Глава 20. В степном огне

      Шуин не успел увернуться, и стрела впилась в его бок. Едва понимая, что делаю, я пустила первый контур, потом второй. Хищные порывы кидала на врагов. Они были слишком близко к телу, затылком я чувствовала буйство собственной силы.       Я надеялась, что создатели займутся мной, а остальные соберутся и предпримут хоть что-нибудь. Огромное магическое копье пробило полотно огненного водоворота, притупилось, ослабло, но все равно сильно ударило меня в бедро. Я закричала и с гудящей яростью под ребрами послала в противников единый поток пламени, но он тут же уступил место полупрозрачным искажениям. Кривые молнии летели, впиваясь в каждого, кто осмеливался двигаться под этим шквалом.       — Прошу, помогите нам!       Краем глаза я видела, как Махфа вытянула руку вперед, чтобы поддержать мой порыв своим, но иглы влетели в грудь и живот ученицы. Девушка упала на землю навзничь и заскулила, как раненая собака. Храт постарался ее прикрыть.       Трава степи обвила мои щиколотки, врезалась в кожу. От следующего удара создательским копьем я потеряла равновесие и упала прямо в зелень. Она приветливо распахнула жадную пасть и стала оплетать меня. Стебли до крови обвили пальцы опорной руки. Я откатилась и впилась в твердую землю, в сеть белых шевелящихся корней, похожих на червей, и выпустила весь порыв, какой могла. Стебли тут же ослабли, легли и пожухли. Со всех сторон начали обнажаться пятна черного дерна.       Я вскочила на ноги.       Над Махфой занесли копье. Лхи ударила мага со спины.       Какой-то ивен метнул в меня снаряд, но попал только в штанину. Я ответила всполохом. Противник тут же поднял щит. В два прыжка подскочила к нему и проткнула полупрозрачное полотно ладонью. Маг, словно получив удар в шею, дернулся, спешно скинул покров и, едва перебирая ногами, отступил.       Игла ивена влетела мне в плечо, но не оставила ничего, кроме онемения. Я сложила пальцы клеткой, а потом направила их перед собой — ворохи колючих рыжих искр с неравномерной вспышкой кинулись к врагу. С жадными шипением они выжигали его брови и ресницы и забрали на секунду весь воздух, которым он собирался дышать.       Первый ивен снова оказался рядом, наотмашь ударил меня по лицу и тут же схватил за запястье. Я повалилась на землю, но сразу собралась и вцепилась уже в руку противника. Его сила болезненно отозвалась в предплечье, но скоро иссякла, так и не успев причинить настоящего вреда. Маг скривился от ужаса.       — Не могу! — хрипло крикнул ивен. — Ей помогают!       Исхуф отбился от одного ивена голыми руками. Ученик весь был в крови, а на предплечье у него из-под разорванной кожи выглядывал острый синий камень. Лхи закричала и послала залп молний в поднимающиеся земляные шипы. Махфа дернула ее назад, вытаскивая из-под удара. А за их спинами кто-то воткнул кинжал Имриту в живот.       Второй ивен сжал мою шею. Все померкло. Где-то внутри тихо возликовала приближающаяся боль. Кровь шумела в ушах, давила на разум. Казалось, что из меня достают сердце, вульгарно раскрыв грудную клетку, будто уродливый цветок.       Наваждение прошло. Ивены отскочили. Я упала в колючую траву и увидела, как из-под земли поднимаются огромные каменные пластины. Они крутились жерновами, перемешивая людей и почву. Стебли схватили меня и потащили вниз. Едва понимая происходящее безумие, я дернулась, пытаясь убраться от падающего гиганта, но провалилась. Старалась зацепиться за корни и острые выступы, но без результата. Я кубарем скатилась в яму.       Меня выкинуло в пустую комнату, в конце которой зияла пропасть. Свет, попавший сюда вместе со мной, словно впитался в темные стены. Его хватило лишь на то, чтобы я увидела, что по краю воронки спускается лестница, такая узкая, что даже не поставить ступню.       Я бросилась к дыре, из которой вывалилась, но где-то наверху сомкнулись каменные своды. Я оказалась в полной темноте наедине с пропастью и лестницей.       Тишина. Повсюду была тишина. И за моей спиной кто-то стоял и ждал, когда я обернусь. В темноте словно притаились вороны.

***

      Барсиф Сынка       Усмер едва держался в здравом уме. Прилив сил, который преследовал его после смерти товарищей на дороге, начал уходить. Сынка видел их лица перед собой, пытался припомнить их последние слова, поступки. Как Армай переживал, как Бала пинал камешки на дороге от скуки.       Он сомкнул ладони на лице непроницаемой маской. Слезы лились из глаз сами собой. Усмер водил руками по щекам, по волосам, в безумной попытке деть куда-нибудь влагу с щек. Он сотрясался от внутреннего ужаса и осознания. Сынка почему-то не верил рассказу наставницы. Даже гаркнул на нее, что она врет, и выскочил из дома.       «Будто от этого время вернется назад», — отчитывал он сам себя за глупый поступок.       Радис рассказывала про тихие голоса под землей, воронов и Матерей. Она вырывала себе волосы на руках, выкручивала кисти. Старой капальщицы не было, и Унхис справлялась с ней как умела — поила ее успокаивающими отварами. Когда девушка вышла из ее комнаты, Сынка не сразу это заметил.       — Как вы нашли ее? — спросил усмер.       Ун усмехнулась.       — Нашли? Сынка, ты что, плохо слушал? Она же сказала, ее замуровало под землей.       — Я думал, она бредит.       Девушка стала теребить бусы на шее и покачала головой.       — Она просидела там около восьми часов, а потом ее вытащили. Те ивены, с которыми ей удалось договориться, послали нескольких своих на разведку. Мол, насторожились и решили проверить усмеров. А потом как-то поняли, что Радис внизу. Вытащили да…       — Кто-то еще выбрался? — оживился Барсиф.       По лицу Унхис он понял, что у нее нет для него хороших новостей.       — И все?       Унхис передернуло, словно она услышала что-то отвратительное в своей жестокости.       — Лхи привезли еще. Едва в дом занесли, как она умерла. Даже ивены не смогли помочь. В саду закопали, клевер посадили. Больше никто не выжил, Сынка. Никого в живых не осталось. А Радис ведь не планировала никем рисковать, знаешь.       — Смутьян…       — А ты думаешь, он все еще жив? Иххам не выбрался из города тогда, Барсиф! — уничижительно, с напускным цинизмом проговорила девушка.       Барсиф чуть не взбрыкнул, но быстро спохватился, что Унхис уж точно не заслужила попасть под его гнев от бессилия.       — Как долго она будет восстанавливаться?       — Радис? Никогда она не восстановится. Выжжена. Не как я тогда, а насовсем. Ее и не трясло, не выкручивало. Старушка проверила кое-как — она ворона увидела и чуть ли не на потолок залезла.       Просидели в тишине до поздней ночи. Старая капальщица распахнула дверь и внесла в дом корзину с едой и снадобьями. Она молча стала расставлять все на столе, и Сынка, не зная, чем полезным заняться, зажег дополнительную лампу и принялся неуклюже помогать по хозяйству. Радис, бледная, будто обескровленная, вышла из комнаты. Даже в теплом свете от огня, который с уютом залил все вокруг, госпожа выглядела мертвой. Едва передвигая ногами, придерживаясь за стенку, она добралась до капальщицы, сорвала с ее шеи бусы и швырнула их в стену так, что капали разлетелись в разные стороны.       — Это ты их на нас натравила? Отвечай! В прошлый раз это точно была ты. А сейчас? Кому ты говорила про нас?!       Истерика Радис лишь наполовину отдавала отчаяньем. В ней слышались тени боли, отчаяния и непонимания. Это Сынка ощущал в полной мере. Но вторая половина слов Радис пропиталась измученной яростью, будто госпожа была на краю гибели, ее покидали силы, но она решила во что бы то ни стало умереть, вцепившись в глотку врагу. И раз врагов поблизости не было, она вцепилась в капальщицу.       — Нет, госпожа. Нет…       — Это из-за того, что я не послушалась и зашла в степь, да? — с сожалением и претензией крикнула она. — Это я виновата?       — Нет, госпожа.       — Я попросила их помочь. Ивены едва смогли меня выжечь. А потом эти каменные плиты, и, будь я проклята, трава шевелилась, а в темноте под камнем были шепот и вороны. Это оно, да? Это Матери? Они меня защитили? Они не дали мне умереть там внизу? Поэтому я осталась жива, а остальные погибли?       Радис до скрежета сжала зубы, тряхнула старуху и залилась хриплым плачем. Сынка испугался, что госпожа прибьет капальщицу, но Унхис схватила его за рубаху на спине и дернула назад.       — Да. Это были они. Но есть еще кое-что госпожа…       Унхис повела его прочь из дома. Парень сопротивлялся, но она оказалась неожиданно сильной. Они с ней так и просидели на улице, пока бледная госпожа Сфета не вышла на крыльцо. Секреты закончились, и теперь Барсифу можно было зайти в дом.       — Госпожа? Что она рассказала?       Радис ощерилась.       — Мы еще поборемся.

***

      Ивены взяли столицу так легко, словно обороны и не было. До Сен-Сфета доходили жуткие рассказы об осаде. Говорили, будто огромные волны кидались на стены города, как бешеные собаки, а из окон Палат водопадом выливалась кровь. Пока соседи настороженно отмахивались от подобных слухов, Барсиф только вспоминал, как пала крепость Дграя.       Мир, словно сглаживая горе случайных жертв, стал преображаться. Приятный теплый ветер и умеренные дожди гуляли по округе будто по расписанию, и люди уже начинали собирать богатый урожай. Зима обещала быть мягкой. Где-то в степи открылся теплый источник, вода устремилась по каменным желобам и с шумом и торжественным рокотом заполнила Великую реку. Всю погань, которую город десятилетиями скидывал с моста, смыло.       Сен-Сфета снова стал городом рыбаков — будущий улов теперь огромными косяками проплывал то вверх, то вниз по течению. Даже самые ленивые сделали себе кривые удочки, наплели неровных сетей и расселись на парапетах моста, словно воробьи на карнизе. Запахи рыбы — копченой, вяленой, вареной, сушеной — наполнили все закоулки. Собак Сен-Сфета отныне регулярно кормили свежими речнушками.       Радис, тонувшая в горе, часто выходила на мост и подолгу смотрела в воду. За ней по очереди следили либо старая капальщица, либо Кривой и шавки — переживали, что в воду кинется. Ее взгляд был вечно полон смертельной скорби, она не могла забыться и часто молчала целыми днями. Сынка и Унхис тоже несли траур и понимали, сколько ей боли досталось, но они медленно приходили в себя. Радис же была человеком в маске: на одном лике и вся печаль, и дорожки слез, и искры такой злости, что Сынка не выносил ее прямого взгляда. Недвижимая, Радис могла не говорить с ними целыми днями. Она перестала закрашивать седины на висках, и пряди в ее темной копне выглядели клеймом преждевременной старости и смерти. Иногда она трогала свой затылок и, не найдя старой прически, растерянно шарила по шее. Эта привычка не ушла даже спустя месяц.       — А зачем… — как-то спросил Сынка Унхис, пока та делала очередную вязанку бус. — Зачем ивены ей косу отрезали?       — Ее собственная магия ей волосы отсекла и виски от краски отбелила.       Мысль о том, что где-то в столице все еще был Иххам, заставляла Сынку придумывать самые странные планы по его спасению, но наставница строго-настрого запретила ученику идти в Дигриду. Однажды он почти ушел. Вся улица с упоением тогда наблюдала небольшой спектакль: их некогда грозная госпожа вцепилась в ноги Барсифа и умоляла не рисковать собой. Старая капальщица вперемешку жаловалась, что он умрет, если уйдет, крыла его трехэтажным матом и била палкой. Унхис же сняла босы и разминалась, припрыгивала на месте — готовилась драться с Сынкой, если у него получится добраться до калитки.       — Я не буду лезть на рожон! Я просто аккуратно узнаю, что с ним. Вдруг он жив?! Вдруг ему нужна помощь?       — Ты дурак кудрявый! — крикнула старуха. — Сказано тебе: сидеть тихо и ждать! Еще шаг сделаешь, и я прямо тут умру. Вот прямо здесь! Идиот! Тебе госпожа приказывает.       Сынка не находил смелости сказать им, что давно считал Радис сумасшедшей. Он сомневался, что она может принимать ситуацию. Прошлые ее решения тоже были под вопросом, раз в итоге все пришло к такой трагедии. Старую капальщицу он и вовсе слушать не желал — она слишком поздно рассказала Радис тайну, которая, видимо, могла сохранить дюжину усмеров. Унхис он считал предательницей: ей легко было держаться вдали от последних событий, а потом стоить из себя циничную грубиянку.       И все же он не уходил.       К середине осени Дигрида перестала существовать. Теперь столица называлась «Степной огонь». В один из дней Радис нашел посыльный и вручил письмо.       — Что там? — заглянула Унхис через плечо бывшей наставницы.       — Ивены зовут всех земельных господ, — тихо ответила та, а потом, будто с комом в горле, добавила: — Всех, кто жив или их потенциальных наследников. Будут решаться вопросы, в том числе передачи, объединения и разъединения земель. Пройдет суд над виновными.       — И что они собираются делать на этом суде? — уточнил Сынка.       Радис пожала плечами.       В тот же день она наняла экипаж. У Радис был какой-то план, и она не приглашала никого ехать с ней. Капальщицы настояли: собрались, нацепили свои бусы и без спросу залетели внутрь. Сынка думал остаться, ведь пользы никакой, но Унхис взбесилась. Девушка так на него зыркнула, что усмер побоялся перечить.       Издали казалось, что город был цел. Ни разбитых сцен, ни разрухи, ни толп калек. Стража на воротах поприветствовала их в Рáфане.       — Где? — скривилась Радис, передавая им бумаги о том, что она земельная госпожа.       — Это на их языке «Степной огонь», — объяснил стражник и подозвал какого-то писаря. Тот сверил свои записи, сунул в портфель бумаги Радис, а ей отдал какую-то чеканную табличку. — Госпожа Сфета, по приказу из Палат изымаем ваши бумаги, теперь их заменяет этот жетон. Он дает вам все те же самые права.       Радис посмотрела на неприметную табличку и скривилась. Сынка тоже был не в восторге — мало того что забрали документы, так еще и сунули вместо них какую-то ерунду, похожую на сплюснутый коровий колокольчик.       — Плевать, — буркнула госпожа и подала знак извозчику, чтобы трогался уже с места.       Сынка не переставая пялился в окно. Он был пару раз в городе, когда Радис брала его помощников в ее делах с Ламиру, и точно запомнил, как обстояли дела. Его всегда удивляло, как так вышло, что провинциальный Сен-Сфета выглядел лучше столицы. В тот момент все наконец-то начало соответствовать ожиданиям: город стал весь вымощенный, будто более ровный и приятный, по краям дороги виднелись сливные канавы, повсюду стояли новые, будто вчера отстроенные многоквартирные дома в два или три этажа. О старом укладе напоминали кривые постройки невпопад и нищие.       — А мы точно туда приехали? — спросила Унхис вслух. — Я помню, на этой улице в такую лужу ногой залезла, что чуть не утопла. Махфа меня тогда вытаскивала…       Ее задорный тон тут же исчез. До Палат ехали в полной тишине. Виды из окна перестали вызывать приятное удивление. Экипаж прибыл к воротам, по указке проехал чуть дальше и оставил компанию у входа. К капальщицам тут же подскочила парочка незнакомцев, будто то были не самые влиятельные, но все же почитаемые гости.       — Рады видеть вас здесь. Позвольте проводить вас в комнату отдыха, чтобы вы могли с удобством дождаться встречи, — с акцентом говорил один из них. — Наш командир желает обсудить с вами уместность обучения новых капальщиков и…        Сынка на секунду скривил губы, когда опознал ивенский говор. Старушка махнула рукой, будто комара от носа отогнала, и подозвала Барсифа, чтобы тот помогал ей взбираться на ступеньки. Радис, не оглядываясь, подняв подбородок, усмирив страх в глазах, провела своих компаньонов через вереницу залов в небольшой сад с фонтанов, окруженный Палатами. Прошла насквозь, свернула в недра прилегающего коридора и в дверь, которая привела всех в закуток тронного зала, полного людей. Там хватало всех: господ, их помощников, незаконных и законных наследников. Последние спорили о своих правах, и Барсиф только усмехнулся: будто их ругань могла что-то решить наперекор слову ивенов.       Как колокол отбил полдень, все двери наглухо закрыли. Барсиф решил, что их и всю эту толпу людей будут убивать. Сынка стал смотреть туда же, куда и Радис — на дюжину незнакомцев, которые уселись на ступенях постамента с троном. На вид обычные дигридцы, одеты невзрачно, хоть и странновато, но Барсиф был готов руку дать на отсечение, что все до одного ивены. Усмер не на шутку испугался, что в этом закрытом наглухо зале они всех утопят. Он начал лихорадочно осматривать окна и другие выходы.       Какой-то мужчина взошел на постамент и хлопнул. По залу пролетел ненавязчивый, но яркий звон хрусталя.       — Итак, начнем наше собрание! — произнес он совершенно четко, без тени акцента. — Меня зовут Ияхем, и я тот, кто ответственен за наступление. В этом непростое время пришел час разрешить и наше с вами недопонимание.       Он произнес речь о сожалениях, величии и плодотворном сотрудничестве. Смысл слов не долетал до Сынки — он думал, как спастись, если их решат убить. Он начал дергаться из стороны в сторону, метаться. Радис вцепилась ему в плечо так, что усмер прогнулся. Она держала его до тех пор, пока он не успокоился, а потом еще немного, будто на всякий случай.       — …жесткими, но мои решения не преследуют цель разорить или унизить вас. Пока вы приносите в эти края мир, процветание и защиту, для нас вы — верные союзники и первые помощники. Однако если это не так, мы решим вашу участь на суде.       В зал под конвоем ввели мужчину лет тридцати. Тот едва передвигал ноги, но от несильных тычков тут же ускорялся. Вид у него был не как у пленника или подсудимого: синий костюм, мантия с огромным меховым воротником, прическа с искусственными завитками, на которую наверняка потратили ни один час. Почти на каждом пальце по кольцу с камнем, на шее несколько подвесок и медальонов. Больше Сынка увидеть не успел.       Знатного пленника подвели к первой ступеньке. Он оглянулся, посмотрел на собравшихся как на кучу мусора, поджал губы и вздернул свой маленький, идеально выбритый подбородок в сторону Ияхема. Заметив это, Радис судорожно вдохнула.       Ияхем заговорил снова. Голос его вдруг стал еще крепче, он отразился от сводов и стал давить на Барсифа, будто раскаты грома.       — Наместник Миганасхат Четвертый, поставленный во власть по праву крови, — говорил ивен, указывая рукой на пленника, — обвиняется в том, что нарушил слово, данное основателем рода.       Сынка оглянулся на наставницу. Госпожа Сфета была бледнее, чем в тот день, когда он пришел в дом капальщиц. Она смотрела на разгорающийся приговор, и у нее дрожали влажные от слез ресницы. Все самообладание, с которым она шла на встречу, разбилось вдребезги. Именно от Наместника она когда-то получила право основать Усмерский корпус.       Ивен подошел к пленнику ближе, и весь зал затаил дыхание.       — Мы спасали жизни твоего народа задолго до того, как подобные тебе решили пренебрегать долгом. Твой предок отдал наш Корпус создателей и Крепость Дргая северному ставленнику. Обратили наш дар, единственную защиту, против нас! А ты продолжил, принял второго и создал Усмерский корпус. Будто с другим названием меняется суть. Твое нутро — лживое ничтожество. И это главный твой порок и преступление.       Наместник молчал. Радис глубоко вдохнула и закрыла заплаканные глаза.       — За нарушенный мир, за растоптанное процветание и оболганную защиту. Мы милосердны, но убиваем тебя.       Он схватил пленника за глотку, затащил на пьедестал и швырнул на трон. Мужчина тут же попытался вскочить, но ивен прижал его к спинке. Вычурная позолота и темный дуб растеклись и приняли в себя затылок Миганасхата. Тот отбивался от судьи и палача, но, как только размякший металл поглотил его голову, никакого смысла в движениях жертвы не осталось. Руки гнулись, выворачивались, ноги подкашивались и дергались. От шеи по телу и одежде правителя поползли всполохи, и совсем скоро все — кожа, волосы, бархат и шелк, мех и драгоценности — превратилось в синий камень. Внутри него растворились линии, черты, и осталось лишь темное пятно силуэта.       Ивен отступил, придирчиво осмотрел то, что когда-то было человеком, и сделал еще один пасс. Синий камень стал разрастаться во все стороны, изящно переплетаясь с дубом и позолотой. Верхушка достигла потолка зала, слилась с ним и закончила на этом свою завоевательную миссию. Силуэт в камне размылся, истончился, осталось лишь пятно от головы и правой руки — она выпирала из общего массива, как какая-нибудь обломанная ветвь у дерева.       Этот результат Ияхема устроил. Он сел на преобразившийся трон и властно осмотрел собравшихся.       — С этого момента я официально узурпировал власть в вашей стране. Больше здесь нет тех, кто может законно претендовать на этот трон…       Он сказал это без триумфальных ноток, как надоевшую повседневную фразу. Ивен ждал возражений, но ни один из свидетелей казни на это не осмелился.