Глава 8: Осколки после

***

Лиловая мгла порталов рассеялась так же внезапно, как и появилась, оставив после себя запах гари, пыли и чего-то металлического. Изуку стоял в стороне от эпицентра хаоса, его взгляд скользил по разгромленному пространству USJ, но не цеплялся ни за что конкретно. Рукастый злодей в черном, чей силуэт мелькнул в центре, рявкнул что-то неразборчивое, отдавая приказ к отступлению. Курогири развернул очередной лиловый разлом. Командующий шагнул в него первым, исчезнув, как призрак. За ним потянулись остальные злодеи, растворяясь в мерцающей пустоте. Наступила тишина. Гнетущая, неестественная, нарушаемая только стонами раненых и шипением поврежденных систем. Он машинально провел тыльной стороной ладони по глазам, смахивая предательскую влагу, которую упрямо списывал на едкую пыль, висевшую в воздухе после битвы. — "Пыль. Только пыль." — Убеждение звучало глухо даже в его собственной голове, не в силах заглушить ледяной отголосок хруста костей под когтями Ному. Он приподнял голову, сканируя хаос. Герои в ярких костюмах метались между группами студентов: кто-то оказывал первую помощь, кто-то связывал уцелевших, оглушенных или покалеченных злодеев низкого ранга, кто-то осторожно переносил тяжелораненых – вроде Тринадцатой или… Изуку резко отвел взгляд, не давая ему зацепиться за знакомый силуэт в черном, который осторожно грузили на носилки под присмотром медиков с геройского госпиталя. Образ Айзавы, прижатого к земле, с разбитым лицом и неестественно вывернутой рукой, всплыл перед внутренним взором с пугающей четкостью. Он сглотнул ком, вставший в горле, и заставил себя смотреть вперед. — "Не сейчас. Не снова." Его ноги, будто сами по себе, понесли его к массивной лестнице, ведущей наверх, к парадному входу. Каждый шаг отдавался глухой, ненавязчивой, но упорной болью в спине – напоминание о падении через портал. Он годами игнорировал куда более серьезные ушибы и порезы в переулках. Эта боль была фоном, белым шумом на фоне громкого гула вины и стыда, заполнявшего его изнутри. Он поднимался по ступеням к выходу медленно, будто противясь возвращению в этот слишком яркий, слишком шумный мир спасения. Рядом пронеслись на носилках кого-то из одноклассников. Лицо было бледным, рука неестественно вывернута. Изуку отвел взгляд. — "Их проблемы." — Ты как? — Голос, теплый и твердый, заставил Изуку дернуться. Перед ним стоял Древесный Камуи – герой, чье тело напоминало ствол могучего дерева. Его глаза смотрели на Изуку с профессиональной оценкой, без привычного Изуку пафоса или слащавого сочувствия. Мидория поднял взгляд, встречая ответный взгляд героя. — Сломано что-то, ушибы, раны? — Изуку молча помотал головой, отрицая серьезные травмы. Слова застряли где-то в горле, перекрытые привычным барьером недоверия. — Но даже если есть травмы менее значительные, то тоже говори, — настаивал Камуи, его древесные черты не меняли выражения, но в голосе звучало упорство. — Они могут казаться мелкими, но потом проблемы могут появиться. Исцеляющая девочка дальше, – он кивнул в сторону, где маленькая фигурка героини металась между носилками, — подойди к ней. Хотя бы на всякий случай. Древесный герой тихо вздохнул, и прежде чем Изуку успел среагировать или отпрянуть, большая, шершавая, но удивительно теплая рука легла ему на голову, мягко проведя по спутанным зеленым кудрям. Жест был мимолетным, почти отцовским, и совершенно неожиданным. — Береги себя, — просто сказал Камуи и развернулся, направляясь к следующему студенту. Изуку замер. Прикосновение – чужое, незваное, от героя – вызвало мгновенную волну ледяного адреналина и напряжение. Образ матери, слабо шевелящей рукой из-под обломков, мелькнул на долю секунды. Но жест был… неагрессивным. Не таким, как у орущих репортеров или давящих "спасителей" из его прошлого. Это было… странно. — "Глупость." — Он резко стряхнул с себя это ощущение, заставив мышцы расслабиться. Он не собирался подходить к Исцеляющей Девочке из-за какой-то дурацкой боли в спине. — "Сто раз так ударялся в переулках, вылезая из драк. Ничего. Пройдет." — Привычка игнорировать собственный дискомфорт, загонять боль глубоко внутрь, была его второй кожей, щитом против слабости. Его взгляд упал на группу одноклассников, уже собравшихся у знакомого автобуса, стоявшего чуть поодаль от основного хаоса. Они выглядели целыми, невредимыми или уже исцеленными – фоном для настоящей трагедии. И тут же услышал металлический голос Ииды: — Одноклассники! Если из всех вас, тут стоящих, нет никаких значительных травм, то прошу заходить в автобус! Быстро и организованно! Мы должны освободить место для медиков и раненых! Мысленное согласие мелькнуло в голове Изуку. Он чуть ускорил шаг, протискиваясь между героями, чьи широкие спины и яркие костюмы казались сейчас лишь помехой. Забравшись в салон автобуса, он почувствовал относительное, гулкое затишье. Шинсо уже сидел на том же месте, что и по дороге сюда, уткнувшись в телефон. Изуку молча прошел к своему месту у окна, отмеченному потрепанным, безжизненным смартфоном, и опустился на сиденье. Спина отозвалась тупым протестом. Он стиснул зубы, уставившись в спинку кресла перед собой, пытаясь заглушить физическое неудобство навязчивым повторением кадров сегодняшнего кошмара.

***

Путь назад в UA пролетел в тяжелом, почти звенящем молчании. Автобус заполнился – те, кто был в порядке и чьи раны были залечены поцелуем Исцеляющей Девочки, заняли места. Изуку отметил про себя отсутствие нескольких лиц. Удивление скользнуло по нему – большинство "щенков" умудрились отделаться сравнительно легко. Или героиня в белом была действительно невероятно эффективна. На переднем сиденье, где ранее дремал Айзава, теперь сидела героиня Полночь. Ее присутствие, обычно игривое и провокационное, сегодня казалось приглушенным, сдержанным. Без лишних слов автобус тронулся. Изуку закрыл глаза, пытаясь наконец погрузиться в хаос мыслей, требовавших осмысления. Вид искалеченного Айзавы преследовал его, накладываясь на старые, выжженные воспоминания о матери. «Почему он? Почему я замер? Что, если бы…» Но спокойствия не было. Короткая поездка не дала передышки. Его мозг, перегруженный адреналином, болью и виной, отказывался выстраивать логические цепочки, выдавая лишь обрывки образов и ощущений: запах гари и крови, пустота под ногами над порталом, и этот всепоглощающий, парализующий страх не успеть. Автобус остановился. Они прибыли к UA.

***

Выйдя из автобуса следом за потоком одноклассников, Изуку автоматически направился было к воротам, стремясь к единственному понятному сейчас убежищу – грязному, но знакомому приюту. Его мысли были мутным водоворотом, ноги двигались сами по себе. Настырные, громкие голоса одноклассников, обсуждающих произошедшее на повышенных тонах, сперва были просто фоном, белым шумом за гранью его восприятия. Пока он не врезался во что-то. Или в кого-то. — Ой! Прости! — Прозвучал знакомый голос девчонки с антигравитацией. Изуку поднял голову, отшатнувшись. Круглолицая девчонка смотрела на него широкими, еще слегка красными от слез глазами. В них читалось беспокойство. Этот взгляд, эта искренняя, пусть и наивная, забота – они впились в него, как иглы. Не сейчас. Он отвернулся, не сказав ни слова, проигнорировав ее растерянное «Мидория». Только теперь он осмотрелся. Практически весь класс, включая студентов из других параллелей, стоял перед парадным входом в академию, слушая директора Незу. Они явно пропустили начало речи. — ...По причине подлой атаки злодеев, — голос Незу был непривычно лишенным привычной игривости, звучал жестко и устало, — я вынужден приостановить учебу на несколько дней для всех классов и курсов. Кампус будет закрыт для проведения следственных действий и усиления безопасности. Я сожалею, что это случилось, и прошу всех студентов строго соблюдать рекомендации героев и полиции на время расследования... — Дальнейшие слова о мерах предосторожности, психологической поддержке и будущем возобновлении занятий слились для Изуку в неразборчивый гул. Только первые фразы засели в сознании: «Приостановить учебу. Несколько дней. Кампус закрыт.» — "Несколько дней не приходить сюда." — Мысль принесла странное, двойственное чувство. Миг облегчения от избавления от этой блестящей тюрьмы героизма. И тут же – горечь. — "Теперь только неприятно слипшийся рис." — Он скривился, представляя знакомую до тошноты казенную еду. Побег из UA не означал побега в свободу. Это был просто переход в другую клетку, более грязную и унылую. — ...Поэтому, учитывая все вышесказанное, занятия отменяются до дальнейшего уведомления. Будьте осторожны, помогайте друг другу. Разрешаю разойтись, — закончил Незу. Толпа студентов мгновенно ожила, загудела, начала распадаться на группы, спеша уйти прочь от места сегодняшнего кошмара. Изуку повернулся, намереваясь раствориться в этом потоке, но едва сделал шаг, как услышал тихий, но невероятно четкий голосок прямо подле себя: — Мидория. Он замер, медленно опустив взгляд. Рядом с ним, не привлекая внимания остальных, стоял сам директор Незу. Крысоподобное существо в изящном костюмчике смотрело на него острым, всевидящим взглядом. Улыбка на его крошечной мордочке была, как всегда, загадочной, но сегодня в ней читалась стальная жила. — Система реабилитации, — произнес Незу тихо, так что слышал только Изуку, — не прерывается из-за такого... досадного инцидента. — Он сделал паузу, его бусинки-глаза сверкнули. — Я надеюсь, что вы не воспримете эти вынужденные каникулы как возможность... расслабиться или забыть о правилах. Любая ошибка с вашей стороны, любое нарушение условий СРЛ... — Незу не договорил, но смысл висел в воздухе, холодный и неумолимый: Тюрьма. Полиция. Конец. — Понесут за собой самые строгие последствия. Вы понимаете меня, Мидория-кун? Угроза была обернута в вежливость, но от этого не становилась менее реальной. Изуку почувствовал, как по спине пробежали мурашки, не от страха перед крысой, а от гнетущего ощущения неусыпного контроля. Даже здесь, посреди хаоса, он был на крючке. — Я и не собирался, — пробормотал он себе под нос, голос хриплый от напряжения и невысказанной ярости. Он резко развернулся, спиной к директору, давая понять, что разговор окончен. — Конечно, конечно, — донесся вслед его веселый, ехидный голосок Незу. — До встречи, Мидория-кун. Берегите себя. — Последние слова прозвучали как-то особенно многозначительно, оставляя неприятный осадок задуманной, но неведомой пакости. Изуку не оглянулся. Он шагнул вперед, сливаясь с остатками расходящейся толпы, прошел через парадные ворота UA, которые сегодня казались не входом в мир надежды, а выходом из временного ада. Тяжесть событий давила на плечи, боль в спине напоминала о себе с каждым шагом, а впереди маячила долгая дорога пешком. Его руки автоматически полезли в глубокие карманы черных штанов – привычный жест, поиск монет на хоть какую-то еду, кроме приютской баланды. Пальцы правой руки нащупали какой-то мусор в виде фантика. Левая рука копошилась в пустоте. Изуку остановился, похолодев внутри. Он сунул руку глубже, интенсивно ощупывая подкладку, швы. Ничего. Только крошки от чего-то давно съеденного и ворсинки ткани. Он вывернул карман наизнанку. Пустота. Полная, унизительная пустота. — "Какашки мне в кармашки," — пронеслось в голове горькой, почти истеричной мыслью. — "А деньги где?" — Он мысленно перебрал утро: скудный завтрак в приюте, дорога в UA... — "У меня с утра еще должны были остаться!" Перед его внутренним взором с жестокой четкостью пронеслась вся его жизнь в эти последние дни: нищенская экономия каждого цента, тухлый запах столовой, унизительная зависимость от системы, которая его же и сломала. А теперь – долгий, утомительный путь назад, в эту гниющую ловушку, на своих двоих. По всем законам жанра его личной трагикомедии, это было неизбежно. Пролетело количество времени, которое придется потратить на эту бесполезную дорогу. Пролетело чувство полного истощения – физического и морального. Изуку устало и разочарованно простонал, глядя на бесконечную, серую ленту тротуара, уходящую в промозглые сумерки Мусутафу. Голод, боль, стыд, вина и теперь – эта последняя, ничтожная, но такая унизительная капля. — "Пришёл час расплаты за все мои грехи," — подумал он с горькой, чёрной иронией, заставляя ноги снова тронуться в путь. Дорога домой обещала быть долгой. Очень долгой. Путь до приюта растянулся перед Изуку Мидорией как бесконечная пытка. Он привык за учебные недели к короткой поездке на поезде – грохочущий металлический ящик, пятнадцать минут отупляющей вибрации, и он на месте. Но сегодня этот привычный маршрут был отрезан вместе с его последними монетами. Счастье проездного билета оказалось мимолетным и предательским. Он зашагал. Сначала по еще относительно чистым, широким улицам возле UA, мимо сияющих витрин и ухоженных аллей парка, где ворковали голуби и пахло скошенной травой. Здесь воздух был другим – легким, безвкусным, фальшивым. Каждый шаг по гладкому тротуару казался насмешкой. Его потрепанные ботинки, подошвы которых помнили грязь переулков, стучали по плитке с ненужной громкостью. Чем дальше он уходил от эпицентра ложного благополучия, тем больше менялся пейзаж. Широкие проспекты сужались до улочек, тротуары покрывались трещинами и пятнами неизвестного происхождения. Чистый запах парка сменился духом выхлопных газов, а потом – знакомой, тяжелой смесью гниющего мусора, влаги из подвалов и чего-то металлического. Он пересек старый мост через вонючий канал – тот самый, где прошлой зимой нашел замерзающего бродягу и, скрепя сердце, вызвал подпольную "скорую", а не полицию. Потом свернул в переулок, заваленный строительным хламом и украшенный агрессивными граффити – его обычный короткий путь. Ноги стали ватными. Пустота в желудке, отложенная с утра, теперь напоминала о себе тупой, сводящей спазмом болью. Каждый подъем, даже небольшой, отзывался ноющим эхом в спине – напоминание о падении в USJ и долгом, изматывающем дне. Адреналин давно ушел, оставив после себя только свинцовую усталость и ощущение полной опустошенности. Мысли путались, цепляясь то за леденящий взгляд Ному, то за сломанную руку Айзавы, то за собственное позорное замирание. — "Если бы я... Если бы они не..." — Шаги замедлялись. Дыхание стало тяжелым, хрипловатым. — "Еще квартал. Еще один поворот." Когда знакомые, покосившиеся ворота приюта №8 наконец показались в конце улицы, Изуку почувствовал не облегчение, а новую волну тошноты. Он остановился, опираясь о шершавую кирпичную стену соседнего полуразрушенного гаража, и просто стоял, переводя дух. Его взгляд скользнул по облупленной краске дверей, по решеткам на окнах первого этажа. — "Тюрьма номер один." — Мысль была привычной, горькой. Жалко соседей? Особенно малышей, которых жизнь уже успела помять? Мимолетно – да. Их потерянные глаза, их тихие игры в углах грязного двора. Но в целом? Плевать. У него не осталось сил даже на жалость к себе, не то что к ним. Главное препятствие сейчас – вахтерша. Та самая, Макото, вечно сидящая в своей конурке у входа с лицом, будто только что высосанным лимоном, и взглядом инквизитора. Изуку с самого первого дня проник к ней глухой, иррациональной неприязнью. Может, из-за того, как она фальшиво улыбалась соцработнику, провожая его в "комнату для новенького". Может, из-за ее привычки громко вздыхать, когда кто-то из старших задерживался после "комендантского часа". Осадок остался густой и неприятный. А сейчас ему категорически не хотелось видеть ее недовольную мину. Выдохнув, собрав остатки воли, Изуку тихонько толкнул тяжелую дверь. Скрип петли показался ему оглушительным. Он мгновенно пригнулся, стараясь стать невидимкой, и проскользнул в полумрак коридора, замирая за спиной высокого шкафа для верхней одежды. Из-за угла, из приоткрытой двери вахтерской, доносилось бормотание радио и запах дешевого чая. Сердце бешено колотилось – глупо, по-детски, но он ненавидел эти минуты формальностей. Эта необходимость отметиться, доказать, что он здесь, как вещь на складе. Он замер, прислушиваясь. Шагов не было. Воспользовавшись моментом, он метнулся к лестнице, как тень. Подъем на третий этаж дался с трудом. Ноги горели, спина ныла. Он толкнул дверь в свою комнату – длинное, узкое помещение с тремя двухъярусными койками и тумбочками, пропахшее пылью, потом и каким-то дешевым дезодорантом. Обычно в это время здесь было пусто – соседи либо на подработках, либо шатались где-то по району. Но сегодня на нижней койке у дальней стены сидел Кейта, черноволосый парень на год младше. В ушах у него торчали потрепанные наушники, он что-то сосредоточенно строчил в тетрадь, даже не подняв головы на скрип двери. Он прошел к своему месту – нижняя койка у окна с треснутым стеклом. Бросил полупустой, убитый желтый рюкзак на пол у тумбочки с выщербленным углом. Достал из кармана разбитый телефон. Экран едва светился. 11:37. Его лицо непроизвольно скривилось. — "Время потребления поноса," — пронеслось в голове с леденящей ясностью. Он сел на койку, пружины жалобно заскрипели. Снял потрепанную спортивную форму. Запах пота и грязи стал менее заметен. Переоделся механически: вытащил из тумбочки выцветшую красную кофту с черными рукавами и старые темно-зеленые штаны – единственное, что хоть отдаленно напоминало комфорт в этом месте. Ткань была грубой, но привычной.

***

Спуск в столовую был очередным испытанием. Гул десятков голосов, визг детей, стук посуды – все это обрушилось на него, как физический удар. Стол "старших" в углу пустовал, если не считать нескольких оставленных тарелок с жалкими остатками еды. Он подошел к раздаче. Повар, усталая женщина в заляпанном фартуке, молча сунула ему тарелку. На ней лежала серая, холодная, слипшаяся масса риса. Рядом – стакан мутного, несладкого чая, больше похожего на воду, в которой помыли посуду. Запах был одним – запах дешевой столовой, тоски и безысходности, с легкими нотами подгоревшего картофеля. Изуку сел спиной к шуму, в самый дальний угол пустого стола. Он ел быстро, механически, почти не жуя, запивая безвкусный комок риса тепловатой жидкостью. Тошнота подкатывала к горлу, но он гнал ее прочь. Топливо. Это было не про вкус, не про удовольствие. Это было про то, чтобы заглушить спазм в желудке, про то, чтобы хоть немного вернуть телу способность двигаться. Удивительно, но даже эта мерзость сработала. Через несколько минут тупая боль в животе притихла, в мышцы вернулась тень былой силы, а главное – ужасные кадры из USJ, образ сломанного Айзавы, собственный стыд, наконец-то отступили, придавленные отвращением к еде. — "Один плюс. Хоть один проклятый плюс в этом дне." Он допил последний глоток чая, поставил грязную тарелку на поднос и вышел из столовой, даже не оглянувшись. Остановился у подножия лестницы, глядя на выход. Комната душила. Тишина там была обманчивой – стены пропускали звуки с улицы, голоса соседей из других комнат, – но это было лучше ада столовой. — "Прогуляться?" — Мысль возникла неожиданно. — "Хорошая идея, я считаю." — Делать здесь было нечего. Сидеть на койке и копаться в мыслях, которые снова начнут лезть, как только послевкусие топлива перестанет отвлекать? Нет уж. Лучше уж холод и грязь улиц. Он похлопал себя по карманам штанов. Твердый прямоугольник разбитого телефона – на месте. Этого хватало. На этот раз он не стал изворачиваться и красться. Он просто шагнул к выходу, прошел мимо вахтерской. Дверь была приоткрыта. Он почувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Макото, но не обернулся.

***

Только переступив порог приюта обратно на улицу, Изуку почувствовал первые капли. Холодные, редкие. Он поднял голову. Небо, и без того серое, теперь было затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами, низко нависшими над крышами. Дождь. Конечно. Идеальное завершение дня. Но пока лишь моросило, мелко и назойливо. Разворачиваться из-за этого? Нет. Он поплелся вперед, не разбирая дороги, ноги сами несли его по знакомым, замусоренным маршрутам. Он мог бы идти с закрытыми глазами – каждый поворот, каждая колдобина на асфальте были выжжены в его памяти. Правда, с закрытыми глазами он бы наверняка споткнулся о какой-нибудь хлам или угодил в лужу, но суть была ясна. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован к ботинкам, методично шлепающим по мокреющему асфальту. Сознание уплывало куда-то далеко, за пределы усталости, боли, унижения. Он был просто телом в движении, автоматоном, преодолевающим пространство. Мысли, навязчивые и тяжелые, все же пробивались сквозь завесу отупения. Не о USJ. Не о приюте. О том коротком, нелепом моменте. Прикосновение. Шершавые, теплые пальцы Древесного Камуи в его волосах. Легкое, почти невесомое движение. Жест, занявший доли секунды. Почему он не мог выбросить его из головы? — "О боже," — мысль прозвучала с саркастической горечью. — "Какое-то дурацкое прикосновение, и ты, Изуку, уже лезешь из кожи вон, чтобы поверить, что приятные герои существуют?" Он яростно отрицал это внутри. Камуи был таким же винтиком в прогнившей системе. Его "забота" – часть работы, обязанность. Дешевый спектакль для галочки. Ничего личного. Ничего настоящего. Но... был же жест. Простой. Ничего не требующий. Не как у тех, кто сюсюкал или читал нотации. Просто... рука на голове. Как... Как у мамы. Образ всплыл неожиданно и ярко: солнечный день на пляже, смех, запах моря и жареной кукурузы, и ее рука, нежно поправляющая его вечно растрепанные зеленые волосы. «Мой маленький Зуку,» ее голос, теплый и живой. Боль ударила в грудь, острая и внезапная. Мама, которой нет. Нет из-за них. Из-за героев, которые опоздали. Которые не пришли. Которые не спасли. — "Но... Может..." — слабый, предательский голосок шепнул где-то очень глубоко. — "Может, не все..." - "Нет!" — мысль-крик разорвала его изнутри. — "Таких не осталось! Их не было никогда! Это иллюзия! Слабость!" Изуку яростно помотал головой, как бы отгоняя назойливых мух. Если бы было возможно, от его висков пошел бы дым. Его мозг, и без того перегруженный адским днем, болел от этого внутреннего сражения. Разум кричал одно, какое-то глупое, детское чувство цеплялось за другое. Он чувствовал себя разорванным. Он резко поднял голову, переводя взгляд вперед, пытаясь зацепиться за реальность. Он дошел до широкой дороги, шум машин доносился приглушенно. Рядом – невысокое бетонное ограждение, а за ним... вода. Он машинально подошел к барьеру, облокотился на него предплечьями. Хотел просто посмотреть на темную воду канала, на отражение редких фонарей. Но его взгляд скользнул дальше, за пределы воды, на противоположный берег. Там была свалка. Вернее, то, что когда-то было пляжем. Теперь – бескрайнее поле битого стекла, пластиковых бутылок, ржавых банок, обломков мебели и неопознанных кусков мусора. Узнаваемый изгиб береговой линии, знакомые очертания скал вдали... Что-то дрогнуло в памяти. Что-то теплое, светлое, залитое солнцем. — "Дагоба," – пронеслось в голове с щемящей ясностью. Дагоба. Песчаный пляж. Место, куда они с мамой приезжали на пикники. Где он строил замки из песка, а она смеялась, снимая его на старую камеру. Где пахло морем, солью и жареным хлебом с маршмеллоу. Его маленький рай. Теперь это была мертвая зона. Задыхающаяся под грудой отходов жизни, которая здесь кипела. Засранная. Забытая. Как и он сам. — Засрали же тебя, бедняжка, — хрипло пробормотал Изуку вслух, голос сорвался на последнем слове. Он резко оттолкнулся от ограждения, как будто обжегшись о холодный бетон, и зашагал прочь, в накрапывающий дождь, спину снова сводила знакомая тупая боль. Он не оглядывался. Смотреть было невыносимо. Ноги несли Изуку куда-то автоматически, без участия сознания. Он смотрел сквозь знакомые деревья, мимо редких машин, которые были лишь размытыми пятнами в периферийном зрении. Городской шум превратился в белый шум, фон для внутренней какофонии. Через несколько минут он очнулся у входа в узкую аллею, зажатую между старыми кирпичными зданиями. Место было знакомо до тошноты. Призрак рыскал здесь ночами – то скользя по мокрым крышам, то спрыгивая в темноту переулков. Воспоминание о неуклюжем приземлении прямо на спящего кота вызвало мимолетный оскал. — "Или как наступал на котов," — мысленно дополнил он картину своих "подвигов". Он зашагал под аркой, погружаясь в полумрак аллеи. Днем это место выглядело еще отвратительнее, чем ночью. Урны переполнены, вокруг них – рассыпанный пиршественный стол для крыс: смятые банки из-под дешевого энергетика, блестящие фантики, черные полиэтиленовые пакеты, прилипшие к мокрому асфальту. И коты. Десятки котов. Тощие, с вытертой шерстью, они сидели на корточках у мусорных куч, но при его приближении разбегались, как тени, растворяясь в дверных проемах и подворотнях. Изуку машинально проследил взглядом, куда скрылись хвосты. Его взгляд уперся в фигуру человека, сидящего на корточках в дальнем конце аллеи, у старой скамейки с отломанной доской. Коты сновали вокруг него, теряя всякую осторожность, некоторые даже терлись об его ноги. — "Кормит, наверное," — мелькнула равнодушная догадка. Изуку уже собирался развернуться, не желая вторгаться в чужое странное умиротворение, как фигура поднялась. Выпрямилась. И в профиль показалась до жути знакомой. Фиолетовые волосы, торчащие вверх, как испуганный ёжик. Поза вечной усталости, но сейчас – чуть менее сгорбленная. Изуку замер. Его ноги сами понесли его вперед, будто против воли. Он подошел ближе, и в тот самый момент, когда фиолетоволосый парень обернулся, их взгляды встретились. — Ты что здесь делаешь? — Голос Изуку прозвучал резко, грубо, прежде чем мозг успел наложить вето. Он внутренне поморщился. — "А зачем? А нафига?" Шинсо моргнул, медленно переваривая вопрос и само присутствие Изуку в этом грязном углу. Он показал рукой на котов, которые недовольно отпрыгнули от его ног, почуяв напряжение. — Я? — Его голос был монотонным, но без обычной сонливости. — Котов кормлю. — Пауза повисла тягостно. Шинсо явно ощущал неловкость. — А ты? — выдавил он наконец, протягивая последнее слово. Мидория пожал плечами, машинально подняв бровь в унисон Шинсо. — ... Гуляю. — Краткость была его щитом. Что еще сказать? Молчание снова сгустилось между ними, плотное и неудобное. Они стояли, смотря друг на друга, как два инопланетянина, случайно встретившиеся на свалке, не зная протокола контакта. Внезапно острая боль впилась Изуку в голень сквозь ткань штанов. Он вскрикнул от неожиданности и взглянул вниз. К нему по штанине карабкался огромный рыжий кот-бродяга, явно решивший, что Изуку – новая скала для восхождения. Кот вцепился когтями в ткань его кофты, подтягиваясь к поясу с упорством альпиниста. Изуку попытался наклониться и отцепить живую колючку, но кот впился мертвой хваткой. Отодрать его означало либо порвать единственную приличную кофту (жертва неприемлемая), либо причинить боль коту (что почему-то тоже казалось... несправедливым). Он замер в нелепой позе, ощущая, как по щекам разливается жар от унижения. Его взгляд, полный немой ярости и растерянности, метнулся к Шинсо. Тот наблюдал за сценой с привычной отстраненностью, но уголки его губ дрогнули в едва уловимом подобии улыбки. — Возьми на руки, — посоветовал Шинсо спокойно. — Он же на тебя лез. Добровольно. — Умеешь помогать, вижу прям, — саркастически бросил Изуку, не отрывая взгляда от рыжего захватчика. Внутри закипало: "Я не поведусь на твои гла..." Мысль оборвалась. Его руки, словно живые существа со своим разумом, уже обхватили теплый, упругий бочок кота. Рыжий мгновенно перестал брыкаться, устроился на руках, как на троне, и громко заурчал, требуя почесывания пуза. Изуку, все еще находясь в шоке от собственного поведения, машинально поддался – его пальцы начали скрести мягкую шерсть на животе бандита. Он отметил отсутствие хвоста. — "Местный авторитет. Шеф мафии котов. Шога," — мысленно окрестил он наглеца. — Мидория, эм... — Шинсо нарушил тишину, отводя взгляд куда-то в сторону, к мусорному баку. — Может... пройдемся вместе? Изуку почувствовал, как кивает в ответ, прежде чем осознает это. — Ага. Они двинулись дальше по аллее, обходя лужи и мусорные острова. Шога, довольный, перебрался с рук на плечо Изуку, устроившись там, как пушистый воротник, и продолжал урчать прямо ему в ухо. Только пройдя полпути, Изуку заметил еще одного пассажира. Маленький серый котенок сидел, свернувшись калачиком, прямо в капюшоне толстовки Шинсо, на его затылке, как живая шапка. Изуку прищурился, оценивая картину: он с рыжим боссом на плече, Шинсо с серым меховым комочком на загривке. Молчание между ними уже не было тягостным. Оно было... нейтральным. Терпимым. Его нарушил Шинсо. Сначала нерешительно, потом все увереннее, он начал рассказывать. О том, как портал Курогири вышвырнул его прямиком в водную зону USJ. Как он едва не утонул под тяжестью мокрой одежды, пока его не выловила одноклассница с причудой лягушки. Как они вдвоем вытащили на берег чуть не захлебнувшегося вОрона. Как потом на них напали злодеи – не самые сильные, но злые и многочисленные. Как он пытался использовать причуду, но в панике и шуме воды вопросы терялись, ответов не было. Как дрались, отступали, прятались. Изуку слушал. Не просто терпел болтовню, а слушал. Внимательно. Но больше всего его удивляло другое – как рассказывал Шинсо. Без пафоса, без геройских интонаций. Скупо, фактами, иногда с едким замечанием о собственной неуклюжести или о глупости противников. Была в этом рассказе какая-то… честность. И это, неожиданно, было интересно. Не анализом причуды, а просто… его историей.

***

Темнота давно сгустилась над Мусутафу, когда Изуку забрался на крышу многоэтажки в двух шагах от приюта. Не самая высокая, но достаточно, чтобы видеть огни города и кусок грязного неба без звезд. Он полулежал на прохладном, покрытом граффити бетоне, спина благодарно отдыхала после долгого дня. В ушах – наушники, давно умолкшие. Телефон на животе показывал жалкие 3% заряда, но Изуку не обращал внимания. Его мысли были заняты одним: прогулкой. Было трудно признать, но это время, проведенное с другим человеком, не было пыткой. Не было раздражающим вторжением. Оно было… спокойным. Почти приятным. А признать, что приятно было именно с Шинсо, оказалось почему-то проще. С ним не нужно было притворяться. Не нужно было терпеть фальшивое сияние или агрессивную браваду. Рядом с Шинсо, глядя на закат над грязной рекой или бредя по вечерним улицам, Изуку чувствовал необъяснимый комфорт. Тихий, ненавязчивый. Он даже проводил Шинсо до его дома – чистого, аккуратного здания в приличном районе, на другом конце города, хотя самому потом пришлось тащиться обратно в свою дыру. И слушал. Слушал его истории – о неудачных попытках приручить других котов, о соседке-старушке, которая вечно путает его с почтальоном, о провале на прошлогоднем школьном фестивале. Истории были простыми, бытовыми, даже скучноватыми. Но от Шинсо они звучали… по-другому. Возможно, интерес заключался не в сюжете, а в рассказчике. В его сухом юморе, в отсутствии притворства. Внезапный вибрационный гудок вырвал Изуку из размышлений. Он нахмурился. Звук оповещения. Но кто? С подозрением он поднял потрескавшийся экран. Слепящий свет заставил зажмуриться. Когда зрение адаптировалось, он увидел значок сообщения. И имя отправителя заставило сердце сделать нелепый скачок: Шинсо Хитоши. Мидория тапнул по уведомлению. Экран прыгнул в мессенджер. Чат с «Шинсо Хитоши» Шинсо: Привет Шинсо: Не спишь? Шинсо: Я Хитоши Шинсо: Может ещё прогуляемся? Шинсо: Не против? (23:34) Изуку уставился на экран. Тексты горели неестественно ярко в темноте. Он не ожидал, что этот номер вообще будет использован. И уж тем более не ожидал, что Шинсо напишет первым. И так... прямо. Как будто они делали это каждый день. Как будто это было нормально. Пальцы дрогнули над клавиатурой. Мозг лихорадочно искал правильный, отстраненный, циничный ответ. Но пальцы опередили мысль, выдав: Вы: не против (23:36) Изуку тут же ощутил прилив глупого смущения. — "«Не против»? Что это за инфантильный бред? «Да» или «Нет»! «Не против» звучит так... соглашающе." — Он уже представлял саркастическую гримасу Шинсо. Экран вспыхнул новым сообщением. Стикер с белым котом «😏». Изуку фыркнул. Напряжение немного спало. Его пальцы снова заработали: Вы: .. спишемся (23:36) Ответ пришел почти мгновенно. Еще один стикер. Еще один кот «🙂». Странное тепло разлилось у Изуку под ребрами, несмотря на прохладу ночи. Он потыкал в экран, нашел значок реакций и поставил на последнее сообщение Шинсо... большой палец вверх «👍». На этом диалог умер. Экран погас, отражая тусклый свет уличного фонаря где-то внизу. Изуку откинул голову на бетон, глядя в черное небо. На его лице, неожиданно для него самого, играла едва уловимая, неуверенная тень улыбки. Внутри больше не было привычной пустоты. Было что-то новое. Тихое. Сбивающее с толку. И не такое уж плохое.