Глава 9: Не Только Раны

***

Луна, холодная и безразличная, заливала бледным светом грязные переулки и кривые крыши, будто выставляла напоказ убогую наготу этого района. Изуку Мидория неподвижно лежал на холодном бетоне, впиваясь взглядом в потухший экран разбитого телефона. Последние строки оборванного диалога жгли сетчатку, отпечатавшись на ней призрачным послесвечением. Весь этот день, начиная с момента, когда он пересёк границу территории UA, казался ему чужим, нереальным кошмаром, в котором он был лишь пассивным наблюдателем. Свет экрана окончательно угас, уступив место лунному сиянию, и на несколько секунд в черноте мелькнул жёлтый значок разряженной батареи — последний привет из мира, который теперь казался таким далёким. Он устало вздохнул, и звук этот был грубым и хриплым в тишине ночи. Рука с бесполезным мобильником бессильно опустилась на шершавый, холодный бетон. Мысль о том, что пора возвращаться, пронзила сознание острой иглой долга. Макото, если не уснула за своим столом, будет в ярости. Собрав волю в кулак, Изуку попытался приподняться на локтях, и тут же острая, знакомая боль в спине напомнила о себе жгучим упрёком. Отдых на твёрдой поверхности лишь усугубил старые травмы, это было очевидно. С тихим стоном, больше похожим на хриплое кряхтение, он поднялся на ноги, чувствуя, как ноющая, слабая боль растекается по пояснице. Его шаги по бетонному покрытию крыши отдавались глухим, одиноким стуком. Он направился к её краю, где к ржавому парапету была на скрипящих болтах приварена старая, видавшая виды пожарная лестница. Она выглядела хлипкой и ненадёжной, её тонкие перекладины прогнулись под весом бесчисленных поколений таких же, как он, ночных путников. Изуку без колебаний поставил ногу на первую ступеньку, затем на вторую. Металл жалобно заскрипел, но выдержал, как выдерживал уже несчётное количество раз. Спуск был отработанным движением, но на этот раз, когда он спрыгнул с последней перекладины на землю, нога подкосилась, и он неудачно приземлился, ударившись коленом о неровный асфальт. Боль пронзила сустав — не катастрофическая, но достаточно сильная, чтобы пообещать внушительный синяк к утру. Стиснув зубы, он вновь поднялся и заковылял по тёмной улице в сторону приюта, до которого оставалось не больше пятнадцати минут ходьбы. Однако, не пройдя и десяти метров, он замер. По спине пробежал холодный, липкий табун мурашек первобытного страха — ощущение слепого, животного предчувствия беды. Оно возникло ниоткуда и вжало его в землю на долю секунды. Этой доли хватило. Из темноты, из-за угла ближайшего здания, на него прыгнули двое. Два массивных силуэта, два сгустка агрессии и мускул. Рефлексы, отточенные месяцами ночных вылазок, сработали быстрее мысли. Изуку резко увернулся в сторону, и в ту же секунду из его пальцев, будто живые существа, вырвались тонкие, сверкающие в лунном свете нити его причуды. Он успел занять оборонительную стойку, оценивая противников. Оба были огромны, с массивными плечами, одеты в что-то грубое, кожаное, с нашитыми для защиты металлическими пластинами. Их причуды были написаны на теле: у одного кулаки и, как показалось, вся кожа обрела грубую, шершавую фактуру камня; второй же украшался парой массивных, изогнутых рогов, растущих из его лба. Их лица вызывали смутное, тревожное чувство дежавю, но мысль не успела оформиться. Каменный кулак со свистом рассек воздух в сантиметрах от его лица. А тот, что с рогами, хрипло, будто пересыпая горло гравием, прохрипел: — Ха, мальчик, кажешься ты мне каким-то знакомым дерьмом. — Рогалик мерзко прищурил свои маленькие глазки,и толстый язык медленно, с наслаждением облизнул потрескавшиеся губы. — Тёмные вьющиеся волосы, сверкающая леска из пальцев, низкий рост… Призрак, ты ли это? — Амбал осклабился в ухмылке, сделав шаг вперёд, и его тень накрыла Изуку целиком. Изуку молча отступил на шаг назад, нити, выходящие из его пальцев, напряглись, готовые к атаке. Молчание было красноречивее любого признания. — Что ж, моё предположение верно, — просипел рогатый, и его лицо исказилось гримасой чистой, неподдельной ненависти. — Помнишь ли ты тех злодеев, что ты сдал полиции, покалечил, убил? Или у тебя не по твоему размеру раздутое эго, что ты их позабыл? Я удивлюсь, если ты помнишь каждого из них… Но мы-то помним. Выдалась минутка встречи, так почему бы нам не сделать с тобой то же, что ты делал с ними? Тебя нужно наказать, мальчишка. Эти люди были нашими друзьями, чуть ли не братьями… Знаешь ли ты, каково это — терять товарищей? Изуку сделал ещё шаг назад, натыкаясь спиной на холодную стену. Пути к отступлению не было. — Куда же ты, Призрак? Сбежать надумал? — проревел грубым, низким голосом каменный злодей. — Наши товарищи тоже хотели бежать от тебя, но ты им не дал этого сделать. А мы в ответ не дадим сделать этого тебе. В следующий миг оба гиганта набросились на него синхронно, будто отрабатывая слаженный годами танец насилия. Тот, что с каменными кулаками, обрушил на подростка град ударов невероятной скорости и мощи. Изуку едва успевал подставлять предплечья, блокируя их, и каждый раз по его костям и мышцам проходила болезненная вибрация. Рогатый в это время работал низко, пытаясь подсечь его, сбить с ног, завалить на землю. Они ухмылялись, их улыбки были оскалами хищников, заигравшихся с жертвой. Внезапно Изуку поймал момент — он резко рванулся вперёд, под град ударов, и сумел схватить каменное запястье одного из нападавших. Развернувшись на пятке, он попытался провести бросок через спину, используя инерцию противника против него самого. Но злодей был на две головы выше и втрое тяжелее. Его масса оказалась непреодолимой. Бросок не состоялся, и в этот миг рогатый сзади обхватил его шею мощной рукой, почти перекрывая дыхание. Призрак с хриплым выдохом выпустил запястье и вновь высвободил свои нити, пытаясь поразить ими лица и руки нападающих. Острые, как бритва, кончики оставили на их коже тонкие, красные полосы. Но для этих монстров это было не больше, чем назойливые укусы комаров. Они даже не вздрогнули. Рогатый лишь сильнее сжал его шею, а второй рукой грубо перехватил его запястья, с силой, от которой хрустнули кости, завёл ему руки за спину. Изуку издал сдавленный стон, и старая боль в спине вспыхнула с новой, ослепительной силой. Рогатый, не выпуская его, одной рукой достал из-за пояса верёвку и с практичной, безжалостной эффективностью скрутил кисти Изуку за спиной. Связанного и почти безоружного, каменный злодей с короткого размаху пнул его в живот. Воздух с силой вырвался из лёгких Изуку, и он, не в силах удержать равновесие, полетел назад, прямо на груду мусорных пакетов, сваленных у стены. Мягкая, но вонючая преграда смягчила падение. И тут же его сердце, вырвавшись из грудной клетки, заколотилось с бешеной скоростью, а в груди возникло давящее, сжимающее чувство панического удушья. Это была не просто боль, это был страх. Чистый, неразбавленный ужас. Злодеи медленно, с наслаждением приближались, их фигуры заслоняли лунный свет. Изуку, задыхаясь, поднял голову и встретился взглядом с каменным злодеем. И в этих глазах, полных ярости, он вдруг узнал его. Вспомнил. Это был его первый патруль в роли линчевателя. Мелкий громила, ограбивший ларек. Тогда он представился… Изуку простонал от новой, внезапной боли — каменный кулак со всей силы врезался ему в переносицу. Хрустнул хрящ. Мир поплыл, заливаясь слезами и кровью. Следующий удар пришёлся в щёку, рассекая губу о зубы. — Да как ты смеешь ещё выпускать свои жалкие, ни на что не способные ниточки?! — проревел каменный, и в его голосе звучала почти что истерическая ярость. Он наклонился, схватил Изуку за спутанные волосы и с силой оторвал его от мусорных мешков, подняв над землёй. В этот момент инстинкт самосохранения снова заставил нити рвануться из кончиков его пальцев, бессильно полоснув по воздуху. В ответ его лицо с размаху встретилось с кирпичной стеной. В ушах раздался оглушительный, высокочастотный писк, заглушающий все другие звуки. Лоб под шершавой поверхностью кирпича неприятно, тепло намок. Его отпустили, и он рухнул обратно на пакеты. Рогатый рассмеялся — сухим, лающим звуком — и нанес свой удар, пнув лежащего со всей силы в бок. Изуку почувствовал, как что-то хрустнуло, и боль, острая и жгучая, пронзила всё тело. Его снова подняли за волосы. Кожа на макушке болезненно натянулась, и он почувствовал, как что-то тёплое и липкое заструилось по виску, хотя дождя не было. Со лба, по переносице, скатилась тяжёлая капля и упала на его верхнюю губу. Он сразу почувствовал знакомый, металлический привкус железа. Кровь. Вид крови, казалось, лишь распалил злодеев до состояния исступления. Цикл насилия начался с новой, нечеловеческой силой. Каменный пинал его в бок, снова и снова. Изуку свернулся в клубок, пытаясь защититься, но удары находили свои цели: рёбра, почки. Временное восприятие исказилось; казалось, эти пытки длятся бесконечно, целые часы чистого, концентрированного страдания. Потом его снова волоком потащили к стене. Теперь его головой, как тараном, долбили о грубую кирпичную кладку. Глухой, влажный стук, 一 снова и снова, удар за ударом. Кирпичи медленно, но верно окрашивались в тёмно-багровый, почти чёрный цвет. Кровь заливала ему глаза, забивала нос и рот, капала на шею, пропитывала кофту. Они менялись, чередуясь, будто отрабатывая смену на конвейере ненависти. На десятый, а может, на сотый круг, они швырнули его на потрескавшийся асфальт и принялись бить головой об него. Изуку уже почти не чувствовал боли, лишь глухие удары и вибрацию, отдававшуюся в черепе. Он ещё несколько раз пытался высвободить нити, последние крохи своей силы, но в ответ его швырнули в стену спиной. Удар выгнул его тело, и он рухнул на землю, содрав в кровь кожу с подбородка и ладоней. — Как же ты мне надоел, — проговорил каменный, и в его голосе вдруг прозвучала почти что радость. — Тебя нужно лишить пальцев. Тогда ты не сможешь пользоваться своим квирком. Голова кружилась, мир плыл и раскалывался на части. Назойливый писк в ушах заглушал всё, даже их голоса. Горло сдавил внезапный, спазматический кашель. Его снова дёрнули за волосы, подняв, и кашель превратился в рвотный позыв. Он не смог сдержаться. Из его рта хлынула мутная, жёлтая жидкость, смешанная с тёмными сгустками крови, прямо на ботинки мучителя. — Фу, блять! — тот с отвращением отскочил, отпуская его. Изуку упал лицом в лужу собственной рвоты, смутно улавливая обрывки ругательств. Шаги, удаляющиеся, тяжёлые и быстрые. Кажется, они ушли. Он попытался сплюнуть, избавиться от мерзкого привкуса во рту, но сил не было даже на это. Тело больше не слушалось, оно было разбитым, чужим сосудом, наполненным одной большой, пульсирующей болью. Горло снова свела судорога, и его снова вырвало, уже почти одной желчью. Он с трудом перекатился на бок, чтобы не захлебнуться, и лежал, дыша ртом, короткими, прерывистыми всхлипами. Боль, отступившая на мгновение, накатила с новой, сокрушительной силой. Спина была одеревеневшей, любое движение отзывалось в ней острым ножом. Вся его голова, лицо, шея — всё было залито засохшей и свежей кровью. Он знал, что засыпать сейчас — смерти подобно, но веки были свинцовыми, они сами смыкались, приглашая в тёмное, безболезненное ничто. Бороться больше не оставалось сил. Сознание поплыло, и он перестал ему сопротивляться.

***

Сознание вернулось к нему внезапно, сокрушительной волной боли. Голова раскалывалась, будто её действительно пытались расколоть на две части. С низким, бессознательным стоном, больше похожим на хрип, Изуку с трудом разлепил веки. Встретило его всё то же ночное небо, усыпанное чужими, безразличными звёздами, и едкий, сладковато-горький запах крови, рвоты и гниющего мусора. Руки за спиной были онемевшими, но он почувствовал грубое прикосновение верёвки, впившейся в запястья. Память, как холодная вода, обрушилась на него одним мгновением. — Что… — его собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо. Он попытался пошевелиться, и боль в спине пронзила его молнией. — Стан… Вот пизда каменная. Мысль была ясной, единственным островком здравомыслия в море агонии. Надо двигаться. Надо выбраться. Стиснув зубы, он начал неловко, через боль, подтягивать сведённые судорогой ноги, пытаясь просунуть их между связанных рук. Каждое движение отзывалось фейерверком боли во всём теле. — Сейчас бы гимнастика, с-сука, не помешала бы, — прошептал он сам себе, пытаясь заглушить собственные стоны. Прошли долгие, мучительные минуты борьбы с собственным непослушным телом. В конце концов, ему удалось протащить скованные руки под ногами, так что теперь они оказались спереди. Зрение застилала мутная пелена, в глазах двоилось, и даже вид собственных рук был расплывчатым. Он поднёс связанные запястья ко рту и начал грызть грубые узлы зубами. Верёвка была толстой, прочной, вкус пыли, крови и волокон смешался у него во рту. Он тянул, дёргал, стараясь раздвинуть петли. В одном особенно яростном рывке он потерял равновесие и с размаху ударился затылком об асфальт. В глазах потемнело от новой вспышки боли. —Да, сука! — вырвалось у него сдавленным криком, больше от ярости и отчаяния, чем от боли. Но именно этот рывок ослабил узлы. Ещё несколько секунд работы зубами — и петля разошлась. Он стянул с онемевших, исколотых иголками запястьев верёвку и с трудом поднялся. Каждое движение давалось с невероятным трудом, каждая мышца кричала в протесте, но оставаться здесь было нельзя. Он похлопал себя по карманам штанов, ищущий привычный прямоугольник телефона. — "Черт." — Карманы были пусты. Сердце упало. Он опустил взгляд, вглядываясь в полумрак, и в луже лунного света увидел знакомое очертание. На четвереньках, как раненое животное, он подполз к нему. — Давай, дружище, скажи мне, сколько я пролежал тут. — Он нажал на единственную уцелевшую кнопку, но экран остался чёрным и мёртвым. — Точно… — он глухо вздохнул, сунул разбитый, безжизненный аппарат в карман и, пересиливая себя, поднялся на ноги. Путь до приюта превратился в бесконечный, мучительный марафон. Ноги подкашивались, в глазах то и дело темнело, и он спотыкался о собственные ступни. Он шёл, опираясь на стены, цепляясь за них окровавленными пальцами, останавливаясь, чтобы перевести дух после каждых трёх-четырёх шагов. Лишь чудом, на последних крохах воли, он узнал знакомый поворот и увидел тёмный, но такой желанный силуэт приюта. — Дверь, будь ты открыта, пожалуйста… — его шёпот был беззвучным, лишь шевелением губ. Он положил ладонь на холодную железную ручку и потянул на себя. Дверь, тяжелая и массивная, словно сделанная из цельного куска железа, с глухим, едва слышным скрипом поддалась. Облегчение, острое и почти головокружительное, волной прокатилось по Изуку. Он, почти потеряв надежду, ожидал услышать грозный окрик или увидеть разгневанную фигуру смотрительницы, но в прихожей царила тишина, нарушаемая лишь мерным, громким похрапыванием, доносящимся из-за двери вахтерской. Макото спала, и это было маленьким чудом в этом кошмарном дне. Осторожно, боясь сделать лишний звук, он проскользнул в щель, прикрыл дверь за собой, прислонившись к ее прохладной поверхности спиной, чтобы перевести дух. Воздух в приюте пах старым деревом, дешевым дезинфицирующим средством и едва уловимым запахом каши — знакомый, почти домашний запах, который сейчас казался ему самым лучшим на свете. Но передышка была недолгой. Впереди его ждало новое испытание — лестница на второй этаж, где располагалась его комната. Он взглянул на ступеньки, и они показались ему склоном высокой и неприступной горы. Каждый подъем давался с невероятным трудом. Он хватал ртом воздух, но его легкие, будто сплющенные ударами, не могли расшириться полностью, и после третьей ступеньки его уже начала душить одышка. Боль, притупившаяся на улице от адреналина и шока, теперь возвращалась с утроенной силой, пронзая все его тело острыми, жгучими иглами при каждом движении. Глаза невыносимо саднило и пекло, будто в них насыпали раскаленного песка. Стиснув зубы до хруста, он, шаг за шагом, цепляясь за шаткие перила, стал медленно подниматься. Дерево скрипело под его неуверенным весом, и каждый звук казался ему оглушительно громким, способным разбудить всех обитателей спящего приюта. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем его нога нащупала последнюю ступеньку второго этажа. Он почти ощутил победу, но в тот же миг его тело, ослабленное и нечуткое, с силой столкнулось с чем-то мягким и тёплым. — Ой! — раздался тихий, испуганно-сонный женский возглас прямо перед ним. Изуку, морщась от боли, медленно поднял голову. Перед ним в полумраке коридора стояла девушка, чуть выше его ростом, с густыми вьющимися волосами огненного цвета и двумя изящными оленьими рогами, обрамленными в эту медно-красную гриву. Ее лицо, мягкое и сонное, было ему знакомо, он много раз видел ее в столовой и в общих комнатах, но имя ее упорно выскальзывало из памяти, затерявшись в тумане боли и истощении. Девушка, моргнув от неожиданности, автоматически направила на него свет от экрана своего телефона. Резкий, яркий луч врезался в его воспаленные, привыкшие к темноте глаза, заставив их зажмуриться и отвернуться. В свете экрана ее собственные глаза, широко распахнутые, вдруг наполнились ужасом и узнаванием. — О боже… Ми… Мирия, — прошептала она, прикрыв рот ладонью, и в ее голосе прозвучал неподдельный ужас. — Мирия, пойдем скорее! — Она схватила его за рукав, и ее пальцы, тонкие и теплые, сжались с удивительной силой, пытаясь увлечь его за собой. Ее голос, несмотря на шепот, был полон императива, она говорила так, как говорят в чрезвычайной ситуации, когда нет времени на объяснения. Изуку не стал ее поправлять. Пусть он для нее «Мирия». Сейчас это не имело никакого значения. Он позволил ей вести себя, с трудом переставляя ноги по скрипучему полу коридора. Он знал эту девушку. Она всегда казалась ему эмоциональной, немного взбалмошной, но невероятно… доброй. Всегда готовая помочь, поднести, утешить, отдать последний кусок хлеба. Ей было лет шестнадцать, всего на год старше него, но этот год и несколько сантиметров роста почему-то всегда заставляли его чувствовать себя рядом с ней неловко, почти стеснительно. Красноволосая олениха привела его в конец коридора, в небольшую комнату с общими умывальниками и тусклой лампочкой под потолком. Она втолкнула его внутрь, оглянулась по сторонам, убедившись, что коридор пуст, и закрыла дверь. Только тогда она включила свет. Тусклая, маломощная лампочка озарила комнату желтоватым, больным светом. Девушка снова повернулась к нему, и ее глаза снова наполнились слезами ужаса и сострадания. — Мирия, как ты себя чувствуешь? Как так случилось? У тебя вся голова в крови! — ее слова полились быстрым, встревоженным потоком. Она подошла ближе, ее руки взметнулись, желая прикоснуться, но замерли в воздухе, боясь причинить еще больше боли. В течение нескольких долгих минут Изуку молча стоял, пока она, осторожно и внимательно, осматривала его. Он слышал ее тихие ахи, сдавленные вздохи и бормотание под нос: «Господи, да кто же так мог…». Ее пальцы, легкие и осторожные, едва касались его кожи, но каждое прикосновение отзывалось новой волной боли. Он пребывал в каком-то отрешенном шоке, наблюдая за ней со стороны, словно все это происходило не с ним. — «Неужели все настолько плохо?» — промелькнула у него мысль. Разумеется, после такой бойни нельзя было ожидать просто ушибов. Поворот головы влево, к большому, потрескавшемуся зеркалу над раковиной, стал для него откровением. И откровение это было ужасающим. В мутном стекле на него смотрело не его лицо, а чья-то окровавленная, грязная маска. Слипшиеся от крови и пота темные волосы. Грязь и пыль, прилипшие к щекам и лбу. Засохшие, темные подтеки слюны и остатки рвоты на щеке и подбородке. Множество запекшихся, багровых дорожек от стекавшей крови, которые покрывали шею и уходили под воротник кофты. И самое ужасное — глубоко рассеченный, все еще сочащийся сукровицей подбородок. Его тут же скрутил новый приступ тошноты. Он резко отвернулся от зеркала и, почти падая, опустил голову к раковине. Смотреть на себя он больше не мог. Это зрелище было отвратительным, унизительным. Как эта девушка могла смотреть на него, не испытывая при этом омерзения? Как она могла видеть в этой окровавленной развалине человека? Он с силой, будто пытаясь смыть с себя не только грязь, но и весь этот кошмар, повернул кран. Холодная, почти ледяная вода, к счастью, не была отключена. Он с наслаждением подставил под ее поток лицо, зачерпнул ладонями и с силой плеснул на себя, смывая с ресниц и губ засохшие корки крови и грязи. Вода в раковине моментально окрасилась в мутно-розовый, затем в грязно-красный цвет. В этот момент девушка вернулась, она выходила некоторое время назад, но даже так он не заметил её ухода. В ее руках была небольшая пластиковая корзиночка с бутылочкой перекиси водорода, рулоном марли, упаковкой ватных дисков и пачкой разноцветных лейкопластырей с детскими рисунками. — Давай, я помогу, — снова тихо, но твердо сказала она, ставя свою импровизированную аптечку на край раковины. Изуку молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Красноволосая взяла марлю, намочила ее под струей воды и, не дожидаясь, пока он будет готов, осторожно приложила мокрую, прохладную ткань к его щеке. Она двигала рукой с удивительной нежностью, стирая с его кожи грязь и запекшуюся кровь. После каждого движения на свет появлялись новые ссадины и царапины, проступая сквозь слой грязи розовыми, воспаленными полосами. Проведя марлей по его лбу, она обнажила глубокую, уже переставшую обильно кровоточить, но все еще страшную на вид рану. Девушка тяжело вздохнула, сполоснула почерневшую марлю, отжала ее и отложила в сторону. Ее движения стали более уверенными, профессиональными. Она взяла ватный диск, щедро смочила его перекисью водорода из бутылька и повернулась к нему. — Щипать будет, потерпи, — предупредила она, и в ее голосе снова прозвучала та самая, почти материнская забота, которая так не сочеталась с ее юным возрастом. Изуку в ответ лишь молча закатил глаза, всем видом показывая, что вопрос не в боли, а в самом факте происходящего. Она аккуратно придержала его голову, взяв его за подбородок своими тонкими, но на удивление сильными пальцами, и пустила капли перекиси к ране на его лбу. В следующий миг по его лицу разлилось знакомое холодное жжение, а затем — шипение, громкое и яростное, будто на его кожу вылили кислоты. Рана покрылась густой, белой пеной, в которой, как червячки, закрутились микроскопические пузырьки воздуха. Изуку стиснул зубы, издав сдавленное шипение, очень похожее на то, что издавала его рана. С этого момента началась настоящая борьба между его желанием немедленно дернуться, отпрянуть, убежать от этого жгучего ощущения, и ее твердой, но бережной хваткой.

***

Сознание возвращалось к Изуку мучительно и неохотно, будто цепляясь за края темного, бездонного колодца, из которого его насильно вытягивали. Первым пришло ощущение — тупая, разлитая по всему телу боль, гудевшая в костях и мышцах навязчивым, монотонным аккордом. Он пробудился не от внешнего стимула, а от внутреннего дискомфорта, издав тихий, сдавленный стон, который застрял где-то в пересохшем горле. Веки были тяжелыми, налитыми свинцом, и словно приклеились к глазным яблокам, которые садняще горели даже под закрытыми глазами. Голова раскалывалась на тысячи мелких осколков, каждый из которых пульсировал собственной, злой болью, а во рту царила выжженная, бесплодная пустыня, лишенная капли влаги. С трудом, преодолевая сопротивление собственного тела, он заставил веки разомкнуться, и его взору, затуманенному остатками сна, открылся знакомый, до мельчайших трещин изученный серый потолок его комнаты в приюте. В помещении царил густой, почти осязаемый полумрак, предрассветная синева лишь смутно угадывалась в высоком узком окне — солнце еще не пересекло линию горизонта, а значит, пробуждение случилось неестественно рано, прервав и без того скудный отдых. Мыслительный процесс напоминал ржавый, заевший механизм. Попытки вспомнить, что предшествовало этому утру, упирались в плотную, белую стену умственного истощения. Мозг отказывался варить, выдавая лишь обрывочные, бессвязные картинки: возвращение в приют... резкая боль в боку... столкновение с соседкой в коридоре... ее неловкая, но искренняя помощь с обработкой ран... и наконец — падение на жесткий матрас, где его немедленно и безраздельно поглотила беспросветная пустота глубокого сна. Логическая цепочка, хоть и зыбкая, выстраивалась. Скорее всего, все было именно так. Изуку тихо вздохнул, и звук этот показался ему неприлично громким в гнетущей тишине комнаты. Сколько времени прошло с того момента? Час? Два? А может, пролетело уже пять? Гадать было абсолютно бессмысленно, и он, сделав слабое усилие, повернул голову набок, чувствуя, как ноющие мышцы шеи протестуют против этого нехитрого движения. На тумбочке у кровати, в луже расплывшегося рассветного сумрака, лежал его верный, видавший виды смартфон. Юноша потянулся к нему рукой, и острая, стреляющая боль мгновенно отозвалась в предплечье, напоминая о вчерашних злоключениях. Стиснув зубы, он проигнорировал ее, пальцы нащупали холодный, шершавый на ощупь корпус устройства. С трудом поднеся его к себе, Изуку большим пальцем нажал на боковую кнопку включения. Экран остался черным, безжизненным, не подав ни единого признака существования. Он нажал еще раз, затем еще, уже с оттенком отчаяния, но телефон упорно молчал, словно каменная глыба. В памяти всплыли обрывки воспоминаний: разряженный до нуля аккумулятор, удар об асфальт, неловкий полет... Теперь оставалось лишь два варианта: аппарат просто сел окончательно, либо же он, его шестилетний товарищ, не пережил вчерашнего падения и отправился в цифровую Валгаллу. Мидория отчаянно, почти истово надеялся на первый вариант. Собрав волю в кулак, зеленоволосый юноша уперся ладонями в продавленный, скрипучий матрас и с нечеловеческим усилием принял сидячее положение. По его спине прокатился табун леденящих, колющих мурашек, за которым немедленно последовала знакомая, навязчивая боль от глубокого ушиба, будто кто-то вставил раскаленный докрасна гвоздь ему между лопаток. Казалось, он уже свыкся с ней, пытался забыть, но боль, коварная и настойчивая, всякий раз возвращалась, напоминая о своем существовании. Однако мысли о телесных страданиях моментально разбежались, едва лишь его босые ноги коснулись шершавой, ледяной поверхности пола. Ледяной укол, пробежавший от пяток до самого затылка, принес с собой и некое странное утешение — знакомый взнос утренней бодрости и ясности, вырывающий сознание из липких объятий сна. Эти леденящие ощущения давно стали неотъемлемой, привычной частью его будней, ритуалом пробуждения в этих стенах, потому Изуку даже не зацикливался на них, воспринимая как данность. Он поднялся с койки, и та огласила комнату своим вечным, жалобным скрипом, от которого его сосед на соседней кровати, не открывая глаз, сонно и раздраженно заворочался, пытаясь инстинктивно повернуться на другой бок, подальше от источника шума. Мидория на мгновение задержал на нем взгляд, наблюдая за этим привычным, почти ритуальным переворотом, а затем, сжимая в ладони бездыханный телефон, заковылял к двери. Рядом с выходом, ведущим в длинный, пустынный коридор, стояли два до неприличия шатких стула, исполнявшие роль импровизированных постаментов для зарядки электронных устройств обитателей комнаты. Именно к этой священной цели и стремился Изуку. Каждый его шаг отзывался в теле яркими искрами боли: ныла спина, горели мышцы ног, ныло запястье. Но Изуку Мидория не был слабаком, он привык превозмогать, и потому дошел до места назначения, стиснув зубы. Далее его ждала не менее эпическая битва — схватка с клубком спутанных проводов. Какая-то блядь в виде одного из его соседей, явно не обремененный понятиями порядка и чужого личного пространства, небрежно повыдергивал все зарядные блоки, сплетя провода в невообразимый, хаотичный узел. Процесс распутывания этого клубка занял не так уж много времени, как могло показаться со стороны. Наконец, Изуку сумел вставить в розетку свой собственный, потрепанный блок, а к нему присоединить провод, который был искусно и грубо перемотан всем, что только нашлось под рукой: потертой изолентой, потускневшим скотчем, липкими пластырями и чем-то еще неопознанным, липким и вызывающим сомнения в своей целесообразности. В общем и целом, Мидория, испустив взгляд облегчения, оставил своего электронного друга заряжаться на одном из шатких тронов, мысленно вознося молитвы всем известным и неизвестным богам о его скорейшем воскрешении. Теперь его путь лежал к родному умывальнику, дабы хоть как-то освежить лицо и смыть с себя остатки тяжелого сна. Деревянная дверь, ведущая в коридор, с коротким, пронзительным скрипом открылась наружу, будто жалуясь на свою нелегкую долю. Похоже, всему в этом здании, от дверей до душ обитателей, требовалась не просто смазка, а капитальное обновление. Мидория, отведя взгляд от скрипучей ручки, бросил взгляд вглубь коридора. Его внимание на секунду привлекла странная картина: в самом конце кто-то ловко, почти бесшумно вылезал через распахнутое окно, растворяясь в предрассветной мгле. Следом его глаза засекли девушку, исчезающую в дверях так называемой «ледяной комнаты» — комнаты для утренних процедур, в которой вечно низкая температура. Изуку тихо вздохнул, ощущая тяжесть предстоящего дня, и сделал первый шаг по холодному полу коридора к своей цели. По пути его мозг, понемногу начинавший раскочегариваться, лениво поинтересовался: а почему, собственно, именно девчонки в приюте проявляют такую противоестественную активность в столь ранний, нечеловеческий час?

***

Вернувшись в комнату, он бросил взгляд на соседей. Все трое еще спали мертвым, беспробудным сном, храпя и поворачиваясь с боку на бок. Его телефон по-прежнему безмолвствовал на стуле, как приговоренный. Сделав несколько нетвердых шагов, он вновь оказался у импровизированного зарядного пункта. Колени, не выдержав тяжести тела и накопившейся усталости, сами подкосились, и он медленно, почти обреченно опустился на пол, прислонившись спиной к прохладной стене. Рука, будто жившее отдельно существо, привыкшее к постоянным болячкам и ушибам, потянулась за молчащим устройством. Пальцы, нервно подрагивая, на ощупь отыскали на боковой грани ту самую, заветную кнопку включения. Сердце на мгновение замерло в груди, превратившись в тяжелый, неподвижный камень. Он нажал. Экран оставался черным, бездонным и пугающим. Прошла вечность, длиною в несколько ударов сердца, отчаянно стучавшего где-то в горле. Но затем, в самом центре этой черноты, зародилась крошечная, едва заметная точка света. Она медленно, нерешительно расползалась, формируя знакомый логотип производителя. В этот миг с души Изуку свалился камень, давивший его все это время. Из груди вырвался тихий, сдавленный вздох облегчения, которого он сам не услышал. Его друг, такой маленький, но такой взрослый, потрепанный жизнью артефакт, проживший с ним бок о бок шесть долгих лет, чудом избежал цифровой смерти. Он выжил, вопреки всем опасениям своего незадачливого хозяина, снова доказав свою феноменальную живучесть. Совсем скоро, будто набравшись окончательных сил, экран ярко вспыхнул, засветившись экраном блокировки. Мидория, не теряя ни доли секунды, молниеносным движением смахнул его и дрожащими пальцами ввел четырехзначный код, который знал лучше собственного имени. На мгновение аппарат, верный своей подпорченной природе, задумался, демонстрируя предательски черный экран, но затем, с трудом продираясь сквозь цифровые дебри, загрузил, наконец, рабочий стол. И тут же его будто взорвало изнутри. Сверху экрана повалила лавина оповещений, предупреждений и сообщений, которые заскакали, налезая друг на друга, создавая хаотичный калейдоскоп из иконок и текста. Block Blast Я заждался тебя, друг! Зах... 2 новых сообщения от Шинсо Хитоши (16:32) Japan Now TV: Инцидент со злодеем... (17:57) Пользователь Иида Тенья добавил вас... (7:21) 1 новое сообщение от Иида Тенья «Чат... (7:22) Japan Now TV: Новости Токио: Леди Го... (7:25) 3 новых сообщения из чата «Чат 1А»... (7:25) 1 новое сообщение из чата «Чат 1А» только что Мидория какое-то время сидел, уставившись в яркий экран, не моргая, почти не дыша, завороженный этим внезапным водоворотом. Его мозг, еще не до конца проснувшийся, с трудом обрабатывал обрушившийся на него информационный поток. Но что-то где-то на периферии сознания зашевелилось, зацепилось за что-то неприметное, какая-то деталь, выбивающаяся из общего хаоса. Он не мог сразу понять, что именно, мысли путались и плавали в голове густым, вязким туманом, но внутренний голос, тот самый, что всегда шептал о подвохах и странностях, настойчиво твердил, что здесь что-то не так, что-то важное, требующее немедленного внимания. Почти на автомате, движимый внезапным порывом, Изуку быстрыми, чуть дрожащими от нетерпения движениями пальцев открыл мессенджер. В самом верху списка, как самые свежие и актуальные, красовались два чата: Шинсо Хитоши Свободен?                   (16:32) Чат 1А Кьека Джиро: 👌                         (7:28) Палец сам по себе, почти против его воли, потянулся к верхнему чату, к сообщению от Шинсо, но Изуку заставил себя остановиться. Его теперь целиком и полностью поглотил тот самый, неожиданно материализовавшийся «Чат 1А». На сообщения от Шинсо, какими бы важными они ни были, время найдется позже. Сейчас же его манила эта загадка. Он тапнул на иконку чата. Экран сменился, открыв длинную ленту переписки. В самом верху, как монументальная надпись на скрижалях, красовалась шапка: Чат 1А. Сегодня. ×× апреля ×××4 г. Чуть ниже — системное сообщение, которое заставило его сердце сделать непроизвольную кульбит: Иида Тенья добавил вас и ещё 20 участников в чат. И далее, аккуратным, выверенным блоком, будто официальное уведомление, шло первое сообщение: Иида Тенья (7:22): Здравствуйте, одноклассники! Я – Тенья Иида, создал этот чат для распространения информации, связанной с нашей учебой в UA! Прошу вас относиться к этому серьезно. Я написал сюда, чтобы сообщить вам о возобновлении учебы с сегодняшнего дня! Как всегда все должны прибыть в академию к 9:20, так как первый урок начинается в 9:30. Прошу вас не опаздывать! И прошу прощения, что эта информация поступила так поздно, я виноват в том, что пропустил ее ещё вчера вечером! Мысли в голове Изуку плыли, путались и наскакивали друг на друга, создавая хаотичный, невнятный гул. Из-за этого он прочитал сообщение Ииды не один и не два раза. Взгляд постоянно сбивался, соскальзывал со строчки, слова расплывались, а смысл упорно ускользал, словно пытаясь спрятаться в самых потаенных уголках его сознания. Он забывал, что было в предыдущем предложении, едва переходя к следующему, и вынужден был начинать заново, с самого начала, с чувством нарастающей тупой паники. Лишь спустя несколько долгих, мучительных попыток, словно сквозь толщу мутной воды, до него наконец-то дошла суть, заключенная в самых первых, ключевых словах: «здравствуйте, одноклассники». Мозг, наконец-то раскочегарившись, щелкнул. Озарение ударило, как разряд тока. Его, Изуку Мидорию, добавили в общий чат класса 1-А. Ох, он смутно, сквозь пелену лет, помнил свое пребывание в подобном чате еще в средней школе, но тот чат был другим — в нем царила привычная тишина, изредка прерываемая мемами и вопросами о домашке, и находиться там было в разы проще, чем в этом новом, взрывающемся жизнью и энергией. Юноша резко, почти машинально встряхнул головой, пытаясь стряхнуть нахлынувшие воспоминания, отчего его непослушные зеленые кудри заколыхались, отбрасывая на стену причудливые тени. Взгляд с новой силой, с лазерной фокусировкой, впился в первое сообщение, полностью игнорируя всплывающие снизу ответы других щенков. Каким-то чудом, информация, заключенная в тексте, наконец уложилась в его сознании в четкую, однозначную картину. Учеба возобновляется сегодня. Он медленно, по слогам, перечитал сообщение в седьмой, а может, и в восьмой раз, и его пальцы сами по себе потянулись вверх, листая ленту. Взгляд на секунду зацепился за дату, ненадолго всплывшую в верхней части экрана. – "×× апреля.." – прошептал он себе под нос, и на его лбу залегла глубокая складка недоумения. – "Должно же быть ××, разве нет?" В памяти,будто на кинопленке, рывками, со скрипом, прокрутились обрывки вчерашнего вечера: темнеющее небо, боль, холодный пол в его комнате. Шестеренки в его зеленом, еще не до конца «сварившем» котелке, закрутились с бешеной скоростью, выстраивая хронологию. Глаза расширились. Легкий, почти панический холодок пробежал по спине. – "О, – выдохнул он, и в его голосе прозвучало и изумление, и досада, и капля нелепого облегчения. – Так я проспал... весь вчерашний день."

***

Коридоры Академии UA, этого храма героизма и будущего, в утренние часы представляли собой бурлящий, шумный муравейник, до отказа наполненный жизнью. Воздух буквально гудел от энергии сотен студентов, принадлежащих к разным курсам и курсирующих по бесконечным, отполированным до зеркального блеска полам. Каждый был поглощен своей собственной вселенной, своими заботами и устремлениями. Некоторые перемещались парами, ведя размеренные, приличные беседы или, напротив, оживленно споря о чем-то своем, их лица отражали спектр эмоций от легкой заинтересованности до горячего увлечения. Другие сбивались в более крупные, шумные группы, их громкий, беззаботный смех и шутки эхом разносились под высокими сводами, сливаясь в единый гул, в то время как иные, собравшись тесным кругом, тихо, почти заговорщически, обсуждали что-то важное исключительно для их узкого круга. Были и одиночки, которые, не теряя ни секунды, быстрым, целеустремленным шагом пробирались к аудиториям, или те, кто, заметив приятелей, срывался с места и бежал к ним, чтобы обменяться парой слов перед началом занятий. Даже немногочисленные работники, словно тени, мелькали в этом потоке, перебегая из кабинета в кабинет с охапками бумаг или с сосредоточенным выражением лиц. Этот гул голосов, этот гомон живой, кипящей жизни стоял в коридоре плотной, почти осязаемой стеной, создавая поразительный, даже немного сюрреалистичный контраст с событиями, произошедшими всего пару дней назад. Казалось невероятным, что после нападения злодеев и вынужденного перерыва в учебе все могло вернуться в привычное русло с такой пугающей скоростью. На лицах учащихся не было видно явных следов паники или страха; царила будничная, деловая атмосфера. Лишь у немногих, самых впечатлительных, Изуку мог уловить легкую тень тревоги, мелькавшую в глубине глаз, но и она быстро растворялась в общем потоке. Сам Мидория неспешно, с заметной хромотой, пробирался сквозь эту толпу, словно камень, вокруг которого расходится вода. Звонок, возвещающий о начале урока, должен был прозвучать буквально через считанные минуты, а он только-только добрался до здания. Узнав о возобновлении учебы всего за два часа до начала, как, впрочем, и большинство его одноклассников, он был вынужден лихорадочно собираться. В иной ситуации Изуку мог бы и не торопиться, не бояться пропустить первый урок, но его проездной был утерян давным-давно, а деньги на поезд не обладали свойством материализовываться из воздуха в его карман. Однако, даже отбросив финансовый аспект, Мидория не мог позволить себе расслабиться. После получения пространных и строгих наставлений от председателя класса и самого учителя, идея опоздать не казалась ему привлекательной. Но была и другая, более глубокая причина, заставлявшая его подгонять себя. В памяти с болезненной четкостью всплыл ехидный, скрипучий голосок директора Незу: «Знаете, Мидория-кун, частые опоздания нередко приводят к отчислению, а отчисление в вашем случае грозит безвозвратной потерей единственного шанса на сколь-либо приемлемое будущее...» Изуку с ненавистью вытолкнул из головы это воспоминание. Да, он желал унизить героев, да, он хотел избавиться от злоебучих злодеев, но нет, Изуку не собирался лишаться своего будущего. Он, Мидория Изуку, тоже был человеком, имеющим право на шанс на благополучную жизнь, пусть и призрачный. Он сам, своими силами, хотел вырвать у судьбы это хорошее будущее. Он помнил, как его мать, ее уставшее, но полное надежды лицо, хотела для него того же. Он резко встряхнул головой, словно отгоняя назойливых мух, прогоняя прочь эти настойчивые, неприятные мысли. Сегодняшний день не был предназначен для погружения в трясину тягостных воспоминаний. Левой рукой он механически отбросил со лба непослушные волнистые пряди волос, упавшие на лицо, а правой уперся в прохладную, идеально отполированную ручку массивной двери в класс 1-А. Дверь была тяжелой, дорогой, сделанной из цельного дерева, и, несмотря на сотни прикосновений, оставалась невероятно чистой. Он надавил на ручку, толкая дверь вперед, и та поддалась с глухим, солидным щелчком. Мгновенно на него обрушилась стена звуков — шум голосов его одноклассников, тех самых «щенков», что уже успели собраться в аудитории. Если доверять его подвешенной памяти, то большинство уже прибыли. Картина, открывшаяся его взору, была привычной, словно отрепетированной сценой, но слегка размытой легким, едва уловимым волнением, витавшим в воздухе. Девушки, как это часто бывает, собрались в своем небольшом кругу, перешептываясь и обмениваясь новостями с оживленными, чуть взволнованными лицами. Парни разбились на группы поменьше; некоторые, впрочем, предпочли уединение, сидя поодиночке и погрузившись в свои мысли или гаджеты. К числу последних относился и Шинсо. Взгляд Изуку почти мгновенно, будто наведенный невидимым магнитом, переместился именно на него, на этот тихий, обособленный островок спокойствия в бушующем море подростковой энергии. Пурпурноволосый юноша сидел, склонившись над партой, уткнувшись лбом в ее прохладную столешницу, и смотрел вниз, в никуда. Поза выглядела неудобной и неестественной, но, похоже, сам Шинсо был с этим совершенно не согласен. Мидория, осознав, что замер в дверном проеме, словно вкопанный, сделал нерешительный шаг вперед, намереваясь пройти к своему месту, которое находилось как раз рядом с Шинсо. Ему отчаянно хотелось... извиниться. Извиниться за то, что оставил его сообщение без ответа, проигнорировал его. Пульсирующая боль в затылке, мучившая его все утро, странным образом начала стихать по мере приближения к пурпуному парню. Однако громкий, четкий и до боли знакомый голос, прозвучавший прямо перед ним, заставил его остановиться. Синеволосый очкарик с фирменной прямолинейностью преградил ему путь. — Мидория-кун, здравствуй! — возгласил Иида, совершая одно из своих характерных, рубленых движений рукой. — Я невероятно рад, что ты прислушался к моим вчерашним замечаниям относительно внешнего вида и почтил своим присутствием стены достопочтенной UA в установленной форме! Изуку тихо выдохнул, его взгляд самопроизвольно опустился на его собственную одежду — ту самую униформу UA, которую он когда-то клятвенно обещал себе никогда не надевать и которая сейчас, вопреки всем клятвам, облегала его тело. Эта форма казалась ему чужой, неудобной, слишком тесной в одних местах и мешковатой в других, сковывающей движения. Его душа всегда тяготела к чему-то более простому и практичному — к толстовкам, футболкам, чему-то, что не напоминало бы о статусе «щенка». Именно по этим причинам Мидория мог бы явиться в своей обычной, гражданской одежде, но сегодня он проявил некое, непонятное даже ему самому, уважение к одноклассникам, не придя в вещах, испачканных въевшейся пылью улиц и пятнами засохшей крови. Когда он вновь поднял взгляд на председателя класса, тот уже вовсю вел пространный монолог, плавно перешедший к теме его здоровья: — ...и если тогда ты счел неуместным отвлекать Исцеляющую Девочку своими, без сомнения, серьезными травмами, то сейчас — самое время к ней обратиться! Здоровье будущего героя превыше всего! Или, быть может, ты уже посещал врача в эти дни... — председатель продолжал размахивать руками, сгибая и разгибая их в локтях с механической точностью, и его речь, и движения сливались в некий гипнотический ритуал, призванный убедить или подавить волю собеседника. — Да-да, здоровье превыше всего, — буркнул Мидория на выдохе, стараясь протиснуться мимо парты и неугомонного очкарика, не оставляя намерения добраться до Шинсо. И хотя боль в затылке действительно отступила, а вид пурпурноволосого парня принес некое подобие спокойствия, по мере приближения к нему внутри Изуку начало нарастать другое, непонятное чувство — тяжелое, давящее волнение. Он давно не испытывал ничего подобного; обычно ему не составляло труда подойти к кому угодно, он не страдал от социофобии, но сейчас в груди сжимался неприятный, холодный комок. Возможно, это было чувство вины. Всего лишь чувство вины за неотвеченное сообщение. Шинсо не требовал ответа, не упрекал его, не интересовался причинами молчания. Но почему-то это молчание давило на Изуку сильнее, чем любые упреки. Чувство вины начало понемногу сменяться чем-то другим, чуждым и незнакомым. Мидория приближался медленно, все так же прихрамывая. Подошвы его потертых ботинок с легким шарканьем скользили по полу, и этот звук, очевидно, достиг ушей Шинсо, потому что тот поднял голову. Темные, почти фиолетовые мешки под глазами и общая усталость, запечатленная на его лице, были видны еще отчетливее, чем раньше, но самое главное — его взгляд был незнаком Изуку. Это был не тот спокойный, немного отстраненный взгляд, который он наблюдал во время их вынужденной прогулки или в автобусе, а что-то потерянное, отрешенное, ушедшее глубоко в себя. Изуку замер на месте, на мгновение застыв и разглядывая фиолетоволосого парня. Ему показалось, что в глазах Шинсо на долю секунды мелькнула искорка чего-то — оживления? Узнавания? — когда тот увидел его (хотя, возможно, это был просто обман воспаленного сознания, последствие недавних близких знакомств со стеной и асфальтом). — Привет? — тихое, почти нерешительное приветствие сорвалось с губ Мидории, прозвучав скорее как вопрос, нежели утверждение. Шинсо резко, почти машинально кивнул спустя небольшую, но ощутимую паузу. Он отодвинулся от парты и откинулся на спинку стула, отводя взгляд куда-то в сторону окна, словно внезапно заинтересовавшись видом за ним. Изуку еще несколько секунд постоял в неловком молчании, чувствуя, как трудно дается начало разговора. В конце концов, он подошел к своей собственной парте и с глухим стуком бросил на пол рядом с ней свой верный, потрепанный до невозможности, грязно-желтый рюкзак, с которым они вместе прошли огонь, воду и медные трубы. — Слушай, Шинсо, — внезапно начал он, чувствуя, как щеки предательски заливает горячая волна. Ощущение было сродни тому, как если бы их облили бензином и поднесли спичку. Почему? Стыд? Раскаяние? Он повернулся к Шинсо лицом, ожидая ответной реакции, и именно в этот момент его периферийное зрение зафиксировало появление в дверях знакомой фигуры. Раздался оглушительный, пронзительный звонок, возвещающий о начале урока. Спустя буквально пару секунд Изуку бросил короткий, оценивающий взгляд на Шинсо, который уже смотрел на вошедшего учителя, и, обреченно вздохнув, повернулся к герою. Айзава Шота, известный как Подземный Герой Сотриголова, предстал перед своими учениками во всей своей, мягко говоря, непарадной красоте. Он был облачен в гипсовые «наручники», плотно охватывающие его руки от кистей почти до локтей. По классу пронесся гулкий вздох, смешанный с удивлением и легким шоком. Перед мысленным взором Изуку вновь, с пугающей четкостью, пролетели кадры недавней битвы: Ному, это порождение хаоса, не проявлял ни капли милосердия к герою. Вновь перед глазами встала кровь на лице Айзавы, его сломанные, неестественно вывернутые руки. В ушах отозвались его сдавленные стоны боли, его хриплые вскрики, перемешанные с истерическим хихиканьем рукастого злодея. И вновь — гложущее чувство собственного бессилия, осознание, что он не успел, не смог предотвратить. Мидория с силой тряхнул головой, пытаясь физически стряхнуть с себя эти наваждения, которые были сейчас совершенно некстати. Сотриголова жив. Пусть весь в гипсе и бинтах, но он дышит, стоит на ногах и своим усталым, но всевидящим взглядом окидывает класс. Он жив, и, что примечательно, его черные волосы теперь выглядели чистыми, ухоженными, не такими, какими он их видел ранее. И в этот миг Изуку почувствовал, как с его души спадает тяжелый, невидимый груз. Он наконец-то понял, что это за давящее чувство страха, к которому он уже успел привыкнуть и перестал замечать, сжимало его грудь все это время. Он волновался за Айзаву. И теперь, увидев его если не целым, то явно идущим на поправку, это чувство наконец отпустило его. — Айзава-сенсей! Вы разве не должны быть в больнице?! — прозвучал высокий, взволнованный девичий голос справа. Изуку повернул голову в сторону звука. Источником оказалась девушка с нежно-розовой кожей и большими глазами, радужки которых были ярко-желтого цвета и контрастировали с черными белками. Ее розовые волосы были пышными и коротко острижены, а на лбу виднелись небольшие желтые рожки. Довольно необычная, даже по меркам мира, где причуды стали нормой, внешность. Изуку не сразу вспомнил ее имя, но помнил, что эта девушка обожала танцы и была неиссякаемым источником энергии. Он даже смутно припоминал, как однажды после уроков она с воодушевлением показывала хореографию какой-то популярной группы. Едва прозвучал ее взволнованный вопрос, как его тут же поддержали другие голоса, создавая хор беспокойства. — Айзава-сенсей, я полностью согласна с Ашидо-сан! — вступила в разговор Момо Яойорозу, заместительница председателя класса, стоявшая рядом со своей партой в окружении подруг. Ее длинные черные волосы, собранные в высокий хвост, мягко колыхались в такт движениям головы. — Вы получили серьезные травмы в схватке со злодеями и явно не успели полностью восстановиться! — По местам, — раздался спокойный, но не допускающий возражений, слегка охрипший голос Айзавы. Этой короткой команды оказалось достаточно. Студенты, словно испуганные воробьи, мгновенно разбежались по классу, занимая свои места. Мидория почти машинально опустился на свой стул, по пути случайно наступив на и без того грязный рюкзак. — Если я нахожусь здесь, значит, на то есть причина, и я должен здесь быть, — Подземный Герой медленно провел своим пронзительным взглядом по каждому ученику, и казалось, что этот взгляд физически касается каждого, оценивая. — Для особо впечатлительных, — его голос на секунду смягчился, в нем проскользнули нотки чего-то, отдаленно напоминающего заботу, — моей жизни и здоровью на текущий момент ничего не угрожает, поэтому я возобновляю свою работу. Однако слова Айзавы о том, что ему «ничего не угрожает», звучали несколько фальшиво на фоне его внешнего вида. Руки, закованные в гипс по самые локти, голова, частично обмотанная белыми бинтами, — все это служило немым, но красноречивым напоминанием о том, что до полного порядка было еще очень далеко. Да и доверять заверениям человека, известного своей жертвенностью и пренебрежением к собственному комфорту, было делом крайне неблагодарным. — Но, Айзава-сенсей, может быть, все-таки... — начал было очкарик, поднимая руку, но его тут же прервали. Волосы Айзавы, которым не мешала сдерживающая повязка, вдруг взметнулись вверх, победив гравитацию, а его радужки залились ярко-красным светом — сработала его причуда. — Извините... — мгновенно сдался Иида, опуская руку на парту. Его лицо на миг исказилось выражением искренней озабоченности и печали, но уже через секунду вернулось к привычной, сдержанной маске. Подземный Герой тихо, почти неслышно выдохнул и так же бесшумно подошел к учительскому столу. Его взгляд вновь, но на сей раз более медленно и вдумчиво, скользнул по рядам учеников. Он задерживался на каждом чуть дольше, хмурясь, когда замечал на ком-то повязки, пластыри или синяки. Не упустил он из виду и Изуку, который сидел, стараясь держаться как можно прямее, несмотря на ноющую боль, с пластырями на подбородке и неприкрытыми ссадинами на лбу и щеках. Взгляд Айзавы стал жестче, когда он остановился на нем, отчего Мидория невольно откинулся на спинку стула, инстинктивно пытаясь уклониться от этого почти физического, испепеляющего внимания. Раньше, когда он смотрел на Айзаву со стороны, с позиции линчевателя, этот взгляд не казался ему столь пугающим. Теперь же, будучи его учеником, Изуку почувствовал всю его тяжесть. Закончив молчаливый осмотр, Сотриголовый обратился ко всему классу. — Очень надеюсь, что у вас либо вообще нет травм, либо они носят максимально незначительный характер, — он нарочито выделил слово «максимально», на мгновение задержав взгляд на Изуку и на рыжем парне с повязкой из бинтов на голове. — Как вы, должно быть, знаете, в мае в UA традиционно проводится Спортивный фестиваль. — Айзава начал говорить на выдохе, экономя силы. — Несмотря на недавний инцидент, фестиваль состоится в запланированные сроки. Хочу заверить вас, что на этот раз меры безопасности будут беспрецедентными: герои будут дежурить на трибунах, у входов, на самой арене и других ключевых точках. Охрана усилена многократно. У злодеев не будет ни единого шанса повторить свою вылазку. — По аудитории пронесся встревоженный шепот, который мгновенно стих, как только Айзава продолжил. — После фестиваля наиболее отличившиеся получат приглашения на стажировки к профессионалам. Подробнее я расскажу об этом, когда придет время. Также не стоит забывать, что те, кто не покажут достойных результатов в испытаниях фестиваля, могут быть перераспределены в другие, менее престижные классы, а их места займут более перспективные студенты. — Айзава сделал паузу, подходя к выходу из класса, и, уже почти выходя, бросил через плечо: — Участвуют все. Без исключений. Изуку обреченно вздохнул, закатив глаза к потолку. Мысль о публичном выступлении вызывала у него глухое раздражение. — С этого дня мы начинаем усиленные тренировки, чтобы подготовить вас к этому событию, — голос Айзавы вернул его к реальности. — Берите свою спортивную форму и строитесь на площадке Бета-2 через десять минут. С этими словами Сотриголова уткнулся лицом в свой шарф и, толкнув массивную дверь ногой, вышел из класса, оставив студентов наедине с полученной информацией. Прошло несколько долгих, растерянных секунд, прежде чем щенки пришли в себя и, поднявшись со своих мест, устремились к выходам, направляясь к раздевалкам быстрым шагом, а кто-то и бегом. Айзава с самого начала славился своей способностью выдавать информацию быстро, четко и без лишних эмоций, после чего так же стремительно исчезать, но привыкнуть к этому темпу было практически невозможно. Сам Изуку не мог похвастаться быстрой реакцией в данный момент, и лишь когда большинство одноклассников уже двинулись к дверям, он поднялся с места. Резкий подъем спровоцировал приступ головокружения — в глазах потемнело, и перед ними заплясали разноцветные точки, явление, давно его не беспокоившее. Однако это не заставило его остановиться; он лишь слегка задел бедром угол чьего-то стола, продолжая двигаться вперед, увлекаемый общим потоком.

***

Мужская раздевалка встретила его грохотом металлических дверок шкафчиков, гулом возбужденных голосов. Воздух был наполнен энергией предвкушения, смешанной с легким нервным напряжением. Переодеваться нужно было быстро, оперативно, без лишних слов, но даже эта спешка не смогла уберечь Изуку от тяжелых, любопытных взглядов, которые, словно щупальца, цеплялись к нему со всех сторон. Мидория, чьи чувства были заточены улицей до бритвенной остроты, замечал каждый такой взгляд, каждый украдкой брошенный в его сторону взор. Они жгли его кожу, вызывая глухое, ядовитое раздражение. Ему до мозга костей не нравилось, когда его разглядывали, когда глаза окружающих, словно скальпели, вскрывали его раны, его синяки, его немощь. В такие моменты он чувствовал себя не грозным линчевателем, а беззащитным, загнанным в угол котенком, выставленным на всеобщее обозрение. Это раздражало, злило, заставляло внутренне сжиматься, но внешне Мидория делал вид, что абсолютно ничего не замечает, что он — просто часть интерьера. Он старался переодеться в спортивную форму максимально быстро, насколько это позволяло его ноющее, протестующее против каждого движения тело. Единственным желанием было поскорее вырваться из этого душного, давящего пространства, полного чужих глаз и громких, не относящихся к нему разговоров. Спустя примерно две минуты после прибытия он буквально вынырнул из раздевалки, словно утопающий, достигший наконец жизненно необходимого глотка воздуха. Давящее ощущение в груди немного ослабло, и он, стараясь не привлекать к себе внимания, короткими, но уверенными шагами направился к указанной площадке Бета-2. Часть его одноклассников уже стояла стройной шеренгой перед фигурой Айзавы, закутанного в свой шарф, поэтому найти нужное место не составило труда. Мысленно он отметил про себя, что запутаться в бесконечных, похожих друг на друга как близнецы коридорах и площадках UA было проще простого, и в такой ситуации даже знание в лицо своих одноклассников становилось полезным ориентиром. Эта практичная мысль неожиданно напомнила ему о другом. В тот самый первый учебный день, в кабинете директора Незу, ему вместе с формой выдали некий планшет. Куда он его дел? Мидория смутно припоминал, что почти не заглядывал в него, но был почти уверен, что там должна была быть детальная карта всей академии. Определенно, следовало разыскать этот планшет и как следует изучить это место, на обустройство которого, без сомнения, не поскупились. Вскоре подтянулись и остальные, кое-кто буквально в последние секунды, запыхавшись. Все выстроились в ровную, напряженную шеренгу. Сотриголова медленно прошелся по строю своим пронзительным, усталым взглядом, беззвучно пересчитывая каждого, словно проверяя, не потерялся ли кто-нибудь по дороге. — Что ж, — начал он, и его хриплый голос прозвучал на удивление громко в наступившей тишине. — Приступаем к разминке. Базовые, легкие упражнения на все группы мышц, затем — бег в среднем темпе по периметру площадки. На все про все — десять минут. После возвращаемся сюда. Основная задача на сегодня — отработать преодоление дистанции с препятствиями на скорость, а затем, — он сделал паузу, чтобы убедиться, что все слушают, — применить базовые приемы рукопашного боя в парных спаррингах. Айзава бросил на своих учеников разочарованный взгляд, заметив растерянность на некоторых лицах. — Ваша цель — не просто драться. Ваша цель — думать. Придумать на ходу, импровизировать. Создать свой, пусть и сырой, боевой прием и попытаться применить его против реального, сопротивляющегося противника. С этими словами Подземный Герой дал отмашку к началу и, тяжело вздохнув, отошел в тень, словно растворяясь в ней, чтобы наблюдать со стороны. Мидория устало, почти безнадежно простонал про себя, наблюдая, как щенки с воодушевлением, которое он уже давно утратил, приступают к разминке. Ему тоже следовало начать, но где же было взять мотивацию? Она не лежала в кармане, как ключи, и не вырастала на деревьях. Единственным стимулом могла бы стать тарелка горячей еды, но и ее на горизонте не предвиделось.

***

В течение всего урока самочувствие Изуку неуклонно ухудшалось, словно кто-то медленно, но верно выкручивал невидимый регулятор его жизненных сил. Во время разминки каждое прикосновение к огромным, цветущим всеми оттенками синего и лилового синякам на бедрах вызывало приступ острой, пронзительной боли. Во время бега в горле вначале появился неприятный медный привкус, а вскоре его сдавили знакомые, предательские спазмы, грозящие перейти в рвотные позывы. Голова раскалывалась с новой силой, будто ее сжимали в тисках, пытаясь выдавить мозг наружу. Когда же начались парные спарринги, ноги окончательно перестали слушаться, превратившись в ватные, непослушные столбы. Окружающий мир поплыл, начал двоиться в глазах. Тело отказывалось подчиняться простейшим командам, движения становились заторможенными, неуклюжими. И вот, в самый неподходящий момент, земля ушла из-под ног окончательно. Пытаясь сохранить остатки достоинства и не рухнуть на пол посреди урока, Изуку как можно естественнее, делая вид, что просто ищет опору, прислонился к ближайшей холодной, шершавой стене. Виски пульсировали с такой силой, будто в них вбивали раскаленные гвозди — быстро, методично и безжалостно. Урок подошел к концу так же внезапно, как и начался. Изуку не услышал финального свистка, не заметил, как Айзава коротким кивком отпустил измученных, но довольных студентов. Он не видел и не слышал, как тот же Айзава, двигаясь с кошачьей бесшумностью, приблизился к нему, отбросив на мгновение свою маску отстраненности. — Мидория, — его голос прозвучал прямо над ухом, и Изуку вздрогнул, лишь сейчас осознав присутствие учителя. Герой произносил его фамилию с какой-то особой, уставшей интонацией, которую Изуку стал замечать лишь в последнее время, с тех пор как сам оказался по эту сторону баррикад. — Пошли, — коротко скомандовал Айзава на вдохе, и прежде чем Изуку успел что-либо понять, он почувствовал, как чья-то сильная рука, заключённая в гипс, грубовато, но без излишней жестокости поднимает его, разворачивает и толкает перед собой в направлении выхода. В следующее мгновение знакомый белый шарф, словно живой удав, обвил его торс, лишая возможности сбежать. Это был превентивный захват, рассчитанный на непредсказуемость линчевателя. — Эй, что ты делаешь?! — попытался возмутиться Изуку, пытаясь вырваться из цепких петель, но его силы были на исходе. В глазах вновь потемнело, мир поплыл. — Веду тебя к Исцеляющей Девочке, — голос Айзавы был спокоен и не допускал возражений. — Ты явно находишься далеко не в лучшей форме, чтобы это игнорировать. —Зачем?! Мне не нужна помощь какого-то героя! — продолжал упрямиться Мидория, но его попытки сопротивления были жалкими и беспомощными. Будь он в нормальном состоянии, он бы уже давно нашел лазейку, чтобы улизнуть. Но сейчас его тело предательски слабело с каждой секундой. Прошло всего несколько минут, как Изуку, исчерпав последние капли энергии, прекратил бесполезные попытки вырваться. Он теперь лишь покорно, почти безвольно плелся за Айзавой, его ноги еле волочились по полу, словно он был зомби, восставшим из мертвых лишь для того, чтобы снова умереть. Желудок, пустой и скрученный в тугой узел, отчаянно заурчал, требуя хоть крошки хлеба, хоть глотка воды. Герой несомненно услышал этот предательский звук, и, хотя внешне не подал виду, Изуку почувствовал на себе его тяжелый, оценивающий взгляд. Возникло жгучее, унизительное желание сжаться в комок, провалиться сквозь землю, исчезнуть. Коридоры академии к этому времени практически опустели. Видимо, Мидория пропустил не только конец урока, но и звонок на следующий. Его состояние было настолько плачевным, что время текло для него искаженно, то растягиваясь, то сжимаясь. — Мидория, — Айзава нарушил молчание, немного сбавив шаг, хотя их движение и так напоминало похоронную процессию. — Неважно, кем ты себя считаешь — линчевателем или кем-то еще. Забрасывать заботу о собственном здоровье — верх глупости. — Айзава устало вздохнул, его взгляд скользнул по макушке Изуку, где зеленые пряди смешивались с черными. — Если в следующий раз почувствуешь, что тебе становится плохо — не молчи. Скажи. Сразу. — Обязательно, — фыркнул Изуку с самой язвительной усмешкой, на какую только был способен в его состоянии. Разговоры, как это ни парадоксально, отвлекали и даже немного облегчали его участь. — Да, обязательно, — парировал Айзава, и в его голосе прозвучала не привычная усталость, а что-то похожее на железную, непоколебимую уверенность. Изуку недовольно покосился на мужчину, который продолжал выполнять роль его конвоира. —Это был не вопрос, — уточнил он, чувствуя, как нарастает раздражение. — Я знаю, — последовал спокойный, почти отрешенный ответ. Айзава остановился перед дверью, на которой висела аккуратная табличка «Медпункт». Изуку автоматически остановился рядом. Мысли снова побежали вкривь и вкось, а его глаза уставились на идеально гладкий, отполированный до блеска пол, словно в его узорах можно было найти ответы на все вопросы. Сотриголова мягко, но настойчиво подтолкнул его вперед. Изуку, почти на автомате, надавил на ручку, и дверь подалась внутрь. — Шузенджи, — начал Айзава, не дожидаясь, пока дверь откроется полностью. Его голос прозвучал громко и четко, нарушая тишину медпункта. — У меня для тебя одна больная проблема. В прямом смысле этого слова.