Глава 17. Капальщица

      Осень 675 года       Радис Сфета       Унхис так и не поправилась. Осень перевалила за середину, а девушка была все так же подавлена. Ни одного симптома, кроме усталости, но она приковала усмерку к постели. Бледная опустошенная выжженная Ун сжималась в клубок. Она не замечала ни гостей, ни голосов и плакала совершенно тихо, с безразличным выражением лица, от которого сердце разрывалось на куски. Я представляла, как же было ей страшно, как терзали тысячи сомнений, какую пустоту она чувствовала, даже вдыхая полной грудью под заботливым сводом.       Я не была готова ее отпустить. Да, сплетница. Да, лупила ее как-то раз полотенцем, и иногда она меня доводила до бешенства. Вернуть Унхис в строй было делом принципа, чтобы показать судьбе, что ее удары нас не пугают. Но на самом деле меня съедало заживо чувство вины: ведь это я не услежила за ними в городе, мои проблемы привели к ним ивенов, у меня не получилось отсрочить первый поганый выжег в их жизни. Поэтому я перебирала в голове все варианты, как обнаружить реакцию тела на порывы, рисовала кипу бессмысленных графиков и пускала силу по кругу наших с Унхис рук.       Казалось, нужно лишь немного постараться — и мир уложится в логику и схемы. Моя упорность обязательно приведет к результату. Когда я отстранилась от очередного листа с записями, то не обнаружила решения, а лишь заполненный записками стол, кипы неопрятных бумажек и полутьму. Я сидела в спальне, не в кабинете: как будто проблемы Корпуса заняли последний уголок в доме, который должен был принадлежать лишь мне.       Шея болела. Я села на стул задом наперед и положила подбородок на его спинку. Вечерние тени на глазах пожирали мебель и стены. Я щелкала пальцами, и искры со злым шипением подлетали к самому потолку. Мне в голову пришла свежая идея.       Через полчаса мы с Сынкой, все еще сопливым, стояли на окраине Сен-Сфета, прямо перед домом капальщицы. Дверь была заперта, никто долго не отзывался, хотя свет горел. Подумали неладное. Барсиф вздохнул и ударом ноги вышиб ее к ивеновой матери. Нас встретили шторы из сушеных трав в сенях. Через них мы прошли в небольшое помещение, которое одновременно было и кухней, и гостиной. Я мельком осмотрела простое жилье капальщицы. Низкие кривые потолки выглядели хлипкими, все горшки старыми, заслонка для печи треснула. Пол следовало бы хорошенько поскрести песком, а половики из полосок ткани, вероятно, такие же древние, как и хозяйка хибары — ветхие и истрепанные, но все равно лучше голых досок. Старуха в красных бусах сидела за столом, держала в руках чашку и на нас, незваных гостей, взгляда не поднимала.       Я ожидала большего от места, в которое так долго не могла попасть.       В доме пахло душной старостью. Я подошла к окну, чтобы проветрить комнату. Отодвинула занавеску и увидела, что на широком подоконнике стоял ряд свечных огарков и чаши с застывшим воском. К ним давно прилипла темная пыль. Кроме этого там лежала дюжина красных бусин. Неровные, с черными росчерками, а иногда недокрашенные. Мне было неловко к ним тянуть руки, будто это значило попортить какое-то важное таинство.       — Это капа́ли, — вдруг объяснила женщина. — По ним нас называют. Мне говорили, что это оберег от степи. Как делать знаю, а для чего — нет.       Я раскрыла окно. Сразу стало чуть легче находиться в доме. И потолок не давил, и запахи перестали раздражать.       — Комарье налетит! — запричитала капальщица мне в спину.       — Пока я здесь — не налетит.       Старуха согнулась над дымящейся чашкой. Огромные бусы, похожие на перезрелые помидоры на нитке, опять будто тянули ее вниз.       — Я знала, что вы за мной придете, — проскрипела она траурным голосом.       «Конечно. Ты же рассказала про меня ивену, и он чуть не выпотрошил моих учеников», — цокнула я, но вслух произнесла другое: — Ну так что? Теперь поговорим еще раз? Сколько усмеров в Сен-Сфета?       Старушка причмокнула и снова скорчила недовольную мину.       — Был один мальчик в хакане. Свои его убили. А после него, кроме Барсифа, я никого не видела.       — Вы знали обо мне?! — удивился Барсиф.       — Да, — усмехнулась она, словно крякнула, — знала.       — Почему молчали? — не унимался он.       Она опять уперлась взглядом в одну точку и откинула от себя бусы. Они красноречиво брякнули по столу и вернулись на прежнее место.       — Боялась, что Уснат что-нибудь с тобой сделает, — ответила я за нее. — Меня-то он не тронул в тот раз. По крайней мере, была какая-то граница, которую твой отец не переходил. Слушай, иди дверь почини.       Сынка поджал губы и подчинился. С усмерскими приемами все шло быстро.       — Ты уж прости, госпожа, — завела старую песню кальпащица, — но больше ничего не скажу. Режь, жги, убивай. Не скажу.       — За кого ты меня держишь?       — За порченку.       — Слушай, капальщица, а ты возьмись-ка за это.       Я вытащила из кармана фитилек. Барсиф из сеней громко охнул. Старуха скривилась и отвернулась, не желая даже смотреть на предложенную проверку.       — Значит, все же ты как мы?       — Я обученная, а не как вы. Беспризорные собаки. Беспризорные гончие! Вот вы кто…       Злобный старушечий вой начинал меня раздражать. Я сжала фитиль, закусила губу и тряхнула кулаками.       — Так окажи беспризорным собакам услугу!

***

      Унхис не знала, кто такие капальщицы, поэтому, когда в комнату зашла старушка с большой льняной сумкой со всеми своими примочками, только спокойно осмотрела гостью. Огромные бусы, рубаха, расшитая по вороту диковинными узорами и крупными зернами, коричневая юбка в пол и красный пояс-коса.       Барсиф влетел в комнату, как только ему сказали, что в поместье пришла пестрая старуха. Я пыталась вытолкать Сынку, но не смогла даже сдвинуть его с места. Оказалось, если он был чем-то сильно заинтересован, то даже мое злобное шипение не оказывало на него влияния. К счастью, больше никто из учеников сюда не ломился.       — Скажи, уважаемая, — обратилась я к капальщице, — у тебя все есть для твоей работы?       — Почти все, — полушепотом ответила она. — Скоро принесут еще.       Старуха хмуро осмотрела Унхис, пододвинула стул, уселась и с кряхтением стала опустошать свою огромную сумку. Она раскладывала прямо на кровати разные ножички, полые иглы, пучки сушеной травы, мотки ниток и мешочки с камешками и бусами. Наконец достала продолговатую чашу, насыпала туда какой-то травяной смеси и щелкнула огнивом. Искра! По комнате заплясали густые струйки дыма с запахом горького дыма и сладкого древесного сока. Он бил по носу и намертво въедался в память. Это что-то мне напоминало, но я никак не могла разобрать.       Унхис сидела в окружении всех этих странных предметов и боялась пошевелиться. По ее глазам было видно, что девушка решила, будто я в край поехала крышей, раз позвала в дом какую-то шарлатанку. Я жестом попросила ее подождать. Тем временем старуха понесла дымящуюся чашу по всей комнате, не обращая ни на кого внимания. Барсиф, чтобы избежать столкновения, отскакивал от нее несколько раз с ловкостью листа на ветру, но капальщица, словно издеваясь, заставляла его перемещаться снова и снова, делая очередной круг.       Пока происходил этот сумбурный «танец» старого и молодого поколения, я ломала голову: не показалось ли мне, что, когда камни огнива коснулись друг друга, свободу получил маленький усмерский порыв?       В комнату вошла Бавва. В вытянутых руках она крепко держала здорового ворона.       — Куда? Это куда? — зло и брезгливо спросила служанка, для большего веса вопроса тряхнув птицу.       Капальщица молчала. Она рисовала дымом очередную замысловатую фигуру. Я вызвалась помочь девушке, и так вдвоем в четыре руки мы стали держать орущую тварь.       — Ей отдай, — ткнула старуха неровным мизинцем в Унхис.       Бавва тут же вырвала птицу у меня из рук и торжественно вручила девушке. У нее ворон голосил слабее, но не успокоился окончательно. Дергал клювом все, до чего мог дотянуться. Кроме прочего, пернатый мерзавец притворялся тихим, чтобы Унхис, расслабившись, опускала его чуть ниже или притягивала к себе. Тогда он либо особенно больно щипался, либо вопил с удвоенной силой. За время окуривания комнаты Унхис не меньше пяти раз получала такие подлянки. В глазах ученицы я видела искреннее желание убивать. Она с таким настроем могла и ивену Дараре шею свернуть.       — А какова точность? — запоздало спросила я.       — Этот ритуал проводят с маленькими детьми, которые уже не питаются молоком, — с раздражающей важностью и таинственностью произнесла старуха. — Чтобы сказали, что дитя с силой, а не кормилица. Старый надежный ритуал. Сложный и дикий. Такой, какой завещали, какой нам из глубины веков Матери передавали.       — Что за Матери? — оживилась я.       — Хозяйки взглядов, хозяйки взглядов, — ответила капальщица, а потом принялась камлать. — О-о-о, все еще там, все еще говорят, но с каждым годом все тише. О, Матери, сердце долгого народа. Разум в клетке, разум без тела, разум чище любого человеческого…       Все в комнате затихли. Даже ворон перестал орать. Капальщица покрутилась по сторонам, выбрала направление и несколько раз поклонилась.       — О чем она? Я не понимаю ее, — шепнул мне Барсиф, наклонившись к самому уху.       — Кто бы ее понимал, — так же тихо ответила я.       Хотя Дарара, например, наверняка мог бы объяснить мне ее высказывания.       Капальщица взялась за птицу, запустила пальцы в перья, слабо сжала их и убрала руки. Дрожа всем телом, она схватила Унхис за шею и посмотрела в ее круглые от испуга глаза. Трое замерли: старуха, перепуганная Унхис и ворон, переставший сопротивляться. Он взглянул на ученицу, пару раз моргнул и беззвучно открыл клюв.       — Скажи, видишь ли ее?       Ворон гаркнул.       — Скажи, вернется ли ей нить сил?       Ворон гаркнул.       — Скажи, помнят ли о ней Матери?       По всему моему телу побежали мурашки. В памяти будто всплыло полустертое воспоминание из детства: как раз после того, как меня вытащили из псарни, посадили дома у тетки и муж ее, отец Сынки, капальщицу позвал и долго спорил с ней. Тогда делали что-то подобное! Пахло так же, пугало так же, разве что дыма не было. Вопрос этот эхом гулял у меня в мыслях, выбивал все догадки, домыслы и сомнения. Будто от озноба, я задрожала, обняла себя руками. Голова заболела, заслезились уголки глаз, и тяжелый взгляд со стороны пригвоздил меня к месту.       Ворон промолчал. Старушка облегченно вздохнула, прикрыла лицо руками и замерла так на несколько минут.       — Скажи, помнят ли обо мне Матери? — спросила я робко.       Капальщица мгновенно протянула скрюченные пальцы к шее птицы. Ворон открыл клюв, но не произнес ни звука. Старуха тут же выдернула из кучи предметов какую-то тесьму, ловко замотала ему всю голову сразу и посмотрела на меня так, словно я едва не отправилась на тот свет.       — Вернутся силы вашей девке.       Я боялась, что за свое любопытство и странные вопросы капальщица устроит мне головомойку. Но она только быстро-быстро собрала вещички, взяла птицу под мышку и, не сказав ни слова, покинула мой дом.       Вечером Бавва нашла трупик ворона возле железных ворот. Разглядывая его свернутую шею, я прикинула, что старуха тогда, во время ритуала, кланялась на восток, в сторону Мертвой степи.

***

      После проверки Унхис не сильно воодушевилась, а даже стала более печальной. Через неделю у нее получилось создать первый порыв. Фитилек едва дымился, и я была в восторге. Даже кинулась ее обнимать, но девушка мягко от меня отстранилась.       — Можно я уйду? — спросила она и расплакалась.       У меня аж ком в горле встал.       — Ун, все хорошо! Честно. Ты ни в чем не виновата. Отдохни немного, мы все ждем, когда ты вернешься. Не руби с плеча, подумай немного.       — Я приехала сюда, потому что дома не нужна. Не хочу я быть магичкой, мне всегда и так было хорошо. Учись себе, на красивых парней глазей, сплетни перебирай. Мне сказать страшно было: вдруг вы меня выгоните, а я… А зачем все это?! Против ивенов воевать? Это же все бессмысленно, бесцельно! Да плевать я хотела…       В ее отчаянных криках мне слышались собственные мысли. Я сжала Унхис рот, чтобы они не вышли дальше этой комнаты. Она психовала и отбивалась от меня, а потом сама уткнулась в подушку и продолжила орать туда. Я только поглаживала ее по волосам. В обездоленной девушке с пробитым панцирем я видела саму себя лет пять назад. Знала, что происходит: мир вокруг накрывается темным куполом, а ты мечешься между прутьями с насечками «надо» и «терпи» и бьешься о них в надежде то ли вырваться, то ли измотать себя до беспамятства.       Со мной в такие моменты всегда поступали черство. У меня аж слезы на глазах наворачивались. Думала, как поступить. Принудить ее к усмерству не имела права, особенно после подобного выжега, но и выгнать просто так тоже. В поместье как прислугу не оставить — хотелось, чтобы девушка как можно меньше попадалась какому-нибудь Мануилю на глаза. В каком бы Унхис ни была отчаянии, но она уже неплохой маг, и глупо совсем потерять ее из виду.       Решение пришло на ум само собой.       Через неполную неделю бодрая, веселая Унхис раскладывала пожитки в одной из комнат в доме капальщицы. Махфа и другие усмеры, которые помогали переносить вещи и просто хотели тепло попрощаться, еще не ушли, но уже обещали зайти на днях. Старуха, вся такая недовольная и ворчливая, и перину девушке дала помягче, и все в доме показала, и постоянно влезала в разговоры молодых.       Я прихватила капальщицу за локоток и вывела во двор. Любопытные соседи прилипали к забору, а как меня увидели, так тут же разошлись по своим делам.       — Все как договаривались. Унхис девка шустрая. Она тебе и дом уберет, и денег принесет, и кости всем в округе перемоет.       — Молодуха. Мужиков водить будет.       — Приведет. Если ноги не вырвет.       Капальщица скривилась всем своим морщинистым лицом и принялась теребить бусы.       — Что не так-то?       — Просто взяли и заселили невесть кого.       — А это тебе искупление. Если бы ивенам не нажаловалась, так Ун и не побежала из усмеров.       — Из усмеров побежала? — с придыханием, положив руку на сердце, удивилась женщина. — Чего, насовсем побежала?       — Да, — кивнула я. — Уперлась, мол, «страшно мне, не хочу». Колдует она неплохо, но не поведу же я ее силком дальше учиться.       Капальщица порасспрашивала меня еще немного, и как раз пришло время прощаться. Унхис долго махала нам вслед, будто мы не в поместье уходим, а на край мира. Мысленно я пожелала удачи в ее небольшом деле — у нее тоже было обещание.

***

      — Помнят ли обо мне Матери?       Ворон каркает.       Испугалась, отшатнулась. Тут же остатки сна слетели, и, нелепо дернувшись всем телом, я вцепилась в подушку. Облизав пересохшие губы, поняла, что, видимо, нога свисала с кровати, и разум решил надо мной подшутить и разыграл цепенящий страх. В дверь постучали, как будто сильно быстро, спешно. Я тут же вышла в коридор, опасаясь, что по мою душу пришел недавний ивен, но все оказалось куда хуже.       — Опять этот петух бледный приехал, — известила меня мрачная Бавва.       — Зачем? — спросила я и протерла ладонью все лицо сразу. Звук вышел так себе, будто я пьяница какая-то, которая себе ладонью отекший рот мнет. — Проверка? Нет? Где он сейчас?       — В корпусе.       Я поспешила к незваному гостю. К моему счастью, он не разбудил моих усмеров и засел в одной из общих комнат. Он рассматривал написанное Шуином пособие и выглядел таким увлеченным, будто только для этого сюда приехал.       — Здравствуйте, Мануиль.       Он повернулся, мило улыбнулся, а потом несколько озадаченно стал меня рассматривать. На мне было простое плотное платье, какое я носила в редкие дни без тренировок. Секретарь выглядел так, словно считал штаны частью моего тела, а сегодня узнал неожиданную правду.       — Здравствуй, Радис. Приехал поинтересоваться, как у тебя дела.       Я села за соседний стол, тяжело вздохнула и коротко рассказала ему, чем для меня обернулась небольшая поощрительная поездка в город. Конечно, детали, вроде разговора с Бирас-Ану и ивеном и подробности ритуала капальщицы, пришлось опустить.       — Мне доложили, что Армай вернулся в дом отца. Он затих, отозвал разного рода претензии и даже перестал тянуть на себя старую должность.       — Чудесное воссоединение семьи. Рада за них.       — Или кто-то их запугал, — подметил Мануиль. — Будешь мне в глаза врать, что не причастна?       У меня аж лицо дернулось.       — Зачем мне вам врать? — выдавила я из себя, хотя губы так и кривились. — Мы выловили Армая и силком скинули его на порог отчего дома. Вы сказали мне разобраться с Бирас-Ану, и я разобралась. Конфликт исчерпан без лишнего шума и драмы.       — Да неужели? А что это было в городе? Что за драка? Твоя обязанность — заботиться о жизнях своих птенчиков. Если еще раз устроишь в Дигриде что-то подобное, то я быстро пересчитаю им головы. Наместник и Канцелярия оказали тебе услугу, Радис. Мы занимаемся спонсированием, почти безвозмездным. И надеемся, что ты все так же, как и в начале нашего знакомства, верна своей клятве. Ты еще верна, Радис?       К горлу подступил ком. Меня отчитывали как маленькую девочку. Меня придавливали к ногтю, а я прикрывалась учтивыми фразами. Мануиль будто наживую давил мне ногу колесом и смотрел, как же долго выдержу. И я вообще не выдерживала. Впивалась ногтями себе в колено, а сама так тряслась от напряжения, что теряла все силы.       Я, пережив в душе скромного масштаба мятеж, больше совершенно не слушала секретаря. Покорно кивала и надеялась, что сделала достаточно расстроенное лицо, чтобы он не начал снова меня воспитывать. Под конец его речи мне стало казаться, что и самому Мануилю надоело что-то говорить. Задохнувшись от возмущения, мужчина встал с места, расправил мантию и покинул меня с крайне важным видом. Я устало потерла глаза, легла на письменный стол и вспомнила слова ивена. В очередной раз прокрутив их в голове, наконец все для себя решила.       

***

      Обычно мы ходили в гости к Унхис, но зимой с этим было сложнее. Бывшая ученица сама пришла к нам, как самые сильные морозы миновали. Когда мне доложили о ней, в глубине души я обрадовалась, что Ун вернулась насовсем. Без нее не на кого было ворчать и отчитывать за сплетни, никто не ругался, и я неожиданно заскучала по этому. Девушка ждала в прихожем зале, а я уже прокручивала в голове, как мы возобновляем занятия.       Она была в бусах. В красных, как помидоры, бусах, которые несла гордо расправив плечи. Мне оставалось только посмеяться, с каким грандиозным звоном разбились мои наивные мечты. Девушка улыбалась так искренне и открыто, что чем дольше я на нее смотрела, тем больше не узнала. Мне когтями по душе скребла ревность — то ли учительская, то ли материнская.       Ун провела день с друзьями в стекольной мастерской, принесла им ворох сплетен и нелепостей. Она постоянно оглядывалась на меня, будто извинялась, что говорит с ними, а не со мной. Тем не менее вечером у нас получилось завести беседу. Я сидела за своим рабочим столом, сколупывала трещины на дереве, а девушка — напротив меня.       — Я думала, ты просто разузнаешь мне секреты.       — А я стала капальщицей, ха-ха! — усмехнулась девушка и начала нервно теребить бусы. — Знаете, у меня не очень хорошие бусы выходят.       — Что с ними не так? — удивилась я.       — Видите в них черную прожилку? Старуха говорит, что если бы меня не учили магии вы, то они были бы ярко алыми, как у нее. А еще она постоянно говорит, что вы бы стали лучше меня.       Я в замешательстве прикрыла рот и нос ладонью. Надо же!       — А то, что она тебя учить начала, это не опасно? — подвела я к нужной теме.       — Сказала, что одну никто не заметит, — проговорила девушка. — А еще вами сильно интересуется одна шавка, мол, как у вас дела и что любите. У него прозвище Кривой, имя не спросила.       — Ты что, меня от темы увести пытаешься?!       Унхис моментально сникла и виновато глянула на меня исподлобья.       — Ивены к капальщице приходили недавно. Она меня отослала, но я догадалась и вернулась проверить. Я подсмотрела. Это точно ивены, потому что там был тот… Как вы его называли? Пухлогубик с зеркальцем?       От таких новостей у меня аж мурашки по спине побежали. Прозвище, которым сама его вечно называла в мыслях, только сильнее ударило в мое волнение.       — Они говорили, что вы можете служить хозяину этих мест. Хозяин этот прислал вас сюда с поручением, и остальные его прислужники начали вам помогать. Капальщица говорит, — запнулась Ун и сжала пальцы, — что вы в степь ходите, потому что ищете кого-то. Ивен тот, с губами, вроде слушал все это, а вроде и сам себе на уме.       У меня аж ладошки вспотели. Я приподнялась в кресле, оперлась на крышку стола локтями, всем телом подаваясь навстречу девушке.       — А еще? Что еще ты узнала?       — Мне нельзя это рассказывать.       — Унхис, уговор!       — Вы знали, что капальщица связана с тем ивеном? Догадывались? И вы послали меня туда. Я довольна своей судьбой, у меня в жизни смысл появился, цель великая! Но вы послали меня туда, где я встречусь со своим обидчиком? Кто вообще так делает? Это как стоять у лошадиного зада и надеяться, что вас не лягнут. Буду говорить вам то, что посчитаю нужным, не больше.       Я искренне не поняла, что не так. Долго, несколько секунд, я смотрела на бывшую ученицу и ответила:       — Враги не исчезают, если от них спрятаться. Ты всегда сталкиваешься с ними, и бояться этих встреч все равно, что бояться дождя.       — Но вы ведь в дождь не выбегаете в чистое поле с палкой в руках, чтобы вас молнией шарахнуло?       Пока я ошарашенно думала над этим, Унхис потеряла терпение. Она хлопнула себя по коленям и поднялась, чтобы уйти не прощаясь. Я кинулась вперед, легла поперек стола и схватила ее за запястье.       — Прости. Я сделала это не специально. Не подумала даже. Прости, Ун.       Капальщица плаксиво надула губы, вскинула подбородок и села обратно. Я на секунду так и осталась лежать на крышке стола.       — Да ладно вам. Наверное, для вас просто нормально соваться на рожон, да?       Я усмехнулась, кивнула и сползла обратно в свое кресло. Если подумать, то как-то у меня вообще не было этого чувства опасности. То ли я такой уродилась сама по себе, то ли мне его отбило из-за того, что полжизни я была нос к носу с обидчиками в Академии, будто прикованная к ним.       — Вы своими расспросами про Матерей, ивенов и остальным очень сильно подставляетесь. Обычные люди про такое знать вообще ничего не должны. Кто вам рассказал? А хотя нет, неважно. Важно только то, что кто-то передал вам знание, зародил любопытство и подставил вас.       — Ун, ирония в том, что больше всего мне про треклятых Матерей наговорила как раз капальщица, — засмеялась я. — «Сердце долгого народа» — это про ивенов, я уже поняла, а…       — Да замолчите вы! За-мол-чи-те. Вы вообще зря вмешались в ритуал — вам теперь нельзя в степь! Понимаете? Они ваш голос теперь знают. Они теперь будут вас слышать и помнить. Они будут смотреть еще внимательнее!       — Это шутка какая-то? Мне никто и не сказал, что во время ритуала молчать надо было.       — В Дигриде есть те, кто может посчитать вас достаточно опасной, чтобы лишить жизни в удобный момент. Ни в чем не сознавайтесь. Вы ничего не понимаете, никому не служите, капальщиц по степи не гоняете. И вашу мать, ворон больше не трогайте!       Я закивала так, что у меня аж челюсть клацнула. Унхис с задором подравшегося петуха одернула одежду, кинула на меня важный взгляд, попрощалась и ушла. Меня не покидала мысль, что бабка нехило промыла ей мозги.