Глава 22. Степь за спиной

      Весна 677 года       Радис Сфета       В новый Усмерский корпус меня не пустили, как и остатки первого поколения учеников. Моя персона смущала засевших у власти ивенов и не зря. Была бы моя воля, я бы их всех скинула с камнем на шее в Великую реку и смотрела бы за пузырьками после них. Мануиля для надежности придушила бы еще на берегу.       За всем в столице следил Дарара, которому, оказалось, пожаловали должность советника. Я и не подозревала, что он настолько важный человек в их маленьком ивенском завоевании, но была рада, что хоть кто-то по-настоящему дипломатичный будет сидеть в Палатах и сдерживать гонор долгожителей. В начале зимы он позвал их в столицу, но Унхис поездку отложила.       — Госпожа, простите за такую просьбу… А вы можете мне помочь?       Мы собрали из моего поместья все книги и записи. Долгими зимними вечерами я учила ее тому, что могло ей пригодиться. Вытягивание магии. Было так больно — без крохи собственных сил объяснять ей, как чувствовать, цепляться и тянуть. Я, словно человек с гангреной, который учил ребенка вязать варежки. Я по памяти записывала ей то, на что не хватало времени. Порой я замирала в ужасе над бумагой — не знала, как объяснить элементарное, то, к чему я привыкла больше воздуха. Я не могла повторить описанное, чтобы по свежим чувствам оставить очерк. Это ранило меня еще сильнее.       У меня не хватило духа вместе со всеми разбирать вещи погибших в моем доме. Сколько бы времени ни прошло, при виде них я теряла себя. Наняла пару слуг, чтобы они пошли за меня и забрали, что приглянулось. Унхис не осмелилась оставить себе ни одной вещи Махфы. Сынка с Иххамом тоже с трудом переносили уборку. Спокойно мы зашли лишь туда, где жил Шуин. Разделили между собой его полудрагоценные камни, деньги какие были, а личные вещи так же оставили слугам. Его записи со сложнейшими формулами, которые он, видимо, в предвкушении готовил на будущее, снова достались Унхис. Вскоре после этого она и переехала в Палаты.       Больше я не была госпожой. Титул и землю у меня забрали с опозданием, но я ни денег с округи не собирала, ни требовала почестей. Странно вышло: соседи-то немного посмеялись надо мной, а потом приняли мой угрюмый нрав. Будто образ жизни, когда недавняя госпожа колола дрова и перебивалась подработками, вызвал у людей уважение. Но всякие всклоченные твари осмелели и часто приставали ко мне. Кривой и шавки часто гонял этот сброд.       Я ни дня не переставала думать о своей вине. Мой промах вырос из ошибки, из странной идеи, что одного желания добиться чего-то хватит, чтобы вынести все невзгоды. Это не было бы так ужасно, останься только я сама опустошенной и разоренной. Но я собрала вокруг людей. Таких дорогих, ценных и необходимых, но лучше бы им… никогда со мной не знакомиться.       Сколько же я упустила возможностей закончить все благополучно! Уделила бы Мануилю больше внимания и вычислила в нем посредника намного раньше. Вдруг получилось бы поменять его мнение и он бы решил избавиться от Корпуса только с согласия всех ивенских семей или каст? Могла уделить больше внимание Дараре. Он бы наверняка не откровенничал со мной, но уверена: если бы отношения были ближе, то даже Мануиль бы не успел добраться до Корпуса. Могла выловить старуху намного раньше. Клешнями вытянуть из нее тайны и отстраниться от разборок.       Да, ничего из этого я не сделала. Чего же не хватило в тех ситуациях? Дальновидности, хитрости, упорства? Или таланта? Возможно, всего вместе — и мне вообще было не суждено добиться успеха.       Я думала об этом после кошмаров, во время работы по дому и на тихой длинной рыбалке. Покачивалась себе в лодочке, сети проверяла, за удочкой следила, а сама себя все грызла и грызла, пыталась дойти уже до конца и найти там крохотное желание, как бы мне хотелось жить дальше. Подо мной, между трав затопленной поляны, мельтешили рыбы с плоскими мордами — блеск их чешуи изредка отвлекал меня от мыслей.       В тот день, ранней весной, я отправилась на реку едва солнце встало. Когда возвращалась, уже весь город проснулся. Жарко было будто летом. Прошлась по рынку, продала половину улова, еще четверть занесла в коптильню, взяла в пекарне немного хлеба на простокваше и пошла домой. Ко мне пристал какой-то урод, и лицо у него было такое, словно он прямо сейчас безнаказанно сделает ту пакость, за которую его всю жизнь нещадно лупили. Его отпугнул Кривой в нелепой косынке от солнца. Он покупал себе завтрак, но как заметил меня, так тут же все бросил и подбежал.       — Здравствуй, Радис. Ты не знаешь, чего у меня шрам болит? — просил он, задрал рукав и показал на руку. — Ну вот этот, который остался от того создателя?       — Так бывает, это нормально. У меня до сих пор ребра колет, а ране уже лет пять.       Кривой важно покивал, посмотрел примерно туда, где должно быть больное место, а потом снова на мое лицо. Я не верила, что он подбежал ко мне только ради этого вопроса.       — Ты с рыбалки?       Вместо ответа я подняла вязанку рыбы, которую все это время держала в руках.       — Может, как-нибудь вместе порыбачим?       Если бы мое лицо последние полгода не превратилось в камень, то я бы поникла. Меня как-то обижало, что он всегда смотрел на меня с интересом, но осмелился пригласить куда-то только тогда, когда от меня ничего не осталось. Как будто поухаживать за женщиной с характером для него страшно, а вот за обездоленной размазней в самый раз.       Кривой даже не смог дождаться от меня ответа — тут же перевел тему:       — А что за гость к вам приехал?       — Гость? Не знаю. А как он выглядит?       — Ну, я только слышал. У него были седые виски. Вроде как.       «У брата седые виски», — пронеслась тут же мысль.       Я поспешила к дому капальщиц. Приоткрыла дверь. За столом сидели двое: Смутьян и, на мое счастье, наемник Хафам. Барсиф же ходил по комнате, о чем-то задумавшись. Гость сдержанно кивнул, улыбнулся и повернулся к Иххаму, намереваясь продолжить разговор, но парень молчал. Зародилась та самая тишина между людьми, не доверяющими друг другу.       — Ох, давно не виделись. У тебя, надеюсь, все хорошо, — заговорила я требовательно.       Хафам отвлекся от усмера и по-настоящему обратил на меня внимание. Он действительно выглядел неплохо. Хорошая рубаха, штаны по столичной моде, приличные сапоги, на вид почти новые.       — А у вас не особо, — усмехнулся он и снова обратился к усмерам: — Жду вашего ответа, парни. Не боитесь же вы, что выжженка вам что-то сделает?       — На какой же вопрос ты хочешь получить от них ответ, Хафам? — влезла я тут же.       На мои слова не обращали внимания, делали вид, что не слышали. Ответственность разговаривать со мной рассеялась между всеми тремя и исчезла. Они были защищены от нее равнодушием и молчанием.       Это меня раздражало. Я бросила четверть улова на стол прямо между усмерами, и те шарахнулись от вонючей рыбы, как от ивенской пятки.       — Какой вопрос, Хафам?!       — Пойдем ли мы в столицу, — ответил мне Сынка.       — Зачем?       Гость отважился ответить сам:       — Там еще живо сопротивление, Радис. Я зову их туда.       — Как благородно! — съязвила я, раскинув руки. — А что же там, в этом сопротивлении, нужно делать?       — То, на что у тебя не хватило духу, и ты легла под ивенов. А мы боремся до конца.       Парни зло на него посмотрели, но не заступились за меня.       — Боретесь, да? Ловите ивенов на улицах, выпускаете им кишки, да? Месть за товарищей, да?       Я как никогда ощутила, что мне нужна сила, чтобы как следует отбить Хафаму то место, из которого у него появляются идеи.       — Не пущу их!       Барсиф посмотрел на меня как на ту рыбу, которая воняла сейчас на столе, и сказал:       — А с чего ты решила, что мы не уйдем сами?       — Потому что у вас есть мозги! Будете шататься по столице, пакостить, как крысы в амбаре, и гадить ивенам на макушки, а потом отрывать им головы? Дарара наши задницы больше не прикроет. Ивены снова увидят в этом подоплеку! Заиграетесь в мстителей, а все мы сядем под гильотиной и начнем гадать, когда лезвие упадет.       — Если нас поймают, то мы скажем, что все устроили сами.       — Идиоты! Я же объяснила, что…       Хафам вздохнул и встал из-за стола. Парни последовали за ним. Я поняла: в очередной раз стою на краю пропасти и трясусь, как в тот день, когда спорила с ивеном, который сидел на троне их прошлого властителя. Я встала в дверном проеме, вцепилась в косяки. Усмеры переглянулись, но не стали вытаскивать меня с моей позиции.       — На что вы надеетесь? Думаете, удастся перебить всех ивенов прежде, чем они поймут, кто вы, и перебьют нас? Или что простят вам убийство своих собратьев?       — Мы не одни, Радис. С нами создатели. Часть элиты нас поддержит, — ответил за них Хафам.       — Это какие создатели? Те самые, которые спрятались, чтобы не идти в крепость Дграя, а сейчас потеряли свое положение и бесятся? Они ваши незаменимые помощники, а?       Барсиф не выдержал — наклонился, просунул голову под моим плечом и одним движением вырвал меня из дверного проема. Я повисла на нем, вереща, как побитый щенок, колотила, брыкалась. Собиралась даже вцепиться ему в волосы, но усмер к тому моменту уже вышел из дома, поставил меня на землю и отстранился.       Я едва видела его — такая меня охватила злоба.       — Такой же упрямый баран. Вбиваете себе в голову мысли и плюете на все вокруг, на все проблемы!       Барсиф посмотрел куда-то мимо, нахмурился еще больше и обошел, будто какой-то столб. Я поспешила следом, хлеща его словами.       — О, ты наверняка думаешь, что сам принял такое решение! Мол, оно полностью твое. А ты, случайно, сейчас не считаешь себя стойким, целеустремленным вершителем собственной судьбы, а? Не дают покоя мысли, что вокруг тебя теперь ивены? А ты вспомни еще разок, почему все произошло именно так. А потом подумай и о том, куда идешь и для чего. Ты же знаешь, как все было, Унхис же тебе рассказала.       Он вышел за калитку. Хафам посмотрел на меня с триумфом в глазах, и внутри что-то оборвалось. Раз не получилось вразумить Сынку, то я прицепилась к Иххаму. Я надеялась на его здравомыслие. Но он ничего мне не ответил. Мягко выпутался из моих рук, пообещал, что все будет хорошо, и пошел следом за товарищем.       — Раз вам так невыносимо все это, то лучше просто уходите!        Вскоре усмеры уже скрылись из виду. Мои ноги подкосились, я обхватила себя руками. Вместо полного гнева и сожаления крика из меня вырвался жалобный протяжный стон. Голова раскалывалась, стало дурно. Едва понимая, что делаю, доползла до дома, сунулась разок в бадью с водой, пришла в себя и села на пол.       Тишина давила. Боль не уходила. Я выпила успокаивающую микстуру, которой уже начинала злоупотреблять. А затем написала Бавве записку, чтобы она позаботилась о хозяйстве на свое усмотрение. И только потом бросилась следом за усмерами, едва не забыв закрыть за собой дверь.       Я не думала, что, когда догоню учеников, они решат меня послушать. Оставалось только уцепиться за ними, идти до самого конца, в столицу. План таков: угрожать сдать все их сопротивление с потрохами, если Барсиф и Иххам не откажутся от этой глупой затеи. Жаль, что я не догадалась сказать это раньше. Сдам ли я их на самом деле, зная, что там уже будут мои ученики? Наверное, Хафам не хуже меня понимает: это разорвет мне сердце.       У меня не было денег заплатить за срочный извоз. Никто в сторону столицы не ехал и никакими угроворами не соглашался. Я решилась пойти пешком. На половине пути, уже в сумерках, я наконец их увидела. Сынка и Смутьян. Я с легкостью различила их силуэты. Они шли мне навстречу.       Я смотрела на них как на видение и не находила слов. Боялась даже, что это нездоровая головная боль меня убила и я лежу на обочине, а разум витает в предсмертных местах. Но усмеры были настоящими. Обняли меня, попросили прощения, и мы вместе пошли домой.       — Говорил же, что все будет хорошо, — сказал Иххам.       Я забыла, как дышать, и следила, чтобы в легкие поступал воздух. Едва понимая, насколько я счастлива, все же спросила:       — Где Хафам?       — Его настиг Дарара, — ответил Иххам. — Поймал… Но мы бы и сами от него ушли. Как у Сынки закончилось бы помутнение.       — Простите… — тихо повторял Барсиф.       Мы вернулись в дом капальщиц. Но на следующий день усмеры ушли. Насовсем. Собрали вещи, немного еды, положили все в две тощие сумки. Иххам решил навестить родственников, и Сынка захотел пойти вместе с ним. Я надеялась, что именно так они и поступят.       И я осталась одна.

***

      Это был конец весны шестьсот семьдесят седьмого года, пару месяцев спустя после того, как Сынка и Иххам ушли. Я окончательно отдала дом Бавве. Она пообещала сделать из него хорошую пивнушку с усмерскими байками. Попросила не говорить об этом ужасе капальщицам.       Я добралась до столицы. Никак не могла запомнить ее новое название на ивенский манер, так что называла длинно, но зато понятно — Степным огнем. Ламиру помог мне продать полудрагоценные камни, оставшиеся после покойного Шуина. Мы решили немного посидеть. Я рассказала, как сложилась судьба у меня, а он — как у него.       — Так значит, ты уходишь, да? — мрачно спросил Ламиру в конце наших посиделок. — Я буду вспоминать времена твоего Корпуса с теплом, госпожа.       Его вишневые глаза всегда казались мне дружелюбными, но именно сейчас они смотрели с небольшим укором. Будто я виновата в том, что не выдержала, не попыталась подняться с колен и бороться. Пришло время оставить за спиной степь, которая пожрала кусок моей жизни. Существовать в этом месте, где все напоминало об утрате, было уже невыносимо, особенно одной, в чужом старом доме, потому что в собственный вернуться сил не было.       — Я уже договорилась пойти с караваном до Рбория.       — Да, точно. Слышал про них. Знаешь, — усмехнулся он, — скучать буду.       Мне на секунду действительно захотелось остаться. Как будто тут у меня было что-то кроме бесконечной скорби. Ламиру подлил в стаканы немного настойки.       — Почему ты попросил, чтобы тебя лишили земли?       Ламиру рассмеялся.       — На всякий случай. Я вообще думал, что меня убьют. Ты знала, кстати, что Мануиль ивен-полукровка? А мы с ним враждовали…       — По поводу?       — Ивены далакрашцев не любят. Сначала я думал, что Мануиль просто так ко мне прикапывался, но вот как все на самом деле оказалось. Им, понимаешь, не нравится наша магия. Это идеологические противники. Источник, используемый ивенами, простыми создателями и усмерами, — неодушевленный. А вот Единая Воля — агрессивный разум, враждебно настроенный против захватчиков. Ну, ивенов то есть.       По мере рассказа мое лицо менялось с заинтересованного до полностью растерянного. Это все мне подозрительно напоминало Матерей. Ламиру остановился, подлил мне еще и буркнул:       — Слушай, может, я лезу не в свое дело, но ты попробуешь, а? Зайди на Перевал метисов, тебя там проверят. Может, одну магию у тебя забрали, но другая осталась? Жреческую магию выжечь нельзя.       — Я подумаю.

***

      Наутро я отправилась к каравану. Купцы на деле были обычными ворами и контрабандистами. Они вытащили последние ценности из башен Корпуса создателей или загородных усадеб и спешно продавали их в Рбории и Анулейне. Правда, в этот раз улов у них был скудный, судя по всему. Я считала этих воришек идиотами, но никак иначе добраться в Рборий не могла. Цену за путешествия я узнала заранее, так что в кармане у меня была четко нужная сумма. На всякий случай в городе я представлялась именем Баввы.       В лагере купцов царил хаос — велись последние приготовления перед бегством. Я поспешила к самому большому шатру. Там уже было с десяток разных людей, в основном из дигридцев. Например, парочка господ из тех, которые когда-то приходили на приемы в Палатах. Их наряды имели не лучший вид: маленькие, но заметные дырочки на рукавах, как от искр, на месте пуговиц болтались нитки, нашитые воротники отвалились. Они казались затравленными. Среди них была красивая девушка с сочным румянцем на щеках. Она замоталась в тряпье, вот только из-под него все равно выглядывал измаранный подол некогда изысканного платья.       Для обитателей Палат, сдавшихся ивенам, ничего не закончилось. Милосердие ивенов оказалось не только выборочным, но еще и двуличным. Сами долгожители ничего не делали, а вот Мануиль… Мануиль с их позволения делал. Ламиру не зря его побаивался. Виновные и невиновные, случайные и неслучайные участники событий — все разбегались. В разные стороны, тайно, явно, по главным дорогам и по заросшим тропкам, оседали в глухих деревнях, меняли имена, распродавали имущество, а иногда просто его бросали.       Кроме дигридцев в лагере было несколько светловолосых мужчин — личная свита купца, они путешествовали с ним по долгосрочному договору и почти везде его сопровождали. Но в этот раз на одну светловолосую голову стало больше.       В главный шатер меня пустили без проблем. Там и сидел купец по имени Уиа́ма. Высокий, светлоликий, с редкими русыми волосами, но далеко не маленький мужчина. Большой не из-за стати, а из-за плотных обедов.       — О, ты пришла поразительно вовремя. Нас выгоняют из города! До обеда мы хотели сняться с места. Могла бы меня уже не застать. Везучая ты.       Я осторожно подошла ближе. Меня не покидало чувство, что ничего хорошего мне не светит — слишком радушен был собеседник.       — Условия немного изменились, — также приветливо продолжил он. — Из-за срочности пришлось потратиться больше, чем я рассчитывал. Тебе нужно доплатить.       — Сколько?       — Тридцать восемь.       — Это же вдвое больше, чем мы договаривались!       — Не я решаю, сама понимаешь. Для нас, купцов, условия тоже не сахар. Надо дать взятки, оплатить охрану, откупиться, налоги…       — У меня нет таких денег! Где мне столько взять? Даже прошлая цена заоблачная, а это почти в два раза больше. Я ведь не сильно торговалась с тобой!       Он развел руками.       — За охрану надо платить, Бавва. Раз тебя некому охранять, то, увы, никто не заступится.       Я вылетела из шатра, проклиная белобрысую крысу в человеческой шкуре. Встала у входа, скрести руки на груди. Я должна была еще поговорить с ним, но сначала остыть.       Прямо передо мной начинали собирать один из шатров. Развязали узлы на колышках, и «стенки» с шелестом осели, обнажая остов. Их быстро свернули в рулоны и закинули в телеги. Центральный шест уронили и тоже стянули с него ткань. Все делалось настолько слаженно, что я лишь диву давалась.       Совсем скоро так будет свернут и центральный шатер. Уиама соберет свои вещички, забросит все в телегу и даст команду выдвигаться. Караван медленно покинет пригород, и у меня не появится возможности уехать по большим дорогам еще минимум месяц. Теперь если в отряде меньше трех десятков человек, то для озверевших разбойников он — легкая добыча.       Как же жаль, что у меня больше нет сил! Выдвинули бы мне подобные требования, если бы знали, что я в любой момент могу остановить их сердце слабым порывом? Не думаю. Хотелось верить: выживу и без усмерства, но после каждой такой встречи с реальностью в лице мерзавцев я осознавала грустный факт — как простой человек я беззащитна. Ничего кроме ножа на поясе и лютой злобы.       — Эй, я услышал твой разговор с Уиамой. На сколько вы вначале договорились? — спросил кто-то из-за спины.       — На десятку. Но когда он понял, что мне некуда деваться, поднял до пятнадцати. Теперь тридцать восемь, — ответила я незнакомцу.       Мне бы хотелось, чтобы голос звучал ровно, твердо. Но он чуть подрагивал, однозначно раскрывая собеседнику истинное положение вещей — я на грани отчаяния. Пыталась не смотреть на него, ведь стыдно показывать чужаку мокрые глаза.       — Он мне за сопровождение платит и того меньше, — усмехнулся мужчина. — Ну а пятнашка у тебя есть, я так полагаю?       — Да, есть.       — Мы же про серебро говорим, да? А то окажется, что он тебе в золоте столько выставил.       Я мельком посмотрела на его ноги: простые сапоги, грязные, штаны темные, свободные. Ничего примечательного. Не справившись с любопытством, взглянула выше.       Оказывается, я разговаривала с чистейшего вида сивенцем. Кожа светлая, но вены под ней не сильно выделялись, а губы бледно-розовые. Волосы русые, холодного оттенка, казались почти белыми. Они были настолько длинными, что даже заплетенные в косу опускались до середины его бедра. Незнакомец выглядел очень молодо, я бы дала ему двадцать лет лишь с натяжкой.       Парень склонил голову набок. Коса качнулась, и он ловко перебросил ее за спину. Она тяжело крутанулась, как канат. Сивенец был на полторы головы выше меня, но выглядел совершенно безобидно. В голубых глазах мелькало что-то озорное, детское. Шкодливое, наверное. Это притягивало внимание даже больше, чем невероятно длинные волосы.       — Пойдем.       Он схватил меня за руку, но тут же отпустил, словно поманил за собой чуть настойчивее, чем это могли сделать слова.       — Уи, у меня к тебе серьезный разговор! — завопил он, отшвырнув полотно, служащее в шатре дверью.       Купец подскочил и в бешенстве посмотрел на крикуна.       — Я тут услышал, что ты хочешь взять с этой девушки тридцать восемь серебряных. За охрану.       — Да, верно.       — Но тогда почему охрана одного человека без лошади и груза стоит почти столько же, сколько и услуги первоклассного создателя, взявшегося охранять все твои пятнадцать телег, а? Ты заплатил мне сорок, помнишь?       — Ну, Айнор, ты же не один. У меня две с половиной дюжины человек охраны. Всем надо платить, — снисходительно пояснил купец.       — Хм, ну раз у тебя такая огромная армия, — усмехнулся он, — то, думаю, тебе не так страшно ехать без меня.       — Что?       Купец широко раскрыл глаза и уставился на собеседника, словно хотел впечатлить его своим взором. Уи посмотрел на меня и снова на создателя.       — Возьму с нее тридцать.       — Десять.       От возмущения купец аж слюнями брызгал. Но в результате нехитрых торгов я вложила в дрожащую то ли от гнева, то ли от перевозбуждения руку купца шестнадцать монет.       Я вышла от купца победительницей, и, судя по довольному лицу сивенца, он ощущал себя еще лучше. Мы отошли от шатра, чтобы не мешать его сворачивать. Когда проходили финальные приготовления, парень склонился к моему уху.       — Мне кажется, что лучше, если ты не будешь отставать от этих господ. Или вон от тех. Не оставайся наедине с ребятами Уи. Поняла?       — Что тут непонятного?       Он удовлетворенно кивнул. В этот момент его толстая коса упала мне на плечо. Я вздрогнула и шутливым жестом скинула ее с себя. После такой помощи настроение поднялось само собой.