Глава 14. Непонимание

      Зима 674 года       До Усмерского корпуса       Радис Сфета       Я склонилась над раскрытыми часами. Это был последний заказ в тот день, уже шея болела и глаза резало. Нужна была аккуратная надпись на меди. Я настроила увеличительные стекла и железным инструментом с крошечным порывом принялась выводить буквы. Простая и недорогая услуга. Когда-то я ради интереса научилась красиво писать, но, поработав месяц над кольцами, часами, шкатулками и прочим, душой устала от этого.       «Ненавижу вензеля», — только и думала я, пока кончик инструмента снимал металлический завиток, будто нож масло.       Я услышала шаги в коридоре и с порывом коснулась полудрагоценных камней на медной ножке. Те засветились еще ярче и вытеснили тьму из комнаты. Когда высокий мужчина средних лет, с щетиной и проседью на висках без стука открыл дверь, мы тут же встретились взглядами. Гость осмотрел меня: часы, руки, мой фартук не по размеру, истерзанный работой стол. Я же отметила его паршивый вид: изношенная, криво залатанная одежда, избитые временем сапоги, пятна на воротнике, то ли крови, то ли какой-то бурды. Он будто оделся в приюте, подравшись в бездомными.       — Камни вместо свечей? — хмыкнул брат. — Откуда узнала? Или выпросила у кого-то помощь?       — Вычитала в библиотеке. Еще в начале второго года, пока всех учили пальцем доски дырявить.       Стайхион Сфета скривился. От одного его взгляда у меня вспотели ладони и захотелось отойти от него в другой конец комнаты. Он молчал, но я будто слышала его голос: «Вот что ты делаешь вместо учебы?!» и «Вот если бы не занималась ерундой, так и не жаловалась бы потом, что не справляешься!». Конечно, я не могла просто так поспевать за многими учениками — у меня был другой склад усмерских сил, да и таких, как я, держали в Академии как соломенных болванов для других учеников. Выжили и выучились? Неплохо! Померли? Беднота, не страшно, никто горевать не будет. Но все же я выучилась. Сама. На книжках. Добилась успехов уверенного середнячка.       А вот брат был кладезем настоящих талантов. Усмер он сильный, пробивной и все схватывал на лету. Когда он сходился в тренировочном поединке с создателями, все замирали в благоговении. Тайха повелевал таким потоком ударов и так уверенно, что он казался обычным усмерам потомком какого-нибудь безымянного забытого бога. Ему будто подчинялись штормы. А еще он талантливо гадил в души. Брат был высокомерным ублюдком — ужаснейшее дополнение к его безусловному таланту.       У меня перед глазами пронеслись все моменты, когда вместо помощи я получала издевки, насмешки и каверзные предложения. Благодаря ему у меня такой панцирь вырос, что я, кажется, стала чувствовать наполовину меньше, чем могла. Тут же захотелось отменить приглашение на разговор, но все же Тайха был мне братом, и где-то в глубине души я верила, что теперь, когда я стала чуть взрослее, мы сможем договориться.       — Как дела с Академией? — спросила я больше из вежливости.       Он пожал плечами и оперся на косяк.       — Все. Развалилось. Под корень. Теперь мы по судам бегаем, компенсации выбиваем. За знания, за годы, за… за что-то.       «А вы компенсации тоже в судах выбиваете? А то я слышала, что так какие-то усмеры погром в центре города устроили», — так и хотелось мне его поддеть, но прикусила язык.       — Все зря! И что мне теперь делать, а? Я ведь договаривался, сотрудничал, клялся. Хотя что ты в этом понимаешь?       Я понимала не так мало, как он думал. Академию последние пару лет, как я ушла, трясло во внутренних разборках. Там перемешалось все: коррупция, внешняя и внутренняя политика, репутация, куча бездарей. Тайха был там не просто младшим преподавателем, а игроком на поле интриг, который преследовал какие-то свои цели.       — Зачем ты меня звала?       Я достала письмо из шкафчика, положила на край стола и хлопнула, мол, вот. Пока Тайха разворачивал бумажки, я сказала вкратце:       — Запросила сведения по провинции. Наш отец умер, сейчас в землях Сфета никто не правит.       Брат самодовольно заулыбался, словно я выдала ему самый лучший комплимент за всю его жизнь. Стали видны ямочки у него на щеках, черные глаза заблестели. При виде такого преображения и мне самой становилось приятно на душе. Но это была обманка — что-то такое в Тайхе всегда заставляло окружающих чувствовать ответственность за его довольство. Доволен же он не был почти никогда.       — Давай вернемся домой. В поместье отца. Сделаем там свой Усмерский корпус.       Тайха так и замер с улыбкой. Вот только он больше не смотрел на бумагу, а лишь куда-то сквозь нее.       — Я продам свою мастерскую, она хорошо пойдет на торгах, — продолжила я расписывать ему план. — Скоро новый Наместник придет, а мне сказали, что он заинтересован в других магах, не только в создателях. Ну чтобы от ивенов из Степи отбиваться. Будешь учить обычных усмеров, пробивных, а я тех, кто на меня похож.       Он выпрямился. На лице — не злость, нет. Глубже. Что-то старое, тягучее, будто ил на дне реки.       Усмер держал бумагу двумя руками так бережно, будто это был его новорожденный ребенок.       — Это ты меня зовешь туда? Меня?! — его голос сорвался. — Кто ты такая, чтобы звать меня в мои собственные земли?       Тайха подскочил к столу, навис надо мной и стал тыкать мне своим немытым пальцем прямо в лицо. Ненавижу этот жест! На силу сдержавшись, я глубоко вдохнула. Брат тем временем в своей истерике отскочил от меня и принялся метаться от стены к стене, фыркая и жестикулируя.       — Я не поеду.       — Тогда я поеду.       — Ах ты мерзавка! Что, осмелела? Власть почувствовала?! Это моя земля. Моего отца. А знаешь, давай! Давай, езжай! А я посмотрю, как ты выкручиваться будешь. Как ты примеришь роль госпожи и как тебя протащат все, кому не лень. Посмотрим, как ты там со всем справишься! Как с ивенами все будет, с создателями, со всеми остальными тварями. Я буду со стороны смотреть, что с тобой станет, когда ты поймешь, куда сунулась.       Честно говоря, в тот момент я даже испытала облегчение. Я предложила — он отказался. Все! Моя совесть чиста, душа спокойна. Главный наследник разорался и отказался ехать, так что теперь мне путь полностью свободен. Так даже лучше, ведь у меня над ухом не будет витать высокомерный псих.       Я пожала плечами и протянула руку.       — Ну ладно. Отдай письмо.       Брат поднял его на уровень глаз, махнул, и то вспыхнуло за секунду.       — Это копия.       Он выскочил из мастерской и хлопнул дверью.

***

      Лето 675 года       Крик брата слышался будто наяву. Как он психовал, как кривился, как тыкал пальцем мне в лицо — ненавижу, когда так делают! Обиделся, подослал ночью поджигателей и лишил меня единственного имущества. Помню, сидела на краю дороги, а неумелые создатели-самоучки плескали воду из канала на соседние дома, потому что мою мастерскую тушить было уже бесполезно. Крыша ее полыхала до самого неба будто.       Теперь мне казалось, что мерзавец что-то знал. Его психи выглядели закономерными, если он отчаянно хотел вернуться домой, но не мог из-за весомой, но тайной причины. Тайха словно придерживался плана, а я, не догадываясь, все разрушила. Он бесился, метался и в итоге сделал что мог, чтобы остановить меня: нет мастерской на продажу — нет денег, чтобы нормально вернуться домой. Я хотела бы списать все на его манию величия, самомнение и ивен знает что еще, но где-то в глубине души затаилась мысль, что дело было в страхе. Вдруг Тайха Сфета чего-то боялся? И вдруг это было связано со всеми моими проблемами?       Я все пыталась прикинуть, как поступить. Казалось, проблемы нужно решить быстро, практически мгновенно. Бежать, работать, придумывать, выкручиваться и снова куда-то бежать, потому что не справлялась. Я даже не могла разобраться с бабкой-капальщицей в Сен-Сфета, что говорить и про остальное. Вот только непонимание проходящего все больше довлело надо мной.       Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь спокойный поймал меня за шкирку и заставил замереть хотя бы на пять минут — такой решительный жест семейной заботы или глубокой искренней дружбы. Но подобных людей в моей жизни не было, так что я сама себя погнала на край Мертвой степи. Тут было жутко, даже немного угнетающе, но тихо и по-своему умиротворяюще.       Передо мной стелилось плотное зеленое море. С моего места отлично виделась смазанная линия, где обычные степные травы сменялись сухой и плотной однообразной зеленью. Она волновалось на ветру, шелестела. Небо вроде было ясным, но все равно как будто недостаточно высоким. Такому пейзажу следовало дарить умиротворение, но все происходило в точности наоборот.       Я села на обточенный ветрами кривой ствол дерева на небольшом пригорке, сорвала травинку, сунула ее в рот, мусолила и перекусывала грубые волокна. Скрипели зубы, болела челюсть. Я уперлась в ствол ладонями, подалась торсом вперед и закрыла глаза. Мне мерещилось чье-то злобное присутствие. Нечто было близко — вытяни руку и дотронешься. Изучало меня со всех сторон, присматривалось. От этого чувства кровь стыла в жилах, а по спине бежал холодный пот. Я сосредоточилась, отстранилась от далеких непонятных забот. Чем это не руки, останавливающие меня во время нового тревожного забега?       Не выдержав, я распахнула глаза.       Пусто. Как всегда, никого. И опять зажмурилась.       Я долго так сидела, играясь с безумным непонятным чувством из Мертвой степи. То ли проверяла себя на прочность, то ли пыталась отыскать какую-то философию. Надеялась, что это поможет мне спокойнее перенести раздражение от неопределенности. Просто я, степь и зловещее чувство непонятного огромного мира…       — Вашу мать, он точно что-то знал! Знал и не сказал, — прошипела я себе под нос и со психу пнуна траву перед деревом.       У кого бы спросить? Кто бы начисто мне рассказал, во что я вляпалась? Мануиль не ответит, Бирас-Ану в обиде, Корпус создателей со мной и разговаривать не станет. Я снова перебирала в голове варианты. Сунула в рот палец, принялась нервно грызть ноготь. Даже с открытыми глазами я чувствовала зловещее присутствие.       — Ивена, что ли, какого-нибудь выловить… — шепнула я под нос и уронила голову под гнетом тишины этого места. Затихла. Даже едва дышала.       Через несколько минут я услышала чей-то голос и растерянно вынырнула из своих размышлений. Не так далеко от края степи шла старая женщина в косынке. Трава была ей по подмышки. В одной руке она несла корзинку, которой раздвигала заросли, во второй держала серп, блестящий на полуденном солнце. Она странно вытягивала шею, но при этом сутулилась.       — Ох, Матушки, Матушка, не смотрите… — напевала она тихо, едва ли громче шепота ветра в траве. — Не смотрите, не губите…        Я козырьком поставила ладонь над глазами, прищурилась. На шее у нее висели бусы, будто нанизанные на нитку помидоры. Я обомлела на секунду, пока это престарелое чудо природы плыло меж травы и совершенно меня не замечало. Но удача отвернулась от меня — капальщица встрепенулась и посмотрела в мою сторону. Наши взгляды на секунду пересеклись. Она вскинула руки, полетели в разные стороны корзинка с травами и серп. Капальщица схватила подол своего платья, подняла его чуть ли не до груди и кинулась от меня по траве, как медведь через бурелом.       — Бабка, стой!       Бабка бежала от меня так, как у меня на тренировках не бегали усмеры. Подозреваю, она дала бы фору любой охотничьей собаке из Сен-Сфета. Ее можно во время осады пустить вперед, чтобы она запрыгивала на стены. Я, молодая и натренированная магичка, бежала за ней по приставучей траве, материлась не переставая и нагнала только через пару минут, и то чудом — старушка запуталась в собственном подоле и замедлилась.       — Стоять!       Я вцепилась в спину ее платья. Запыхавшаяся капальщица потеряла весь запал и скорость, согнулась и уперлась в колени. Она по-старчески застонала и закряхтела, словно вместе со мной ее догнал и настоящий возраст. И тут же трусцой побежала дальше, тяжело покачиваясь, будто гусыня. Капальщица оглядывалась на меня, будто надеялась, что я каким-то чудесным образом от нее отстану. У меня уже волосы на затылке встали дыбом.       — Ой, Матушки… Ой, не гневайся, госпожа! Не хотела я тебе зла. Мы же все люди подневольные. Я бы что ни сказала, так тебя бы Сынковый отец все равно бы порченкой назвал. Ему только повод нужен был отослать тебя! Не могла я тебя взять от господина Сфета, ты уж прости…       — Почему? Почему не могла?       — Надо было. Клянусь бусами, надо было! Хотя бы тайно. Меньше бы вреда от тебя было. Попортишь все! Сколько ты нам горя принесешь. Одну бы ученицу не заметили. Я бы сказала, что просто передаю знания от травах.       — Кому сказала? Кто тебе запретил? Ты отчитываешься перед Корпусом создателей или кем?       Капальщица в ответ только хмыкнула и продолжила уходить все дальше в глубь степи. Она шажок, и я тоже. Ее злорадный взгляд говорил сам за себя — старуха ждала, что в какой-то момент мне придется остановиться. Я сделала к ней сразу несколько шагов и развела руками, мол, нормально все со мной, и старушка аж на месте подскочила.       «Довела бабку!» — уколола меня совесть, и я примирительно показала ей ладони.       — Почему нельзя усмеров? Из-за чего их тут не любят?       — Ты за кого, госпожа?       — За наших.       — Да за кого?!       — Против ивенов!       — Мне не о чем с тобой говорить.       — Мать твою! — прорычала я.       Старушка аж посерела вся и затрясла руками так, будто я из нее душу заживо. У нее вздулась венка на шее, глаза выпучились, нижняя губа задрожала.       — Не смей упоминать тут! Не смей, паршивка порченая!       — А как же это?..       Я хлопнула себе по лбу — вдруг мысли после этого встанут в одну цепочку? — и повелительно, как мыслитель, указала куда-то на капальщицу. Вопрос крутился на языке, слова в голове путались, я никак не могла сказать что-то очень важное. Это было у меня на уме уже несколько месяцев, и я забыла это в тот единственный миг, когда добралась до капальщицы!       Бабка долго смотрела на мою ладонь, а потом побледнела, засуетилась, шарахнулась травы, а как поняла, что с ней все нормально, то так затравленно на меня глянула, будто я после разговора ее поведу на плаху. Старушка ощупывала каждую огромную бусину, водила толстыми ногтями по поверхности с черными и алыми мазками. Все искала что-то, но не находила и косилась по сторонам, подобно мне выискивая невидимое нечто.       «Ну точно довела», — подумала я и сунула ладонь в подмышку. Потом и вторую на всякий случай.       Мне казалась, трава впивалась мне в лодыжки. Зашевелилась, поползла куда-то, будто ком червей. У меня все внутри так сжалось, что хотелось бросить все и бежать прочь из треклятой степи. Подальше от шепотков ветра, от травы, от чувства присутствия чего-то злого и невидимого. Больше поведению бабки я не удивлялась.       — Кто тебе запретил учеников заводить? Говори, иначе я тебя еще глубже в степь загоню. Ночевать тут будем.       — Ивены запретили. Мы тут не просто так сорок лет назад разбежались, не просто так по углам забились! Сейчас никому нет дела, что тут происходит. Но если раньше времени голову поднимем, зашевелимся, так про нас сразу вспомнят. Перебьют на опережение.       — От кого разбежались?       — От хозяина этих мест, госпожа.       — Стало быть, хозяин этих мест — враг ивенов? Это с ним я по одну сторону?       — Выходит, что так.       «Так это хорошо, да? Значит, ивены сюда не сунутся! Разве нет?» — подумала я запоздало.       Старушка склонила голову набок. Я впервые увидела, что кто-то одним только взглядом так мягко назвал меня дурой. Капальщица широким жестом откинула свои бусы за спину.       — Я же не отстану от тебя, пока ты не ответишь мне на все.       — А я тебе ничего не скажу.       — Бабка, не зли меня!       — Иди-ка ты, госпожа, домой. Нельзя таким, как ты, в степь ходить.       Больше я от нее и правда ничего не добилась, а пытать стариков ради ответов я была еще не готова.