Глава 7: Аудитория Безмолвия – USJ

***

Звонок на урок отгремел давно, но привычная угрюмая тень у учительского стола отсутствовала. Изуку Мидория не заметил тишины, вернее, не придал ей значения. Он сидел, отгороженный от шумного класса спинами и голосами одноклассников, уставившись в серое полотно неба за окном. Капли дождя только начинали оставлять жирные следы на стекле, предвещая ливень. Но его мысли были далеко от погоды. Внутри, за стеной цинизма, бушевал холодный, методичный анализ. Объект – фиолетоволосый парень, сидевший через проход. Шинсо Хитоши. Его причуда. Голос. Вопросы. Ответы. Полный контроль. – "Причуда, основанная на вербальном контакте. Изящная. Опасная в скрытности. Но... ограниченная." – Мысли текли, как его нити – четко, режуще. – "Со злодеем, не знающим о ней, она бесполезна после нескольких раз. Со знающим – бесполезна сразу. Он просто замкнется. Будет игнорировать." – Изуку мысленно перебирал варианты обхода ограничений, словно отмычки. – "Изменение голоса? Возможно. Но если противник видит артикуляцию – риск. Маска с вокодером? Голос станет механическим, неестественным. Если цель подозрительна – не сработает. Нужен идеальный камуфляж... или полное устранение фактора "узнавания"." – Это была чистая тактика, холодная логика выживания и нейтрализации угроз. Но под слоем анализа шевелилось что-то иное – настойчивое желание понять не только механику, но и самого носителя. Почему его взгляд всегда такой... уставший от всего? Этот интерес был новым, чужим, почти тревожным. Дверь класса открылась без обычного для Айзавы бесшумного скольжения. Сотриголова вошел – не как призрак из спального мешка, а как человек, пусть и предельно уставший. Он прошел к учительскому столу, не глядя по сторонам, и облокотился на него. В классе мгновенно стихло. Даже взрывной блондин прикрыл рот. – Первый А, – голос Айзавы был низким, хрипловатым, но не лишенным резонанса в неожиданной тишине. – Завтра первый урок – практика. Со Всемогущим, мной и Тринадцатой. – Его красные глаза, тяжелые от недосыпа, скользнули по классу, на мгновение задержавшись на парне с электрической причудой. – Поимейте совесть и не опаздывайте. Особенно те, кто склонен к самовозгоранию от нетерпения. – Пауза. – Следующий пункт. Выбор старосты. Есть желающие? Лес рук взметнулся вверх. Почти весь класс горел желанием получить эту почетную (или хлопотную) должность. Айзава окинул их взглядом, в котором читалась лишь глубокая усталость от предстоящего цирка. – В общем, разбирайтесь как хотите. Без меня. – Это были его последние слова. Он буквально сполз со стола, достал из-под него свой культовый желтый спальный мешок, и через тридцать секунд на полу перед кафедрой уже лежала знакомая гусеничная форма, издающая ровное посапывание. Мгновенная тишина сменилась взрывом. Класс превратился в митинг: – Я должен быть старостой! Потому что я сильнее всех вас, статистов! – рявкнул Бакуго, вскочив на парту. – Эй! Выбирайте меня! Я справлюсь! – крикнула круглолицая, размахивая руками. – Это будет по-настоящему мужественно, если вы доверите пост мне! – заявил еще один, сверкая зубами. – Голосуйте за меня, ребята! Я обещаю быть ответственной! – взывала Яойорозу, стараясь перекричать остальных. Изуку сжал виски. Шум. Глупый, истеричный, наполненный детскими амбициями и показной бравадой. – "Зачем?" – мысль была острой, как лезвие. – "Зачем рваться быть прислугой учителей? Пешкой в их системе? Это лишь ярлык, цепь ответственности за других щенков." – Его взгляд, полный холодного презрения, скользнул по орущей толпе. – "Они и так уже на поводке. Председатель класса – просто побрякушка на ошейнике. Лишняя морока для тех, кто хочет казаться важным." – Он фыркнул, звук потонул в общем гаме, и опустил голову на парту. Холод поверхности парты под щекой был приятным контрастом духоте классной истерики. За окном капли участились, сливаясь в первые струи ливня. Внешний хаос отражал внутренний. Внезапно шум стих, срезанный резким, металлическим голосом: – Одноклассники! Изуку не поднял головы, но краем глаза увидел, как очкастый, выпрямившись как аршин, вышел на открытое пространство перед доской. Его движения были отточенными, механическими. – Этот хаос бесполезен и контрпродуктивен! – провозгласил он, рубя воздух рукой. – Чтобы избежать ненужных споров и обид, предлагаю провести анонимное голосование! Каждый напишет имя одного кандидата на листке! Самый честный и демократичный способ! – Ты чё тут командуешь, сволочь?! – взревел Бакуго. – Ясно же, что все выберут меня! Кто тут сильнее? Я! На его выкрик почти не обратили внимания. Идея анонимности, порядка, четкой процедуры – она нашла отклик в большинстве. Раздались ропот согласия, кивки. Иида, удовлетворенный, начал раздавать мелкие клочки бумаги. Изуку почувствовал, как его взгляд снова непроизвольно потянулся вправо. К парте через проход. Шинсо Хитоши. Его голова покоилась на сгибе руки, лицо было обращено к стене. Казалось, он спит, отвернувшись от суеты. Но Изуку заметил едва уловимое движение. Рука Шинсо лежала на парте, пальцы лениво водили ручкой по уголку какого-то листка, не предназначенного для голосования. Рисовал что-то? Писал? Просто водил, отрешенно? Изуку почувствовал странный толчок под ребрами. Не раздражение. Не презрение. Желание. Желание повернуться, сказать что-то. Хотя бы: «Над чем думаешь?» Это было необъяснимо. Этот человек... его молчаливое присутствие, его отстраненность, зеркалившая его собственную... В их кратком разговоре не было фальшивого сияния, липкого дружелюбия. Была... тишина. Понятная тишина. И в ней – неожиданное ощущение комфорта. Безопасности. Как будто нашел щель в шумной стене мира, где можно просто быть, не надевая масок ненависти или отчуждения. Это чувство было таким редким, таким хрупким, что Изуку почти физически ощутил его тепло. Оно напомнило... нет. Он резко оборвал мысль. Нельзя туда. Нельзя вспоминать то тепло, что навсегда погасло. Но эхо осталось. Смутное, болезненное, но... притягательное. – Мидория...*– пронеслось в голове, не как самоназвание, а как отголосок чьего-то голоса. – Мидория! Изуку вздрогнул, как от удара током. Он резко помотал головой, отрывая взгляд от Шинсо, будто пойманный на чем-то запретном. Перед его партой стоял Иида, протягивая клочок бумаги. Его поза излучала праведное рвение служителя порядка. – Мидория, твой бюллетень для голосования. – Голос Ииды звучал как команда. Изуку посмотрел на листок, потом на Ииду. В глазах Ииды горел огонек убежденности в важности процесса. Это вызвало у Изуку лишь волну холодного раздражения. – Не участвую, – отрезал он, голос ледяной и ровный. Он отвернулся к окну, подперев щеку ладонью, всем видом показывая, что разговор окончен. Монолог Ииды о гражданском долге и важности коллективного решения пролетел мимо его ушей, как назойливое жужжание мухи. Через несколько минут Иида огласил результаты с торжественностью, достойной парламентских выборов. Председателем класса стал он сам, Иида какой-то там. Заместителем – Момо Яойорозу. В классе раздались аплодисменты, возгласы одобрения. Шпиц что-то бубнил, скрежеща зубами. Изуку не аплодировал. Он сидел, глядя на струи дождя, заливающие мир за окном. Внутри, под слоем привычного презрения к этому "щенячьему восторгу", коконировалось другое чувство. Глухое, ледяное отчаяние. – "Вот она, система. Вот они, ее будущие слуги. Аккуратные, правильные, готовые играть по навязанным правилам." – Мысль о том, что он застрял здесь, среди них, на целый год, сжимала горло тугой петлей. Он чувствовал себя невидимым узником в клетке из сияющего лицемерия. И единственный луч, едва теплившийся в этой клетке – молчаливый парень с фиолетовыми волосами – казался сейчас недостижимо далеким.

***

Вечер опускался на Мусутафу, как грязная тряпка. Небо, еще час назад плакавшее дождем, теперь было затянуто тяжелыми, серо-бурыми тучами, не сулящими ничего хорошего. Изуку шагал по знакомым, узким улочкам района Кайдзоку, но не видел их. Его ноги механически обходили глубокие лужи и кучи мусора, выброшенные прямо на тротуар. Запах – знакомый коктейль из гниющей органики, пыли и выхлопов – давно перестал быть заметным. Он впитался в кожу этого места, как и в его собственную. Идти не хотелось. Не просто в приют – этот опостылевший склад с его скрипучими койками и вечно спящей вахтершей. Идти не хотелось вообще. Никуда. Желание остановиться, влиться в грязь под ногами, стать еще одним безымянным куском мусора в этом забытом богом и героями углу города – было почти физическим. Оно давило на плечи тяжелее любого груза. Усталость копилась не в мышцах, а в душе. Глухая, гнетущая усталость от фальши академии, от шума "щенков", от собственного вынужденного участия в этом фарсе, от вечного чувства чужака в обоих мирах – и в блестящем UA, и в этом гниющем переплете переулков. Каждый шаг отдавался эхом пустоты внутри. Он шел, не глядя под ноги, не глядя вперед. Эти повороты, трещины в асфальте, вечно переполненные баки – он знал их как линии на собственной ладони. Знание не приносило утешения, лишь подчеркивало безысходность маршрута. За следующим поворотом, где улочка упиралась в тупик из старых гаражей и кирпичного забора, раздался резкий, хриплый вскрик. Потом – отвратительный скрежет металла по металлу. Изуку замедлил шаг. Не из страха. Из... настороженного интереса. В этом месте такие звуки редко сулили что-то хорошее. Но был в них и вызов. Знакомый запах нечистого дела. Старые инстинкты Призрака шевельнулись под слоем апатии. Он бесшумно подкрался к углу и осторожно заглянул. Между двумя обшарпанными гаражами, в узком проходе, заваленном хламом, стояли двое. Вернее, стоял один. Второй сидел на корточках, прижавшись спиной к сырому кирпичу забора. Сидящий выделялся, как перстень на помойке. Яркая, дорогая на вид куртка, модные кроссовки – явно не местный. Лицо искажено страхом. Перед ним – мужчина в потертой, но практичной одежде. В его руках – не просто ножи. Два изогнутых клинка, похожих на кукри, с широким лезвием у острия. Мужчина держал их легко, уверенно. Движения, когда он медленно приближался к сидящему, были плавными, экономичными – движения профессионала. Охотника. Изуку почувствовал, как по пальцам пробежало знакомое холодное покалывание. Полупрозрачные, мерцающие синим нити уже готовы были вырваться из кончиков пальцев, жаждая действия. Адреналин, горький и острый, ударил в кровь. Интересно проверить скорость реакции, устойчивость к давлению, сломать его уверенность. Идея вступить в бой, ощутить знакомый хват контроля, почувствовать власть над ситуацией – была соблазнительной, как наркотик. Он сделал шаг вперед... И замер. «...Система Реабилитации Линчевателей подразумевает строжайший запрет на необоснованное применение силы вне учебных объектов и санкционированных мероприятий...» Голос Незу, холодный и неумолимый, прозвучал в памяти, как удар хлыста. «...Любое нарушение – немедленное отчисление и передача в руки полиции. Точка. Тартар станет лучшим исходом...» – "Ах, точно." – Мысль была горькой, как полынь. – "Правила." – Изуку сжал кулаки так, что побелели костяшки. Нити, уже начавшие мерцать, погасли, втянувшись обратно. Контроль. Всегда контроль. Но теперь – над собой. Ради призрачной свободы в будущем. Ради избежания худшей клетки. Он выпрямился во весь рост, больше не скрываясь. Его движение было резким, шумным. Он громко ступил в лужу, нарочито развернулся и зашагал прочь от переулка, не оглядываясь. Быстро. Шаг его был твердым, но внутри все кричало от ярости и унижения. Сбежать от боя. От возможной защиты того, кто, возможно, не заслуживал смерти в грязном тупике. – "Трус?" – язвил внутренний голос. – "Прагматик," – парировал он. – "Самооборона разрешена. Но кто поверит, что я просто проходил мимо?" – Он представлял, как клинки впиваются в спину яркой куртки. Звук. Запах крови, смешивающийся с гнилью. – "Не твой бой, Призрак. Твой бой – выжить в их системе. Пока." Мысль о том, что его могли заметить, была навязчивой. Если этот человек с клинками решит, что он свидетель... Но Изуку не боялся физической схватки без причуды. Улица научила драться грязно и эффективно. Его сдерживало другое. Наблюдение. Айзава не был бы Айзавой, если бы не проконтролировал своего "трудного" ученика в первые недели. Вспомнился тот день, когда он чуть не ввязался в драку у мусорных баков. И мелькнувший в тени на крыше гаража край серого шарфа. Проверка. Даже здесь, в гнилом сердце Кайдзоку, за ним могли следить. Скрип входной двери приюта №8 прозвучал как скрежет тюремных ворот. За своим столом, как изваяние недовольства, сидела вахтерша. Ее взгляд – тяжелый, осуждающий, полный немого вопроса "Чего приперся?" – ударил по Изуку сильнее любого клинка. Он прошел мимо, не глядя, чувствуя, как стены "склада" смыкаются вокруг него, как могила. Только здесь, в этом пристанище равнодушия, он мог позволить себе роскошь не контролировать выражение лица. На нем застыла маска предельной, леденящей усталости от всего этого бессмысленного существования.

***

Вчерашний день впился в Мидорию, как заноза под ноготь. Гнетущая атмосфера приюта, унизительное бездействие в переулке, ледяное отчаяние от классной клоунады – все это оставило тяжелый, токсичный осадок. Сегодня он не ждал ничего лучше. Только иная форма пытки под названием "практика". Усталость была не физической – его тело, закаленное улицей, легко переносило нагрузки. Это была усталость души, выжатой досуха постоянным противостоянием миру, который требовал от него быть тем, кем он не был и быть не хотел. За минуту до звонка он вошел в класс 1-А. Воздух внутри был спертым, пропитанным ожиданием и уже слышным шепотом одноклассников. Изуку прошел к своему островку отчуждения – месту у окна в заднем ряду. Его взгляд, почти против воли, скользнул через проход. Парта справа была занята. Шинсо Хитоши уже сидел, его поза была все такой же – сгорбленной, голова покоилась на согнутой руке, словно фиолетоволосый парень пытался слиться с поверхностью парты. Изуку почувствовал странное, почти физическое облегчение от того, что он здесь. В этом хаосе предвкушения и глупых разговоров о грядущей "битве" был хоть один знакомый островок тишины. – "Почему его присутствие так… притягивает?" – мысль пронеслась, быстрая и нежеланная. – "Почему хочется… заговорить? Просто так? О чем? О вчерашнем дожде? О том, как противно в этом классе?" Он резко отвернулся к окну, пытаясь подавить это глупое, слабое желание человеческого контакта. – "Может, взять его номер?" – Идея вспыхнула как искра и тут же погасла под волной самоосуждения. – "Идиотизм. Зачем? Чтобы обмениваться дурацкими смайликами? Обсуждать домашку?" – Он с силой помотал головой, словно отгоняя назойливую муху. – "Мидория, ты ебанулся." Пронзительный звонок разрезал утреннюю суету. Почти одновременно дверь распахнулась. На пороге стоял Сотриголова. Он выглядел так, будто его вытащили из могилы после особенно беспокойной ночи – те же глубокие фиолетовые провалы под глазами, жирные пряди волос, падающие на лоб, щетина, придававшая лицу угрюмую небритость. Никаких предисловий. Никакой энергии. – Первый А, – его голос был хриплым, как скрип несмазанной двери. – Как и предупреждал вчера. Сегодня практика. Симуляция Непредвиденных Ситуаций – USJ. – Красные, воспаленные глаза медленно скользнули по классу, фиксируя присутствие. – Сейчас отправляемся. Детали на месте озвучит Тринадцатая. – Он сделал паузу. – Надевайте геройские костюмы или спортивную форму. Через пять минут – у автобуса. Опоздавшие будут считать червей на заднем дворе вместо практики. Не советую. С этими словами он развернулся и вышел так же резко, как появился, оставив за собой волну нервного возбуждения. Класс взорвался движением. Большинство схватили свои чемоданчики и ринулись к дверям, толкаясь и переговариваясь с лихорадочной скоростью. Изуку встал медленно, с ощущением тяжелой ноши. Его взгляд упал на пылящийся у стены серый чемодан с "геройским" костюмом. Практичная, функциональная одежда, но все равно – символ роли, которую он отвергал. – "Какой смысл?" – думал он с горечью, поднимая чемодан. – "Карманы для ножей, которые мне не дадут. Защита для тела, которое должно биться за идеалы, в которые я не верю. Бутафория для маскарада, в котором я – пленник." – Он не видел будущего, где эта экипировка ему пригодилась бы по-настоящему. Его путь лежал во тьму, а не на освещенные геройские арены. Он направился к выходу, следуя за хвостатым одноклассником (Оджиро? Имя мелькнуло и исчезло), явно спешившим в раздевалки. Изуку предпочел бы надеть свой костюм – он был менее пафосным, и не "геройским". Но приказ был приказом. Айзава не оценил бы демонстративного неповиновения по такому пустяку. Он выбрал ближайшую к выходу раздевалку, надеясь избежать толкучки и лишних взглядов.

***

Через несколько минут класс уже кучковался у большого, современного автобуса. Иида Тенья, лицо которого выражало священный ужас от царившего хаоса, пытался водрузить порядок на руины дисциплины. – Одноклассники! Пожалуйста, стройтесь в две шеренги! По алфавиту! Или по росту! Или... – Его голос тонул в общем гомоне. Он махал руками, как семафор, пытаясь загнать неугомонных "щенков" в воображаемые рамки. – Мидория! Пожалуйста, встаньте сюда! Между Серо и Киришимой! Изуку стоял чуть в стороне, прислонившись к прохладному борту автобуса. Он смотрел на суету очкарика с тем же выражением, с каким наблюдал бы за муравейником, разрушенным ботинком – с холодным, отстраненным любопытством. Приказы очкарика пролетали мимо его ушей, как пули мимо цели. Он не собирался участвовать в этом идиотском построении. Его место было везде и нигде, но точно не между "Серо и Киришимой". Подошел Айзава. Его взгляд, тяжелый и невыспавшийся, скользнул по неорганизованной толпе, потом остановился на тщетных попытках Ииды. В его глазах не было ни осуждения, ни раздражения – лишь глубокая, всепоглощающая усталость от неизбежного. – Забудь построение, Иида, – пробурчал он, голос едва различимый над шумом. – Все внутрь. Быстро. Тратить время на формальности – глупо. – Он махнул рукой в сторону открытых дверей автобуса. Облегчение (для Ииды – поражение) промелькнуло по классу. Студенты хлынули в салон, как вода в прорванную дамбу. Изуку вошел одним из первых. Его тактика была проста: занять место, максимально изолированное от потенциального соседства. Задние ряды обычно притягивали группы друзей, создавая плотный, шумный гул. Передние – были менее популярны, ближе к выходу и, главное, к водителю, где шанс остаться одному был выше. Он выбрал второе сиденье слева рядом с окном – островок относительного спокойствия в предстоящем море шума. Он уже начал настраиваться на привычную отстраненность, уставившись в окно, как услышал свое имя. Голос был знакомым. Монотонным. Близким. – Мидория? Изуку поднял голову. Перед ним стоял Шинсо. Фиолетовые волосы слегка растрепаны, мешки под глазами казались еще темнее при дневном свете. В его взгляде не было ни ожидания, ни давления. Просто констатация факта его присутствия. – Я сяду? – Шинсо спросил ровно, без интонации, кивнув на свободное место у прохода, рядом с Изуку. Изуку ощутил легкий толчок под диафрагмой. Он поднял бровь в немом вопросе, изучая лицо Шинсо. Никакой фальши. Никакого навязчивого дружелюбия. Только та же усталая отстраненность, что и у него самого. Он кивнул, коротко, резко. – Место свободно. Шинсо молча опустился на сиденье рядом с Изуку, которое находилось около прохода. Между ними оставалось достаточное пространство, но их плечи были на мелком расстоянии. Шинсо откинулся на спинку кресла, закрыл глаза на мгновение, потом открыл их, глядя прямо перед собой. Его голос, когда он заговорил, был тихим, предназначенным только для Изуку, несмотря на нарастающий шум заполняющегося автобуса. – Свободные места были только рядом с Иидой и тобой. – Он не стал смотреть на Изуку, его взгляд был устремлен в спинку кресла впереди. – Рядом с тобой будет легче пережить эту преисподнюю. Хотя бы тишина. Изуку не ответил сразу. Слова Шинсо попали точно в цель. "Преисподняя". "Тишина". Это было... понимание. Без лишних слов. Без объяснений. Просто констатация их общего восприятия этого цирка под названием "геройская практика". Он почувствовал странное теплое пятно где-то в области груди, под слоем льда. Не радость. Облегчение. Он кивнул снова, на сей раз чуть медленнее. – Да, – выдохнул он, и это короткое слово прозвучало как соглашение, как признание общего фронта в войне против идиотизма окружающего мира. Автобус тронулся, увозя их от академии в неизвестность USJ. За окном поплыли "пейзажи". Шум в салоне не стихал – смех, споры о причудах, восторженные возгласы по поводу USJ. Изуку и Шинсо существовали в своем собственном пузыре тишины посреди этого гвалта. Изуку смотрел в окно, но не видел пейзажей. Он чувствовал присутствие Шинсо рядом – не давящее, а... устойчивое. Как скала в бурном море. Его мысли, обычно острые и критичные, замедлили бег. Было просто... тихо. Без необходимости строить стены. Без ожидания подвоха или глупости. Именно в этой неожиданной тишине, на полпути к USJ, Изуку почувствовал, как желание, которое он гнал прочь утром, вернулось с удвоенной силой. Сильнее, чем страх показаться слабым или нуждающимся. Оно было простым и конкретным: "Нужен способ связи. На случай. Просто на случай." Он сглотнул, сухость во рту вдруг стала заметной. Он повернул голову, намереваясь заговорить, открыть рот... – Шинсо-... – Мидория-... Они произнесли это одновременно. Голоса смешались – монотонный баритон Шинсо и более резкий, чуть хрипловатый голос Изуку. Оба замолчали, застигнутые врасплох этим синхронным порывом. Изуку ощутил, как по щекам разливается жар. Он не покраснел – годы тренировки позволяли контролировать такие реакции, – но внутреннее смущение было острым и непривычным. Он сжал кулаки на коленях. – ...Говори, – выдавил Изуку, глядя куда-то в пространство над плечом Шинсо, не в силах встретиться с его взглядом. Он кивнул, давая ему слово, одновременно пытаясь унять дрожь в пальцах, теребящих грубый шов на штанине. Шинсо тоже выглядел слегка ошарашенным. Он отвел взгляд, его рука непроизвольно поднялась к затылку, пальцы запутались в фиолетовых прядях, нервно почесывая кожу. Это был жест не стеснения в привычном смысле, а растерянности человека, не знающего, как вести себя в ситуации, требующей личного контакта, выходящего за рамки тактического анализа или молчаливого согласия. – Может... – он начал, голос чуть тише обычного, – обменяемся номерами..? – Слова повисли в воздухе, звучали почти как извинение за вторжение в личное пространство. – "На случай," – мысленно добавил он, не произнося вслух. – "Просто на случай." Мидория не ответил мгновенно. Он смотрел на Шинсо, на его нервный жест, на тень смущения в обычно бесстрастных глазах. Его собственный внутренний барьер трещал по швам. Страх показаться уязвимым, нуждающимся в контакте, боролся с мощным, почти иррациональным желанием иметь эту ниточку. Ниточку к единственному человеку в этом месте, который не вызывал у него отвращения или презрения. Кто понимал тишину. Он нахмурился, не от злости, а от концентрации, от усилия переступить через себя. – Да... – он начал медленно, тщательно подбирая слова, избегая прямого взгляда. – Хотел тоже об этом спросить. – Признание далось тяжело. Оно обнажало его желание, делало его реальным и осязаемым. Его пальцы продолжали теребить шов на штанине, единственный выход для нервной энергии. Молчание, наступившее после этих слов, было напряженным, но уже иным. В нем не было неловкости первых секунд. Было взаимное признание в этом шаге за пределы привычной изоляции. Шинсо медленно достал из кармана простой, неяркий смартфон. Изуку сделал то же самое со своим разбитым другом. Они не смотрели друг другу в глаза, сосредоточившись на экранах, набирая цифры, которые внезапно стали важнее любых тактических схем. Процесс обмена номерами занял минуту. Никаких лишних слов. Никаких "давай созвонимся" или "напиши как-нибудь". Просто факт: теперь они связаны. Хрупкой, цифровой нитью в мире, который для обоих был враждебен или безразличен. Изуку положил телефон обратно в карман. Он снова посмотрел в окно. Огромное, куполообразное здание USJ уже вырисовывалось вдалеке, напоминая гигантский саркофаг или инопланетный корабль. Обычно вид новой тренировочной зоны вызывал бы в нем лишь скепсис или раздражение. Сейчас же, с номером Шинсо, тихо горящим в памяти телефона, как крошечный уголек в пепле, он почувствовал нечто странное. Не надежду. Не радость. Но... чуть меньшее ощущение абсолютной, ледяной потерянности. Маленький якорь в бушующем море. Хрупкий. Ненадежный. Но его. Он сжал кулак на колене, больше не теребя шов. Дорога подходила к концу. Преисподняя USJ ждала. Но теперь у него был... Его номер. Просто на случай.

***

USJ встретила их ледяным дыханием огромного пространства под куполом. Изуку стоял позади стайки возбужденных одноклассников, его взгляд скользил по искусственным зонам бедствий – пылающему городу, затопленному району, скалистым утесам. – "Ладно," – с трудом признал он про себя. – "Может, для этих щенков и полезно. Натренировать реакцию в контролируемой среде." – Прагматизм брал верх над презрением. На мгновение. Тринадцатая, героиня в белом скафандре с черными вставками, начала объяснять правила, ее голос был спокойным и ободряющим. Изуку слушал вполуха, больше наблюдая за геометрией пространства, потенциальными укрытиями, путями отхода. Старые привычки не умирали. – ...важно помнить о безопасности и... – Эй! – резкий, глуповатый возглас кого-то из передних рядов перебил ее. – Практика уже началась? Что это там? Изуку проследил за указательным пальцем. В центру зала, у фонтана, воздух странно колыхался, сгущаясь в темно-лиловую, мерцающую дымку. Она росла, пульсировала, принимая форму гигантского, зловещего портала. По спине Изуку пробежали ледяные мурашки. Не по сценарию. Айзава повернулся. Его красные глаза, мгновение назад полные усталости, стали острыми, как лезвия. – Дураки! – его голос, хриплый, но несущийся через всю площадь, был полон ледяной ярости. – Это не урок! Всем НАЗАД! К выходу! Сейчас же! Студенты замерли в непонимании. Сомнения длились секунду. Ровно столько, сколько потребовалось фиолетовой дымке выплюнуть первого человека. Потом второго. Третьего. Фигуры в грязной, разношерстной одежде, с оружием, с дикими, жестокими лицами. Злодеи. Десятки. – "Ахуеть. Пиздец нахуй." – Мысли пронеслись в голове Изуку, острые и пустые от шока. Хаос, настоящий, кровавый хаос, ворвался в их учебную зону. – Тринадцатая! Защищай студентов! – рявкнул Айзава, уже разматывая с шеи свой серый шарф. Его фигура метнулась вперед, навстречу нарастающей волне криков и выкриков, не как учитель, а как хищник, вышедший на охоту. Один против стаи. Изуку инстинктивно рванулся назад, к массивным дверям выхода. Расчетливый план спасти собственную шкуру. Но мир рушился слишком быстро. За спиной студенческой толпы, прямо в воздухе, разверзлась еще одна лиловая щель. Из нее, как из чрева чудовища, ступил высокий, закутанный в черное человек с металлическим ошейником, из которого клубилась та же дымка. Его глаза – холодные, желтые точки – скользнули по толпе. – Я Курогири-... – начал он, голос металлический, лишенный эмоций. Его не дали договорить. Два импульса – огненный шар взрыва и рычащий клич – вырвались из группы студентов. Шпиц и рыжий, движимые слепой яростью или глупой бравадой, бросились на злодея первыми. – "Идиоты!" – мысленно выругался Изуку, резко отпрыгивая вглубь толпы. Он не хотел оказаться на линии огня, когда взрывы этого шпица полетят в ответ. Курогири даже не дрогнул. Дымка вокруг его ошейника сгустилась, поглотив взрывы Бакуго как пузыри. Другой, летевший на таран, просто провалился в внезапно разверзнувшийся под ногами портал и исчез. Изуку почувствовал ледяной укол страха. – "Телепортация. Контроль пространства." – Чудовищная сила. Тринадцатая вступила в бой. Ее причуда – черные дыры – засосали часть дымки Курогири. Героиня говорила что-то, пытаясь убедить, остановить. Но Курогири был непоколебим. Его дымка сомкнулась, атаковала. Волна искаженного пространства, остаточная сила после поглощения атаки Бакуго, ударила Тринадцатую с чудовищной силой. Белый скафандр отбросило, как тряпичную куклу. Она ударилась о землю и замерла, кровь алела на белоснежном материале. Паника стала осязаемой. Щенки запаниковали. Изуку сканировал пространство, ища путь к отступлению, но его окружал хаос. И тут он увидел их. Портал. Прямо рядом с ним. Потом еще один. Слева. Справа. Они появлялись, как язвы на реальности, отрезая пути. Он отпрыгнул от одного, увернулся от края другого, его движения были резкими, отточенными улицей, но пространство сжималось. И тогда он почувствовал пустоту под ногами. Портал разверзся прямо под его ботинками. Изуку не успел даже вскрикнуть. Он провалился в лиловую мглу, ощущение свободного падения сжало желудок. Удар спиной о землю был жестоким, но он инстинктивно сгруппировался, перекатился, гася инерцию. Боль пронзила спину, но кости были целы. Он поднялся, отряхивая пыль с черного жилета, и огляделся. Горная зона. Искусственные скалы, узкие тропы, пропасти. И тишина. Относительная тишина после оглушительного хаоса центра. Внизу, у подножия его скалы, он разглядел движение. Одноклассница с наушниками, электрический дурак и Яойорозу, создающая что-то из ладони. Их окружали несколько злодеев, явно низкоранговых, но агрессивных. Изуку наблюдал секунду. – "Их проблемы." – Повернулся, намереваясь найти путь повыше, в укрытие. Он шел вдоль края обрыва, ища спуск в более безопасную зону, когда краем глаза заметил движение справа. Тень. Злодей, притаившийся за выступом скалы, рванул к нему с дубинкой. Изуку среагировал на автомате. Его тело само сместилось в сторону, рука блокировала удар по предплечью с глухим стуком. Боль пронзила кость, но это был блок. – "Нельзя убивать. Нельзя калечить." – Правила СРЛ вспыхнули в сознании красным светом. Злодей замахнулся снова. Изуку двинулся навстречу, уклоняясь от удара, его кулак со всей силы врезался в солнечное сплетение нападавшего. Тот захрипел, согнувшись. Второй удар – апперкот в челюсть – отправил его на землю без сознания. Быстро, эффективно, без смертельных исходов. Изуку выдохнул, разжимая кулак. Из пальцев вырвался сноп мерцающих синим нитей. Они опутали ноги злодея, затянулись тугими петлями, фиксируя его на месте. Он отпустил нити, оставив их мерцать на земле, и поднял взгляд. Его внимание привлекло движение в центре USJ, видимое отсюда, с высоты. Сотриголова. Его учитель. Его надзиратель. Его... что-то еще. Он бился в кольце злодеев, его шарф мелькал, как стальная змея, нейтрализуя причуды, его кулаки и ноги работали с убийственной эффективностью. Но он был один против десятков. Его движения, обычно такие плавные и экономные, стали резче, отчаяннее. На его черной одежде проступали темные пятна – кровь? Чья? И тут из тени, из самой гущи дыма и пыли, выползло... нечто. Чудовище. Голое, мускулистое тело, лишенное кожи в некоторых местах, обнажающее стальные сухожилия. Птичья маска вместо лица. И мозг. Голый, пульсирующий, отвратительный мозг, торчащий из раскроенного черепа. По телу Изуку пробежали ледяные мурашки. – ЭТО НОМУ! – Имя прозвучало в диком крике откуда-то снизу – голос злодея, полный нечеловеческой ярости. Айзава повернулся к новой угрозе. Его шарф метнулся, обвивая шею чудовища. Но Ному даже не дрогнул. Оно просто... схватил шарф. Мощным рывком. Изуку услышал хруст, даже на таком расстоянии. Хруст костей. Айзаву дернули, как марионетку, его тело описало дугу в воздухе и с чудовищной силой врезалось головой в бетонную плиту. Он упал, не двигаясь. Ному наступило ему на спину, одной когтистой лапой прижало его голову к земле, а другой... начало методично, с тупым скрежетом, ломать ему руку. Запястье. Локоть. Плечо. Каждый хруст был как удар ножом в сознание Изуку. Изуку замер. Весь мир сузился до этой точки в центре USJ. До фигуры в черном, прижатой к земле чудовищем. Кровь растекалась по лицу Айзавы, смешиваясь с пылью, скрывая черты. Его тело неестественно выгнуто, рука... Его рука была сломана в нескольких местах, торчала под немыслимым углом. Это была не просто беспомощность. Это был конец. Медленный, мучительный, неизбежный конец под когтями монстра. В глазах Изуку поплыли картинки. Не мысли. Образы. Резкие, болезненные, как осколки стекла. Яркий солнечный день. Крики. Грохот. Пыль. И женщина. Его мать. Заваленная обломками. Ее рука, слабо шевелящаяся из-под груды камней и исковерканного металла. Ее глаза, полные боли и... надежды? На него? Потом... лица героев. Опоздавших. Их слова, звучащие как приговор: «Не успели... Постараемся спасти... К сожалению...» Пустота после. Ледяная, всепоглощающая пустота. – "Нет." – Изуку замотал головой, пытаясь стряхнуть кошмар. – "Не сейчас. Не снова." – Он впился взглядом в Айзаву. В кровь. В сломанную руку. В чудовище над ним. Что, если он умрет? Прямо сейчас? Прямо здесь? Что тогда? Неважно. Что-то другое сжалось внутри, холоднее и страшнее любого наказания. По телу прошла дрожь. Страх. Настоящий, животный страх. Не за себя. За него. За этого вечно уставшего, циничного, невыносимого человека, который... который видел его. Не героя, не линчевателя. Его. Изуку Мидорию. И дал шанс. Пусть вымученный, пусть под угрозой Тартара, но шанс. И теперь этот шанс истекал кровью на грязном полу USJ. Внутри Мидории что-то воспылало. Не ярость. Не расчет. Жажда. Жажда спасти. Помочь. Остановить это. Нити на его пальцах вспыхнули ярко-синим светом, готовые выстрелить, опутать, оттянуть чудовище. Он сделал шаг вперед, тело напряглось для рывка через всю зону. – "Надо успеть! Надо-!" И тут в действие ворвались два надоедливых щенка. Шпиц, с диким воплем, выстрелил в Ному серией взрывов, отвлекая его. Половинчатый, сын Старателя, с ледяным спокойствием, выросшим из ниоткуда, запустил в монстра ледяной поток, сковывая его ноги. Ному на мгновение отвлекся. Этого хватило. Не Изуку. Другие студенты ринулись к Айзаве, осторожно оттаскивая его обездвиженное тело из-под когтей чудовища. Изуку застыл на полпути. Его шаг замер. Нити потухли. – Я ЗДЕСЬ! Голос. Громовой, наполненный нечеловеческой силой и гневом. Всемогущий ворвался в USJ, сметая злодеев на своем пути, как ураган солому. Его лицо было искажено не улыбкой, а яростью и ужасом. Он не сиял. Он горел. Он ринулся к Ному, отшвырнув его от студентов ударом, от которого содрогнулась земля. Битва титанов началась. Мидория стоял, как вкопанный. Он смотрел, как Всемогущий отбрасывает чудовище, как студенты уносят Айзаву к краю зоны, к Тринадцатой, к надежде на спасение. Смотрел, как Ному, избитый и ослабленный, взмывает в небо под последним сокрушительным ударом Номера Один. Угроза была нейтрализована. Герои победили. Но внутри Изуку было пусто. Гулко, холодно пусто. Потом эта пустота стала заполняться. Чем-то тяжелым, вязким, как расплавленный свинец. Он... он хотел помочь. Он хотел броситься туда, в самое пекло, под когти монстра, чтобы спасти своего надзирателя. Не из долга. Не из страха наказания. Потому что... потому что не мог снова не успеть. Не мог снова видеть, как кто-то, кто... кто имел хоть какое-то значение, умирает на его глазах. А эти щенки... этот сияющий придурок... Они опередили его. Они сделали то, что он не решился сделать сразу. Они спасли Айзаву. А он... он замер. Вспомнил. Сомневался. – "Если бы я... Если бы они не..." – Мысли крутились, как нож в ране. Что, если бы он кинулся сразу? Что, если бы щенки не отвлекли Ному? Успел бы он? Или лежал бы сейчас рядом, разбитый и окровавленный? Ком в горле встал нестерпимо. В глазах предательски запечалило. – "Пыль попала, наверное, – яростно подумал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – "Просто проклятая пыль попала." – Он резко отвернулся от центра зала, где Всемогущий помогал раненым, где ликовали спасенные студенты. Он не был частью этого ликования. Он был частью той пустоты, что осталась после. Пустоты, наполненной тяжелым пониманием: лед вокруг его сердца дал трещину. И сквозь нее пробилось что-то страшное, человеческое и бесконечно болезненное. Сожаление. Страх потери. И стыд. Глубокий, жгучий стыд за свое промедление. За то, что почти снова опоздал.