрекотание и звук собственного мерного дыхания начинали казаться убаюкивающей песней. На соседней улице завыла собака. В ее голосе был какой-то печальный и злобный тон. Не успел Сынка убедить себя в обратном, как где-то далеко забили в колокол, и заново распахнуть глаза он уже не смог — окончательно провалился в сон о прошедших днях.

***

      Осада в тот день началась ранним утром, едва свет на небе пробился. Сынка проснулся от жуткого колокольного звона. Парень надеялся, что никогда его не услышит. Его одновременно и подрывало броситься на защиту города прямо как есть, и приковывало спиной к постели, к родному дому. Барфис быстро, как учили, оделся, схватил сабли и побежал к казарме. На улицах творилось невесть что, но ему не было дела до маленьких трагедий.       От казармы старый десятник повел шавок не к стене, а к центральным улицам. Там здания жались друг к другу каменными боками, а между ними иногда встречались темные переулки, где хозяева ставили пристройки и хранили то, что было недостаточно ценно, чтобы тащить в дом. Сынка, слишком пораженный происходящим, на бегу спросил у одного из товарищей:       — Почему не к стенам?       — Ворота, — ответил ему Кривой и сплюнул, — пробили.       Барсиф едва не свалился на месте. Он всегда считал: если Сен-Сфета попадет в осаду, то все произойдет иначе. Будут стены и защита, толпа лучников, а враг по узкому мосту просто не успеет добраться до ворот. Но сейчас наемники уже находились в городе, и не было ничего между Барсифом и ими, кроме домов с безоружными горожанами и его собственной сабли.       Сынка не боялся. Но нечто жуткое нависало над ним, когда он на мгновение закрывал глаза. Это чувство настигало шавку и топило в себе. Парень понял, что вот-вот закричит в истерике. Точно в такой же, за какие всегда презирал мачеху. Только Кривой рядом с ним, старший опытный товарищ, подавал ему пример хладнокровия.       Десяток встал в одном из переулков. Они зашли за угол дома и попытались спрятаться за выступами, в нишах, за ящиками, за топняками и хлипкими пристройками. Командир чего-то ждал, напряженно вглядываясь в пустоту улицы.       Бои проводили просто. Сидели в темноте и атаковали маленькие отряды со всех сторон. В десятке только половина знала, что делать, когда сабля оказывалась у шеи врага. Барсиф, которому не так давно исполнилось двадцать два, был в числе тех, кто смог выйти из нескольких схваток победителем, но впервые видел кровь на своем оружии. Он старался об этом не думать и полностью поддаться чувству, что вкладывало силу в его руку и злобу в сердце. Разум Барсифа словно в разы уменьшился, и в него не умещались никакие иные мысли, кроме как о настоящем.       В сумерках Сынка стал терять счет времени. Казалось, солнце никогда не встанет и так и останется где-то там, утонувшим за Мертвой степью. Шавки навечно замрут в этих переулках, ожидая возможности пустить кровь, в какой-то безболезненной агонии, бессмысленной и неотвратимой. Барсиф боялся, что раз бои все еще идут, то защитники города проигрывают. Его десяток устроил очередную засаду в переулке. Там было настолько удивительно тихо, что Сынка, чтобы не сойти с ума от тревоги, закрыл глаза, вслушиваясь в далекий шум осажденного города.       Невероятный, ни на что не похожий звук пронесся по улице, запутался в их переулке. По едва заметному перекату Барсиф понял, что там были собаки. Они не жалели глоток. Одни хрипели, а другие — рычали. Некоторые звонко выли, но вой больше походил на человеческий крик. И все перекликалось, гулко отражалось внутри псарни и вырывалось наружу в леденящей какофонии. Вопль ужаса и безысходности.       — Что же это? — прошептал кто-то, вжавшись в нишу.       У половины бойцов в глазах вспыхнул ужас, но они не шелохнулись. Барсифу казалось, что он слушает предвестие чего-то ужасного и неотвратимого. Сердце разгоняло кровь по жилам и подменяло отчаяние на посмертную решительность. Сынка был готов кинуться хоть на ивена, если ему дадут твердый приказ. Главное — чтобы остальные не струсили.       На улице появились девушка. Она бесшумно шла вперед и держала руки чуть шире, чем это делали обычно. Казалось, она идет по жердочке маленькими аккуратными шагами и держит равновесие. Тощая и жилистая, как тетива, и одета в какую-то тряпку, похожую на пережившую пожар ночную рубаху. Край подола покрылся черной каймой. Босая ходила по камню и битому стеклу, словно по луговой травке. Девичья коса растрепалась: волоски и отдельные прядки торчали в разные стороны. Ее скуластое лицо выглядело бледным и по-особенному злобным, черные глаза смотрели цепко, губы поджаты, а крылья носа двигались вверх-вниз, когда она с шумом втягивала воздух.       Девушка тем временем подошла совсем близко. Посмотрела в тень внимательно и увидела их всех — шавок, под тенью притаившихся в нишах и за ящиками. Она поднесла палец к губам, и десятник кивнул и подал знак подготовиться. Девушка отошла назад.       Сынка вытянул шею, чтобы разглядеть получше. Он знал половину города лично, а вторую половину точно встречал хотя бы раз. Незнакомка была не местной. Десятник легонько шлепнул ему по уху и ткнул в место, где парень должен был оставаться, но даже затрещина не помогла Барсифу догадаться, что к ним на помощь пришла сама госпожа-усмерка Радис Сфета. Сынка и на секунду не подумал, что это может быть она — ему открыли на это глаза уже после боя.       Через неполную минуту на улицу влетели две дюжины наемников. Как зверье, они мотали головами в разные стороны, то ли примечая дома для грабежа и насилия, то ли в поисках врагов. У них чуть ли не слюни изо рта вылетали — настолько их отпустил азарт происходящего. Заметив девушку в конце улицы, они с задорными криками кинулись вперед и пробежали мимо переулка, в котором засели шавки.       Барсиф, окончательно переставший понимать, что происходит, посмотрел на десятника. Тот поднял руку, готовый махнуть. Он чего-то ждал, осторожно выглядывая из-за угла. В миг пролетел такой грохот, словно разыгралась гроза и молнии влетели в городские крыши.       — Пошли!       Они вылетели на улицу. Мертвые лежали под ногами в десятке метров. Их куртки, доспехи и то, что осталось от волос, дымилось. Незащищенная кожа покрылась черной бугристой коркой, прикипевшей к ткани и металлу. Из двух дюжин наемников осталось только пятеро. Началась рубка, прямо на мертвецах. Один из них налетел на Барсифа, но парень чудом отбил удар. Пришибленные наемники не дали настоящего отпора. Защитники Сен-Сфета задавили их, будто щенят. Сынка, с дрожью во всем теле добивая своего врага, оказался дальше основной кучи и отлично видел всю хватку на дороге.       Радис все еще была там, чуть дальше по улице, и мужик из наемников с полуторным мечом медленно приближался к ней. На лице девушки застыли остервенелая ненависть и растерянность — так смотрят попавшие в силки лесные звери. Усмерка хлопнула в ладони и выставила одну руку вперед, и во врага полетела юркая ломаная линия. По улице пронеслась волна жара, словно от раскаленного песка. Барсиф на секунду заслонил лицо рукой, а когда снова смог открыть глаза, вокруг девушки и ее соперника плясал разогретый воздух, а с меча громилы сыпались искры.       Наемник замахнулся, Радис наклонилась, лезвие со свистом рассекло воздух над ее головой и полетело на нее уже сверху. Госпожа отскочила назад, на долю секунды опередив острие меча, сделала несколько рассеянных шагов назад, но запнулась о тело. Она упала на мостовую, но, не теряя ни секунды, перекатилась назад. Магичка всеми силами пыталась разорвать дистанцию, выкручивалась. Барсиф понимал, что ей нужна была всего пара секунд перевести дух, но противник не давал ей и шанса. Сынка кинулся туда, крикнул что-то, но его голос затерялся в рубке.       Словно из воздуха, между девушкой и наемником появился Кривой. Меч полетел прямо в плечо шавки. Он заблокировал удар, держа саблю второй рукой за лезвие, рыкнул и рубанул противника поперек. На груди громилы расцвела алая полоса, но тот даже не шелохнулся. Он кулаком ударил Кривого в брюхо так, что тот отлетел на несколько метров и скорчился.       Радис с ловкостью кошки налетела на наемника и вцепилась ему в шею. Казалось, сейчас он стряхнет ее с себя, но вместо этого захрипел и схватился за руки магички. Лицо наемника покраснело и задрожало, шея напряглась, а голова задергалась в конвульсиях. Рот приоткрылся, и с нижней губы во все стороны полетели ошметки кровавой пены.       Собаки заскулили, завыли с новой силой. Под шквал их голосов усмерка ощерилась, зашипела, сжала челюсти так, что заиграли желваки. Наемник упал на одно колено, и она нависла над ним, заставляя отклониться назад. Из распахнутого рта громилы полилась темная, почти черная кровь. Его голова повернулась на сторону, откинулась назад и застыла, как у шарнирной куклы. Радис убрала руки. Сделала несколько робких шагов назад, не отводя взгляда от противника.       Только когда его тело рухнуло на камни, она судорожно вздохнула и кинулась к Кривому. Она побила его по щекам, потрясла за плечи и задрала ему куртку и рубаху. Шавка даже кряхтеть перестал, лишь поднял голову и пялился на нее круглыми как блюдца глазами. Усмерка внимательно ощупала место удара и, не обнаружив ничего, успокоилась. Шепнула что-то и ушла в сторону стены. Через несколько минут собаки в псарнях затихли.

***

      — Эй, Сынка? Сынка! Ты что, уснул?       Кто-то тормошил Барсифа за плечи. Он с трудом очнулся от тревожного сна, посмотрел на пришедшего и вместо приветствия спросил:       — Как брат?       Щуплый парень с конопатым лицом по кличке Слизень пожал плечами, потянул носом и сел рядом.       — Да нормально, говорит. Но мать сказала, у него ребра сломаны. Кривой от этого кривее не станет, хе-хе. Хорошо все будет. Может, даже наградят.       — За что? — удивился Барсиф, поднимаясь на ноги.       — Ну, это, он же грудью защитил госпожу. За такое что-нибудь да причитается. Хотя раз она ему так лихо пузо оголила, то, может, это и есть награда?       Барсиф в ответ только хмыкнул.       Госпожа Радис. Он думал о ней так часто, что сниться начала. Его даже как-то задело, что он не догадался сразу, но, честности ради, у него в ту битву вообще голова будто не работала. А Кривой сразу понял и принял самое верное решение. Наемник тот точно был магом, и шавка без тени страха встал между ним и госпожой. Выручив усмерку, мужчина, можно сказать, спас весь город — с остальными наемниками Радис разобралась за несколько часов.       — Ну, как думаешь, что сегодня делать будем? — пробубнил Слизень. — В городе уже всех убрали.       — Еще мост не зачищали. Вроде за ним госпожа еще кого-то догнала.       — Делать нам больше нечего, — припомнил парень о виновнике событий. — Пусть преступников заставят или еще кого. Половина города с ума сходит, а мы, вместо того чтобы за порядком следить, будем опять ивен знает чем заниматься.       — Я тоже так думаю. Но вроде как капальщица сказала, что мертвецы у города принесли заразу. Вот и дернули всех сразу на «уборку».       — А почему мы тогда их вниз сбрасываем, а не закапываем или не сжигаем? Ну или куда подальше не отвозим?       Сынка вздохнул, но ответил:       — А потому, что это никому не нужно, кроме сумасшедшей старухи. Не так сделаем — вонь поднимет. Вот и скидываем, просто чтобы на глаза не попадались. И считай все, нет их.       Слизень скривился и, как мужичок лет шестидесяти, прокряхтел:       — Бардак-бардак.       Скоро все собрались, и от казармы до моста шавки добрались за полчаса. Потом пришлось надеть повязки, чтоб не задохнуться от вони. Половину работы уже сделали, но то тут, то там виднелись непонятные вонючие пятна и копоть. Через десяток минут они убирали самое грязное место, как раз над полосой болот.       Шавки взялись за работу. Они брали тела и перекидывали их через низкий парапет в пасть клубящегося тумана. Барсифа передергивало, когда он думал о том, как там внизу будет пахнуть через несколько дней.       Когда они очистили мост, вернулся посыльный. На той стороне не было ничего, кроме брошенного лагеря. Работа оказалась закончена.       После неприятного задания Барсиф посидел немного в одном из любимых в хакане трактиров и домой вернулся только к ночи. Мачеха, собравшаяся было остановить пасынка и припомнить утреннюю неприятность, схватила его за локоть.       — А ну! — рявкнул Уснат, негромко хлопнув по столу. — Отстань от него. Он город защищал, пока ты в погребе сидела!       Барсиф выдернул руку и не оглядываясь ушел к себе. Его настолько взбесило прикосновение этой женщины, что он едва сдержался, чтобы не сказать что-нибудь едкое, но отец не простил бы подобной дерзости. Сынка не боялся, что пожилой мужчина со злыми глазами и непослушными ногами, в которого превратился Уснат, сможет как-то наказать уже взрослого сына, но все еще старался не ввязываться в споры. Не из уважения и не из страха, а больше по привычке.

***

      Прошло не больше недели, и жизнь вернулась в прежнее русло. Барсиф поражался, как быстро люди приняли произошедшее и занялись к своим обычным делами. В этой способности приспосабливаться парню мерещилось нечто жуткое — он искренне восторгался и пугался подобной человеческой черте. Сынка все чаще стал размышлять, а привыкнут ли так люди и к усмерам.       Барсиф усмехнулся под нос и ополовинил кружку с «волчьей ямой». В том баре, где парень сейчас сидел вместе с сослуживцами, это был самый дешевый и невкусный напиток, как будто в брагу кинули портки. Его и заказывали только шавки с маленьким жалованием и другие, совсем уж бедные посетители.       — Я вот все думаю, а что у тебя волосы такие кудрявые? — спросил его Слизень и в очередной раз потянул носом.       Он внимательно смотрел на голову Сынки. В его руках была уже третья кружка за вечер, и парня немного шатало. Он положил подбородок на ладонь и стал ждать ответа. Лицо у шавки выглядело настолько наивным и заинтересованным, что Сынка невольно улыбнулся.       — Ты их, поди, каждое утро расчесываешь, — поддержал тему Кривой.       Барсиф растерянно оглянулся на второго товарища. Да весь город знал, что Сынка с рождения такой, как небольшая местная достопримечательность. У всех вокруг были прямые жесткие волосы, а на нем вот так природа пошутила. В округе рыжих и то было больше.       — Ага, яичными желтками вечером мажу, а утром встаю, смываю, накручиваю кудри на кочергу и иду в патруль. Мачеха злая такая, потому что завидует моей благородной красоте, а батя понять не может, как для мужика я слишком красивый вышел, а для бабы страшный.       Братья посмеялись, поиграли фразами шутки ради, но как-то быстро успокоились. Только у Кривого все не исчезали с губ следы улыбки, но это был обман — один уголок рта у него всегда поднимался выше другого.       — Как думаешь, — вдруг спросил он, — зачем она вернулась? Ну, дочка почившего господина Ифатхи.       Сынка пожал плечами.       — Тут ее дом.       — Не думаю, что она вот просто так взяла и приехала. Она же одна пришла. Мужа не приводила, а он у нее должен был быть, я слышал. Братишку с собой не взяла.       — Ха-ха, «братишку»? — хохотнул Слизень. — Так говоришь, будто ему десять. Этот мужик на пятнадцать лет ее старше.       Если бы истертые до дыр штаны надевали еще десять лет подряд, то это была бы как раз тема госпожи-усмерки. Ее обсуждали везде: за едой, на работе, в нужнике, даже в общей бане. Барсиф хотел притвориться, что пропустил тему мимо ушел, и уткнулся в кружку, мол, пойлом занят. Товарищи поперемывали кости семье Сфета и успокаивались, когда мимо пройдет какая-нибудь симпатичная гостья заведения.       — Я лично рад, что она одна, — пробубнил Слизень. — А ведь госпожа точно не будет тратить деньги на женщин и карты.       — А что, ты расстроился, что тебя не позовут на гулянку в господское поместье? — поддел его шавка, но брат шутку не понял, и Кривой тут же поменял тему: — Барсиф, а что твой отец говорит?       Щека Сынки нервно дернулась. Об этом его допытывались даже чаще, чем о госпоже, но из уважения к Кривому он не стал ни ерничать, ни возмущаться и ответил прямо:       — Как новость прошла, что она вернулась, так он ни одного вечера еще не молчал. Где он только столько злобы берет? Ума не приложу.       — Он же тысячник. Им положено быть злыми, как казенным собакам.       — Он уже пару лет как на пенсии, — пробурчал Сынка.       — Ну, профессиональные привычки. А ты что?       — А что «я»?       — Ты же вроде к псарям хотел пойти. Что, не получилось?       Сынка пару раз моргнул и нахмурился в недоумении, в каком месте опять изменилась тема? В итоге он пожал плечами и отпил из кружки: говорить про его неудачи в карьере было все равно приятнее, чем о Радис.       — Да как-то передумал. Раздражают меня эти собаки. Убил бы некоторых. Но нет, там всех любить надо. Терпения мне не хватает, Кривой. Мачеха говорит, что это я в отца такой.       Слизень допил свое пиво и ударил пустой кружкой по столу. Он довольно охнул, как дед, заслуживший улыбку молоденькой красавицы. Кривой заказал себе добавки.       — Что-то ты разошелся. Праздник какой-то? — спросил Сынка.       Мужчина смерил его недовольным взглядом, но заказа не отменил.       — Дело твое. Я домой.

***

      Через месяц все успокоилось. Господин Хаелион затих. Радис больше не посещала город, по крайней мере в открытую. Все было спокойно, пока вдруг на главной площади не появилось объявление:       «Госпожа Радис Сфета ищет учеников в усмеры».       Небольшую бумажку срывали несчетное количество раз, но она появлялась снова. И скоро весь город знал, что Радис звала всех: старых и молодых, женщин и мужчин, бедных и богатых.       Город вскипел, как банный бак, и гудел, как пчелиный рой. Сложно было понять, рады ли горожане, злы или просто поддались окружающему волнению. Казалось бы, что такого в этом объявлении? Не детей на кровавые жертвы же она ищет. Вот только люди начали ругаться исключительно для того, чтобы поругаться. Бурное обсуждение превратилось в заразительное развлечение. Сен-Сфета затрясла в буйстве словесных стычек и искусственного помешательства.       Отдельное место в безумной смеси мнений имели люди, искренне считающие усмеров злом. Они без конца подбивали остальных на бессмысленные возмущения, пугали всех вокруг байками, домыслами и слухами.       «А что, если порченых ей не хватит? А что, если их недуг заразен?»       «Она армию собирает. Начнет войну с соседом. А как с Хаелион закончит, так за Палаты возьмется! Я все сказал!»       «Она собирается порченых разводить, как собак. Нет? Тогда что за разврат? Почему их в одном доме собираются учить, а?»       Отец Барсифа был одним из таких людей, и поэтому все семейство не находило покоя. Редкий вечер не заканчивался ссорой на ровном месте. Редкое утро начиналось для Барсифа с чего-то хорошего. Он уже думал переехать в казарму, лишь бы только не чувствовать пустоту, оставшуюся вместо исчерпавшего себя раздражения. Барсифу после службы не хотелось ничего, кроме как поесть и запереться в комнате до утра.       Окруженный негодованием, недовольством и беспочвенными обидами на всех усмеров сразу, Сынка все больше вяз в необъяснимой злобе, тягучей, как болотная жижа возле Великой реки. А самым страшным было то, что сослуживцы иногда смотрели на него с опаской. Когда он спросил Слизня напрямую, тот только пожал плечами.       — Да какой-то ты не такой. Злой, что ли. Понурый. В семье проблемы?       — Ага, они совсем помешались, — отвечал парень дежурной фразой.       В один из патрулей ему не повезло попасть на пьяную массовую драку. Все по той же причине — из-за госпожи-усмерки. Барсиф и не заметил, как его самого затянуло в эту потасовку. Когда все закончилось, кровь из разбитого носа и грязь засохли коркой на лице и куртке. Сынку обсмеяли другие шавки — он получил сразу от обеих сторон драки. Мол, его отпинали, а он, размазня и неженка, даже никому не заехал в морду на сдачу и остался с целым костяшками. В мерзком настроении, едва разбирая дорогу, Барсиф добрался до дома. В бане смыл налет уходящего дня теплой водой, но он не торопился идти дальше.       «Мачеха дома. И, возможно, отец, — думал Сынка. — Мне и в хакане гадостей хватает…»       Когда прошел час или больше, он набрал в бочки воды и наконец вышел. К его несчастью, дома были сразу оба. Пожилой Уснат медленно точил ножи. От этого звука Сынка бесился так, что аж волосы на руках дыбом вставали. Стоило отцу поднять на него глаза, как парень опустил свои в пол.       — Ну и где тебя носит? Ты вернулся полтора часа назад! — сказала женщина, широкими кругами протирая окна.       — В бане был.       — И что ты так долго-то там сидел, а? Не с девкой же. Ох, поди, всю воду выплескал. Опять набирать!       Она визгливо выдохнула и, скорчив страдальческую мину, вышла из дома. Отчего-то ей не верилось, что Барсиф в состоянии что-то сделать должным образом, будто и не он занимался хозяйством за себя и за отца. Сынка налил себе супа, оторвал ломоть хлеба, за пеленой тусклого раздражения ему хотелось есть.       Вернулась мачеха. Вялой рукой вытерла испарину и уселась за стол, прямо напротив парня.       Барсиф поражался тому, насколько Радис отличалась от своей тетки. Словно чужие люди. При должной внимательности можно было отметить и общий тип фигуры, и небольшую схожесть черных глаз и профиля. Вот только от них создавалось совершенно разное впечатление — Сынке казалось, что, раз увидев и одну, и другую, он мог бы с уверенностью сказать, что эти женщины никогда не найдут общего языка.       Аппетит пропал. Парень, положив лоб на ладонь, стал помешивать похлебку. Почти в такт заточки ножа.       — Слышали, сегодня драка была. Говорят, из-за бабы какой-то, — пространно сказала мачеха.       Барсиф рассмеялся про себя — не из-за «какой-то», а из-за более чем конкретной. Уснат тоже ничего не ответил, продолжил возиться с точильным камнем. Глаза женщины недобро сверкнули, губы сжались в линию. Барсиф отлично знал, что будет дальше — она начнет беситься. Найдет любой повод, только бы вывести из себя отца или его. Отчего-то ей подобное очень нравилось. Можно сказать, это было увлечением мачехи, как вязание или плетение кружева у других.       — Слышали, что теперь капальщица будет проверять погодок порченки? Или тех, кто на год-два старше или младше. И тебя, наверное, проверят.       — Пусть проверяют.       — Отстригут тебе локон — плешивинка будет. Ой, как некрасиво выйдет…       Она потянулась к мокрой кудряшке, подцепила ее тонким пальцем и покрутила. Барсиф озадаченно отстранился.       Именно за странную любовь мачехи к внешности Барсифа нынешняя госпожа когда-то и прозвала его Сынкой. С детства не было и дня, чтобы женщина, которая когда-то решила встать рядом с главой семейства, не потянула мальчика за щеку или за волосы, чтобы не подкралась с расческой.       — Сыночка, сыночка, — приторно щебетала она над ним.       Пасынок.       В компании детей смеялись над ним, и тогда Радис вышла вперед:       — Сынка. Барсиф Сынка!       Она так мерзко произнесла это, что Барсифу в тот момент стало нестерпимо стыдно. Потому что и интонация, и брезгливое выражение лица — все попало в цель.       — В кудрях не видно, мама. Извините, я устал. Пойду спать.       — Собаке вынеси поесть.       Парень смахнул со стола крошки в ладонь и закинул в рот. Ополоснул за собой чашку, взял на летней кухне миску с собачьей едой и вышел к будке. В свете из окон поставил миску на землю, потрепал сторожа за загривок, хлопнул пару раз заботливо по пояснице — пес это любил, — ополоснул руки и отправился наверх, на второй этаж. Сынка вдруг, словно в каком-то сне, прошел по коридору. Память подкинула ему образы десятилетней давности, как Радис на этом самом этаже, в этих самых комнатах, капальщица проверяла.       Барсиф положил руку на стену и пошел вперед, словно боялся потерять равновесие. Ему слышался несуществующий вой собак — так разыгралась его тревога.       В детстве он хотел стать псарем. Своими рассказами про собак он до смерти всем надоедал — так сильно он мечтал заниматься таким делом. Самое то для провинциального парня типа него. Сынка уверенно и нудно шел к своей цели, пока в пятнадцать не заметил то, что могло многим только в страшном сне присниться, — после любой ссоры в семье даже добродушные собаки обходили парня стороной. Как ни подманивай, как ни зови — не приближались. Они словно чувствовали раздражение, страх, гнев или что-то подобное. Никто не замечал этого, кроме Сынки, такого внимательного к псами из-за мечты.       Никто, кроме капальщицы, не знал, как можно проверить человека: порченый он или нет. Но Барсиф знал. Считал, что это ему пришло наказание от судьбы за то, что он тогда бросил Радис в опасности. Верил, что это возмездие от какой-то высшей силы.       На ремесле псаря пришлось поставить крест, а Уснат настоял на постоянной службе в гарнизоне. В паскуды парня не взяли, а вот в шавки приняли с радостью. Барсиф был даже доволен. Отчасти. Вот только не просто так он избегал драк на кулаках, ссор и остального подобного.       Сынка как-то видел, как забили одного сотника в хакане. Между неудачной дракой, в которой он одним ударом в грудь лишил жизни какого-то несчастного, и скорой непубличной казнью не прошло и дня. Товарищи по службе буквально растоптали его. После этого Сынке иногда снились кошмары, как Кривой и Слизень топят его в твердом полу, вдавливая лицо в грязные занозистые доски казармы. Барсиф успокаивал себя тем, что того сотника так жестоко лишили жизни в первую очередь не из-за порчености, а из-за жестокости и резких слов, которыми виновный хотел добиться оправдания. Если это и правда было так, то Барсифа в подобной ситуации могут выслушать и пощадить. Но парень предпочитал не рассчитывать на чудо.       Сынка дошел до своей комнаты и прислушался — а не воют ли собаки на самом деле?